Писано в Казани

— Это болезни, — сказал он.

— Что?

— Тетрадь. — Лекарь показал. — Это я пишу, кто болен. Имя. Где живёт. Чем болен. Чем лечил. Сколько дал. — Он подумал. — По-латыни название болезни. По-польски имя, как они сами говорят. По-русски — место, чтобы найти. Числа — сколько дал.

— Чего дал?

Лекарь помолчал.

— Лекарства, — сказал он.

— Чьи лекарства? — спросил Пасынков.

Лекарь посмотрел на полки в соседней горнице, через открытую дверь.

— Государевы, — сказал он. — Мне их выдали из Аптекарского приказа. Для воеводы. Для воеводского двора. Для ратных людей, если поранятся. — Он помолчал. — Полону не велено. Полону лекарь не положен. Их хозяева должны лечить, кому роздали. Хозяева не лечат. У хозяина своих детей десять, будет он полоняничьего лечить. — Лекарь сложил руки за спиной. — Я брал из государева запаса. Немного. Это кража. Пишите.

Ершов посмотрел на Пасынкова. Пасынков смотрел на лекаря.

— Сколько брал?

— Там написано, — лекарь кивнул на тетрадь. — Каждый раз. Я пишу всё.

Пасынков взял у Ершова тетрадь, полистал ещё раз. Остановился. Показал пальцем на одну строку.

— Это что?

Лекарь наклонился, прочёл.

— Ребёнок, — сказал он. — В кожевенной. У Марыни. Кашель. Плохой кашель. Я думал — умрёт. Не умер. — Он выпрямился. — Вчера я был там. Вы, наверно, знаете. Ваш человек стоял под окном. — Он посмотрел на Ершова. — Вы громко стоите, господин подьячий. Под окном лужа.

Ершов ничего не сказал.

— Кто тебе сказал про ребёнка? — спросил Пасынков.

— Пани Ганна, — сказал лекарь. — У Кондратьевой. Она знает, кто болен. Они ей говорят. Она одна из них по-русски пишет и одна ходит по городу с хозяйкиными делами. Она мне говорит: там болен, там болен. Я иду. — Он помолчал. — Она мне не платит. И они мне не платят. Марыня мне вчера давала крестик, серебряный. Я не взял. — Он подумал. — Это тоже пишите. Что не взял.

Пасынков долго молчал. Потом взял пачку немецких писем.

— А это?

— Брату. В Данциг. — Лекарь посмотрел на письма. — Он аптекарь. Я ему пишу, чего у нас нет, а роспись посылаю в Аптекарский приказ. Что купят — приходит через Архангельский город, с голландскими и гамбургскими кораблями. В приказе про мои письма знают. Можете спросить.

— Спрошу, — сказал Пасынков. Он развязал пачку, вынул верхнее письмо, развернул. — По-немецки я не читаю. Что тут?

— Что у вас холодно, — сказал лекарь. — Что дрова дорогие. Что мне нужен ревень и шафран. — Он подумал. — И что здешний воевода стал здоровее, потому что ест редьку по моему совету. Я этим горжусь. Я всем это пишу.

Пасынков посмотрел на него. Ершов тоже. Лекарь не понял, почему на него так смотрят.

— Редьку, — повторил Пасынков.

— Редьку, — сказал лекарь. — Raphanus. Очень хорошо от желчи.

Пасынков сложил письмо. Сложил остальные. Завязал пачку и сунул под мышку. Книгу и тетрадь он отдал Ершову.

— Это у меня полежит, — сказал он про письма. — А это перепиши, — сказал он Ершову про тетрадь. — Всё. Кто где живёт, кто болен. — Он повернулся к лекарю. — А ты по-польски читаешь.

— Читаю.

— Будешь мне читать, — сказал Пасынков. — Что дам. — Он помолчал. — Про лекарский запас я пока писать не буду.

Лекарь посмотрел на него долго.

— Пока, — сказал он.

— Пока, — согласился Пасынков.

На крыльце Ибрагим сидел на ступеньке и дышал.

— Ну? — спросил он.

Ершов не ответил. Он смотрел, как Пасынков идёт через двор, к приказной избе, с немецкими письмами под мышкой.

— Он его взял, — сказал Ершов. — Не в клеть. Так взял. Теперь он у него читать будет.

— А за что взял?

— За то, что лечил.

Ибрагим подумал.

— Хорошо лечит? — спросил он.

— Ребёнок не умер.

— Ну, значит, хорошо, — сказал Ибрагим. — А то бы не взяли. Плохих не берут, их гонят.

Пасынков, уже у двери приказной избы, обернулся.

— Ершов, — крикнул он через двор. — Ты в тетрадь смотри внимательно. Там, где пани Ганна. Сколько раз она ему говорила — и про кого. — Он подумал. — Она одна из них ходит по городу. Он сам сказал.

И ушёл в избу.

Вечером, когда Ершов садился переписывать тетрадь, лекарь пришёл к Акулине. Сам, без стрельца, без фонаря, в своём длинном плаще. Акулина, увидев его, перекрестилась.

— Господин подьячий, — сказал лекарь с порога. — Я не про тетрадь. — Он посмотрел на правую руку Ершова, ту, что с ожогом, которую Ершов держал на столе. — Я давно хотел сказать. Вы руку чем мажете?

Ершов посмотрел на руку.

— Гусиным салом.

— Плохо мажете, — сказал лекарь. — Неровно. И мало. Кожа тянет, поэтому вы пишете крупно. — Он помолчал. — Салом мазать надо ровно. И пальцы разминать. Тогда, может, опять будете писать мельче. — Он поклонился Акулине. — Гусиного сала, хозяйка, у вас нет. Я по запаху слышу. Купите.

— Это я сама знаю, что купить, — сказала Акулина.

Лекарь ушёл. Акулина долго смотрела на дверь.

— Немец, — сказала она. — А по запаху слышит, чего у меня нет. — Она подумала. — Гусиное сало нынче почём, не знаешь?

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Под титлом

Суханова Пасынков позвал сам. Ершов его не советовал, Ершов про него даже не вспомнил. Пасынков сказал, что дьяк ему назвал Суханова как человека, который сорок лет в Казани пишет за людей и знает, кто как пишет.

— Сорок не сорок, — сказал Суханов, садясь на лавку перед столом и ставя рядом свою медную чернильницу, хотя писать его не звали. — Тридцать два. С Филиппова поста тридцать три будет.

— Ты казанские руки знаешь? — спросил Пасынков.

— Руки знаю, — сказал Суханов. — Кто как буквы ставит. Кто как считает. — Он подумал. — Кто как врёт, тоже знаю, только это не по руке, это по лицу.

Пасынков положил перед ним список с польского письма.

Суханов посмотрел на лист, не трогая. Посмотрел долго, как смотрят на чужую лошадь, когда покупать не собираются.

— Я по-польски не читаю, — сказал он.

— Не надо читать. Смотри. — Пасынков помолчал. — Подлинника нет. Это московский список. Списан с польского знак в знак.

— Тогда руку я тебе не назову, — сказал Суханов. — Чья рука была, в Москве осталась. Тут только то видно, что переписчик сохранил.

— Числа сохранил. Как стояли. Переписчику велено было не переводить.

Суханов достал из-за пазухи очки, круглые, в медной оправе, одно стекло с трещиной, надел, и стал смотреть, наклонившись, водя носом над строчками, как собака по следу.

Ершов тоже наклонился. Он видел эти числа и раньше, в первый день, и видел, как на них показывала Ганна, но смотрел тогда на Ганну, а не на числа. Числа стояли в польских строках, как русские слова среди чужих: буквы под титлом.

— Тут вот, — сказал Суханов. — Про порох. Столько-то пудов. — Он показал, не касаясь. — Про хлеб — столько-то четвертей. Про кожи — столько-то сороков. — Он повёл пальцем дальше. — А до соли дошёл — и сколько пудов написал, и почём пуд, и сколько за всю соль выходит. Пять алтын две деньги серебром с пуда. И итог. — Он поднял голову. — Сложил. Не поленился.

— Ну и что?

— А то, что для письма последнего не надо, — сказал Суханов. — Сколько соли на струге — надо. Куда пошла — надо. Почём её продавали и сколько за весь привоз взяли — не надо. Это ему, кому писано, ни к чему. Приказный написал бы, сколько пошло и куда. А этот цену приписал.

— Алтынами с деньгами, — сказал Пасынков.

— Алтынами с деньгами и в приказах пишут, — сказал Суханов. — Не в алтынах дело. — Он снял очки. — Он всякий пуд сразу в деньги переводит. Про порох не перевёл — порох он не продаёт. Про хлеб не перевёл. А про соль — рука сама дописала. Так человек считает, который соль покупает и продаёт. Каждый день. Он и не думал. Пуд без цены у него не пуд.

Пасынков долго смотрел на лист. Потом на Ершова.

— Соляной, — сказал он.

— Или возле соляных сидит, — сказал Суханов. — Приказчик. Ярыжка, который на весах стоит. Баба, которая книгу ведёт.

Ершов молчал.

— Солью на Бакалде торгуют сколько дворов? — спросил Пасынков у Суханова.

Суханов посчитал на пальцах, шевеля губами.

— Своих, казанских, шесть, — сказал он. — Кондратьева, Рыжов — Рыжов, правда, больше возит, чем торгует, — Сабуровы, Мясниковы, Гладышев, Ахмет Юнусов, тот татарин. И приезжие, весной. Приезжие в счёт не идут, они к зиме уезжают.

— Кто из шести по-польски пишет?

Суханов посмотрел на него снизу вверх, поверх сложенных очков.

— Из шести — никто, — сказал он. — Из шести двое и по-русски не пишут, за них приказчики. — Он помолчал. — А у Кондратьевой полонянка пишет. Это все знают.

— Все знают, — повторил Пасынков.

— Все, — сказал Суханов. — Весной Кондратьева с ней в Гостином ряду ходила, показывала, как в лавку за бумагой. Хвасталась. — Он подумал. — Не хвасталась. Показывала. Кондратьева не хвастается. Она говорит: вот, у меня пишет. И всё.

Пасынков записал. Ершов видел, что он пишет: одно слово, короткое.

— Значит, Кондратьева, — сказал Пасынков. Не Суханову. Себе.

— Кондратьева по-польски не пишет, — сказал Ершов.

Пасынков посмотрел на него.

— Я не сказал, что пишет.

— Ты сказал «значит, Кондратьева». — Ершов помолчал. — Счёт её. Это может быть. Пуд с ценой, с итогом — это может быть её счёт. Но по-польски она не пишет. Значит, не она писала. Писал тот, кто пишет для неё. Кто её счёт с её голоса знает.

— А с её голоса — по её велению?

— Этого я не знаю.

— И я не знаю, — сказал Пасынков. — Вот и узнаем. — Он повернулся к Суханову. — Что тебе за труды?

Суханов подумал.

— Алтын, — сказал он. — За смотрение.

— Ты смотрел четверть часа.

— Я смотрел тридцать два года, — сказал Суханов. — А четверть часа — это я вспоминал.

Пасынков дал ему алтын. Суханов взял, попробовал на зуб, медь, вздохнул, сунул за щёку и поклонился. У двери он обернулся.

— А только я тебе вот что скажу, московский, — сказал он. — Пуд в деньги на Бакалде всякий переводит, кто с соляными год потёрся. Ярыжка, грузчик, мальчишка. У Кондратьевой и Тихон так считает. И полонянка, раз пишет за неё. И я так считаю, когда про соль. — Он подумал. — Не алтыны её выдали. Лишний счёт. Это Бакалда. Ты Бакалду не посадишь.

И ушёл.

Ганну привели к вечеру, опять с Тихоном, но без Аграфены. Тихон сказал, что хозяйка ушла к соляному приказчику Сабуровых, считаться за осенний привоз, и велела передать: если московскому её работница нужна, пусть берёт, а если нужна она сама, пусть идёт к ней, а не зовёт, как девку.

Пасынков выслушал это без выражения.

Ганна стояла посреди избы, как в прошлый раз, в Аграфенином шугае. Пасынков положил перед ней на стол два листа: список с польского письма и лист из Аграфениной книги, тот, что он взял у Кондратьевой в пятницу, — счёт за весенний привоз соли, Ганниной рукой.

— Это ты писала? — Он показал на книжный лист.

— Я.

— Как пуд писала?

Ганна посмотрела на лист.

— Как хозяйка велит, — сказала она. — Сколько пудов. Почём пуд — пять алтын две деньги серебром. И что за весь привоз выходит. — Она помолчала. — Хозяйка говорит: пуд без цены не пиши. Пуд без цены — не счёт, а мешок.

— А в польском письме как?

Ганна посмотрела на список. Долго. Потом подняла глаза.

— Так же, — сказала она.

В избе стало тихо. Дьяк у окна перестал скрипеть пером. Ершов смотрел на Ганну.

— Так же, — повторил Пасынков.

— Так же, — сказала Ганна. — Пан Суханов, должно быть, вам сказал. Он сегодня у ворот хозяйкиных стоял, у Тихона спрашивал, почём хозяйка весной соль отдавала и сколько за весь привоз взяла. — Она чуть пожала плечами. — Ему Тихон сказал. Пять алтын две деньги серебром. И итог сказал.