Трактир «Последний Фонарь»

Он резко распахнул свою кожаную папку, вытащил плотный лист гербовой бумаги и обмакнул перо в чернильницу-непроливайку, пристегнутую к поясу:

— Условие первое: магический контур блокируется полностью. Вы не имеете права прикасаться к распределительному камню, сбивать пломбы или пытаться подключить к нему бытовые приборы. Условие второе: бытовой очаг в кухне будет переведен на автономный дровяной режим под вашу личную ответственность. Если от него пойдет хоть малейший фон в сторону тракта — станция закрывается в течение часа. И третье: любое нарушение безопасности, любая авария на вашем участке физической дороги, и окно реабилитации аннулируется немедленно. Земля и имущество отойдут короне без суда.

— Я согласна, — не колеблясь ни секунды, ответила я.

— Не спешите. — Рейнар поднял на меня тяжелый взгляд. — Подумайте еще раз. Если вы сдадите ключи сейчас, вы уйдете свободной женщиной, пусть и без гроша. Если вы подпишете протокол реабилитации и провалите его через девяносто дней, вы останетесь государственной должницей. Закон о недоимках суров: вас отправят на казенные рудники отрабатывать долг.

Холодок пробежал по спине. Рудники. Перспектива не из радужных. Но сдаться без боя, отдать трактир, который только что стал моим единственным якорем в этой реальности? Пойти по миру нищенкой? Нет. Ни за что.

— Давайте перо, господин инспектор.

Рейнар молча протянул мне костяную ручку. Я взяла ее — пальцы были холодными, но твердыми — и поставила внизу листа четкую, размашистую подпись: «Анна Торн». Буквы легли ровно, без единого росчерка сомнения.

— Протокол вступил в силу, — инспектор забрал лист, посыпал его кварцевым песком и убрал в папку. — Теперь покажите мне камень. Нужно поставить пломбу.

Я молча развернулась и повела его в святилище трактира — на кухню.

Мара при виде рослого мужчины в черной инспекторской форме сжалась в комок у разделочного стола, испуганно прижимая к груди мокрое полотенце. Том, стоявший у дверей с топором в руке, опустил глаза в пол и затаил дыхание.

— Мара, Том, всё в порядке, — негромко сказала я, давая им понять, что паники не будет. — Инспектор проводит процедуру изоляции узла.

Рейнар даже не взглянул на слуг. Его внимание было полностью приковано к исполинскому зеву мертвого очага.

Он подошел ближе, опустился на одно колено прямо на влажные каменные плиты, не заботясь о чистоте своего дорогого кожаного колета, и вгляделся в массивный серый валун, вмурованный в основание кладки.

Камень вел себя беспокойно. Высеченные на его гранях клиновидные руны тускло мерцали грязным серо-фиолетовым светом. Воздух над ним дрожал, и тонкий писк, похожий на звон натянутой струны, сверлил барабанные перепонки.

Рейнар снял перчатку. Его ладонь оказалась широкой, с темными жесткими ногтями, отдаленно напоминающими когти, и замысловатым узором чешуйчатых линий на тыльной стороне кисти. Он медленно протянул руку к камню, не касаясь его поверхности примерно на ширину ладони.

Воздух в кухне мгновенно раскалился.

Из пальцев инспектора ударили тонкие, золотисто-багровые нити чистой, концентрированной силы. Драконья магия не была мягкой — она давила всей мощью первобытного пламени. Руны на камне взвыли, попытались вспыхнуть ярче, но яростная золотая сеть Рейнара буквально вдавила их обратно в породу, сминая и гася чужое сопротивление.

Я видела, чего это ему стоило. На висках дракона вздулись толстые вены, челюсти сжались так, что заходили желваки, а по шее скользнула капля пота. Это не было легким взмахом волшебной палочки из детских сказок. Это была тяжелая, изнурительная борьба с взбесившейся энергией. Его сила могла лишь временно сковать и прижать нестабильный поток, но не починить сломанный механизм.

С глухим металлическим щелчком фиолетовое свечение в камне погасло окончательно. Валун стал просто мертвым серым куском гранита.

Рейнар выдохнул — тяжело, с хрипом, словно поднял на плечи мельничный жернов. Не теряя времени, он достал из поясной сумки тяжелую свинцовую плашку, приложил ее к центральной руне камня и сжал в кулаке. Металл потек под его пальцами, как теплый воск, запечатывая узел и принимая оттиск королевского герба с короной и скрещенными мечами.

— Магистральный контур изолирован, — глухо произнес он, поднимаясь на ноги и надевая перчатку обратно. Голос его звучал глуше прежнего, в движениях появилась усталость, которую он тщательно пытался скрыть. — Энергия больше не поступает на станцию. Физическая дорога открыта для гужевого и пешего транспорта.

— Спасибо, господин инспектор, — сказала я.

Он повернулся ко мне, собираясь что-то ответить — вероятно, очередное формальное напоминание о сроках, — но внезапно замер.

Его взгляд снова упал на запечатанный валун. Точнее, на тонкую трещину, бежавшую от основания камня наискось, рассекая две нижние рунические дорожки.

Рейнар нахмурился. Он снова наклонился, коснулся кончиками пальцев в перчатке скола и провел по нему, счищая серый налет.

— Что-то не так? — насторожилась я, подходя ближе.

Инспектор не ответил сразу. Он разглядывал край разлома с пугающей сосредоточенностью.

— Этот камень распределял поток почти сорок лет, — медленно, словно рассуждая вслух, произнес он. — Когда рунная порода разрушается от старости или перегрузки, она трескается радиально, от центра к краям. Как пересохшая глина.

Он поднял палец, испачканный в странном белесом порошке, растер его между подушечками и поднес к лицу, втягивая воздух ноздрями:

— Здесь разлом ровный. Срез идет под углом в тридцать градусов, строго поперек несущего силового канала. Поток не просто захлебнулся от усталости узла. Его словно... вывернуло наружу из-за внутреннего сопротивления.

Я затаила дыхание: — Хотите сказать, его повредили специально?

Рейнар резко поднял голову. Янтарные глаза полоснули по мне холодным предупреждающим светом, и вся его недавняя минутная слабость исчезла без следа. Профессиональная броня захлопнулась наглухо.

— Я говорю лишь то, что вижу, госпожа Торн: повреждение не похоже на обычный износ. Все остальное — домыслы, не входящие в протокол закрытия. Причины неисправности установит официальная комиссия, если станция доживет до повторной проверки.

Он резко выпрямился, оправил колет и зашагал к выходу из кухни, бросив через плечо: — У вас есть девяносто дней. Ни часом больше. Используйте их с умом, хозяйка. В следующий раз я приеду сюда не с протоколом реабилитации, а с конвоем для должников.

Через минуту тяжелая входная дверь захлопнулась, за окном простучали копыта вороного жеребца, и стук их быстро растаял в тумане.

На кухне воцарилась тишина.

Мара шумно перевела дух и опустилась на скамью, прижимая ладони к пылающим щекам: — Пресвятые заступники... Уехал. Не запечатал дом... Анна, милая, как же вы с ним так говорили? Ведь дракон же, чиновник королевский! У меня аж поджилками затрясло...

Том молча поставил топор в угол и посмотрел на меня.

Я подошла к очагу и посмотрела на серый валун со свинцовой бломбой.

Официальный шанс был получен. Мы не были закрыты, нас не вышвырнули на улицу, а дорога за окном, пусть и лишенная магии, оставалась дорогой.

Но слова Рейнара звенели в ушах тревожным набатом. «Повреждение не похоже на обычный износ». Прежняя хозяйка погибла не от несчастного случая. Что-то или кто-то сломал этот камень намеренно.

Глава 3

Утро встретило меня мелкой водяной пылью, бившей в узкие стрельчатые окна, и гулким, размеренным стуком капель на втором этаже.

Кап. Пауза. Кап.

Звук доносился откуда-то из глубины коридора, отдаваясь в висках тупым эхом вчерашней головной боли. Я лежала на узком топчане в каморке за конторкой, укрытая тяжелым, колючим шерстяным одеялом, и смотрела в бревенчатый потолок. Мышцы гудели после вчерашней уборки кухни, пальцы саднили, а ладони казались сухими и чужими.

Но времени жалеть себя не было. Вчера старший инспектор Рейнар запечатал магический узел, превратив «Последний Фонарь» из узловой имперской станции в глухой придорожный сарай. У меня оставалось восемьдесят девять дней, непогашенный долг в двенадцать золотых крон и жестяная шкатулка, в которой лежало все мое состояние.

Я села, спустив босые ноги на ледяные доски пола, и поежилась. Нужно было вставать и смотреть правде в лицо.

На втором этаже действительно текла крыша. В длинном темном коридоре, пропахшем сыростью и старой пылью, стояло медное ведро, до половины наполненное мутной дождевой водой. Вода сочилась с потолочной балки, где дранка прогнила до черноты.

Я прошла вдоль ряда дверей. Всего наверху было восемь комнат для постояльцев. Я открывала их одну за другой, и с каждым поворотом тяжелого бронзового ключа надежда на легкий старт таяла, как весенний наст.

В первой комнате перекосило оконную раму — сквозь щель в палец толщиной надуло бурый сухой лист и мокрый сор. В третьей треснул глиняный дымоход малой печурки, и комната закоптилась так, что стены казались покрытыми бархатной сажей. В пятой и шестой стояли голые остовы кроватей без тюфяков, а воздух был таким затхлым, словно туда не заходили года три.

Только две комнаты — четвертая и седьмая, выходившие окнами на южную сторону, в сторону двора, — выглядели пригодно для жилья. Там были целы стекла, добротные дубовые кровати пахли сухим деревом, а печные заслонки закрывались плотно, без металлического скрежета.

— Хозяйка? — снизу послышался робкий голос Мары. — Вы встали уже?

Я спустилась в общий зал. На кухне уже приятно потрескивали сухие сосновые поленья в малой плите, а в воздухе витал слабый, но такой родной запах подсушенных ржаных корок. Мара стояла у разделочного стола с кувшином молока, а Том сидел на низкой скамье у порога, чиня кожаный ремень от упряжи.

Оба замерли, глядя на меня со смесью тревоги и глухого ожидания. Они ждали приговора. Любой нормальный хозяин на моем месте, оставшись без дохода и магического тракта, первым делом выставил бы лишние рты за ворота.

Я молча подошла к стойке, достала из нижнего ящика жестяную шкатулку, открыла крышку и высыпала ее содержимое прямо на чисто выскобленную столешницу.

Монеты глухо звякнули. Две тяжелые золотые кроны и четырнадцать серебряных монет.

Мара сглотнула и нервно прижала руки к переднику. Том застыл с шилом в руке, не поднимая глаз от своего сапога.

— Вот все, что у нас есть, — спокойно сказала я, глядя на них обоих. — До вчерашнего дня трактир кормил дорожный сбор и проезжие обозы, шедшие на рунной тяге. Магии больше нет. Рейнар наложил пломбу. Дорога открыта только для тех, кто едет на собственных конях или идет пешком. А через три месяца приедет коронный пристав и либо заберет двенадцать золотых, либо арестует трактир.

— Анна... — тихо, с надрывом выдохнула Мара. — Да разве ж на одних пеших соберешь столько? Это ж... это конец. Надо вещи связывать, пока холода не ударили. У меня в нижнем посаде сестра двоюродная живет, может, пустит к себе в пристройку... А Тома куда? Парню и податься некуда, сирота ведь.

Том только крепче сжал кулаки, побелев костяшками пальцев, но промолчал.

— Никто никуда не пойдет, если сам того не захочет, — отрезала я, понизив голос, но вложив в каждое слово максимум уверенности. — Но я не стану врать вам и обещать золотые горы. Бесплатной работы я от вас тоже не требую. Поэтому слушайте мои условия.

Мара подняла на меня заплаканные глаза. Том насторожился.

— Мы остаемся командой. До тех пор, пока в доме есть мука и дрова, стол для вас общий, кров — бесплатный. Каждую субботу Том получает по три серебряных за тяжелую работу во дворе и починку. Мара — по четыре серебряных за кухню и стирку. Если пойдет первая выручка от постояльцев, к этим деньгам я добавлю долю с каждого занятого номера. Но если мы сдадимся прямо сейчас, через неделю эти две кроны кончатся, и мы все трое пойдем по миру с пустыми руками. Решайте. Если кто-то хочет уйти — я отдам расчет за прошлую неделю прямо сейчас, серебром.

Я пододвинула три серебряные монеты на край стола.

За окном шелестел промозглый осенний дождь, а в кухонной топке гудел огонь.

Том медленно поднялся со скамьи. Он был нескладным, широким в кости юношей с простым, обветренным лицом и цепким крестьянским взглядом. Он подошел к стойке, посмотрел на серебро, потом перевел взгляд на меня: — Крышу в северном крыле латать надо. Если дранку не заменить до заморозков, балка рухнет. Я вчера в сарае старый смоленый холст нашел и полдюжины сухих дубовых досок. За день управлюсь, если подсобит кто подержать.

Он не взял монеты. Он просто отодвинул их обратно к кучке золота.

Мара всхлипнула, на этот раз с облегчением, и торопливо вытерла глаза углом чепца: — Куда ж я от тебя уйду, девка... Ты ж после удара едва на ногах стоишь, а командуешь, как сотник на параде. Печь на кухне тянет хорошо, если только сырую осину не совать. Закваску я обновила. К вечеру свежий хлеб поспеет.

Внутри у меня отпустило тугую, звенящую струну страха. Первый барьер был взят. Люди остались со мной не из жалости или рабской покорности, а потому что увидели внятный, честный расчет.

— Спасибо, — искренне сказала я, сгребая монеты обратно в шкатулку и оставляя на ладони три серебряных на текущие нужды. — А теперь за работу. Никаких пустых иллюзий. Мы не станем открывать весь трактир. Мы сожмем его до размеров кулака, чтобы не тратить силы впустую.

Я достала кусок грифеля и чистый обрезок серой упаковочной бумаги, разгладив его на столе. Мой прошлый опыт логиста и кризисного менеджера брал верх над растерянностью попаданки.

— Наш план на ближайшие три дня: Первое: восстанавливаем только две комнаты на втором этаже — четвертую и седьмую. Остальные закрываем на засов и не топим. Незачем греть пустоту. Мара, все чистое белье из сундуков — в эти две комнаты. Выстирать с золой, выгладить горячим утюгом, переложить лавандой. Матрасы взбить, окна вымыть уксусом, чтобы скрипели. Второе: вода. Том, проверь ворот на колодце во дворе. Смажь цепь дегтем, вычисти желоб. Путник с дороги должен видеть, что здесь есть свежая вода без тины и гнили. Третье: конюшня. Нам не нужны сорок стойл. Расчисти всего три денника у самых ворот. Настели свежей соломы, проверь кормушки. Лошадь устает быстрее всадника, и хозяин всегда смотрит на стойло прежде, чем на свою кровать. И четвертое: кухня. Никаких сложных блюд. Короткое, понятное меню: горячая ячменная похлебка с сушеными травами, свежий хлеб и мятный взвар. Еда должна подаваться горячей в течение двух минут после того, как гость переступит порог.

Том молча кивнул, подхватил ящик с плотницким инструментом и зашагал к выходу во двор. Мара завязала передник потуже и деловито загремела ведрами у чулана.

Следующие десять часов превратились в бесконечный круговорот пыли, щелока, запаха смолы и скрипа деревянных половиц.

Я запретила себе думать о красивых шторах, новой посуде или парадной вывеске над входом. Красота стоила денег, которых у меня не было. Наш единственный шанс заключался в безупречной функциональности: путник, сбившийся с пути на замерзшем, неосвещенном тракте, должен был получить сухое тепло, чистое белье, сытный ужин и безопасность для своей лошади.

Я сама полезла вместе с Томом на чердак. Мы задыхались от вековой пыли, передавая друг другу тяжелые смоленые полотна и приколачивая их к прогнившим стропилам ржавыми, но крепкими коваными гвоздями. Руки ныли, спина не разгибалась, под ногти забилась черная грязь, но когда через пару часов набежала очередная туча и с неба хлынул ливень, в коридоре второго этажа воцарилась блаженная тишина. Капель прекратилась. Крыша держала воду.

Затем мы принялись за комнаты.

Мара яростно натирала доски настоем полыни и мыльного корня, выгоняя въевшийся дух затхлости, а я помогала натягивать на пузатые соломенные матрасы грубые, но ослепительно белые льняные простыни. В маленьких железных печурках весело загудел огонь, высушивая промозглый воздух. На дубовых подоконниках легли пучки сушеного чабреца, а в начищенных до блеска оловянных кувшинах на умывальниках плескалась прозрачная колодезная вода.

К сумеркам четвертая и седьмая комнаты преобразились. Они не были роскошными — простая бревенчатая обшивка, грубые лавки, тяжелые шерстяные пледы. Но в них хотелось остаться. В них пахло живым теплом, смолой и покоем — той самой тихой надежностью, которую ищет каждый озябший путник после целого дня в седле.

Внизу, в общем зале, тоже стало иначе. Столы были отскоблены ножом до молочной белизны, скамьи расставлены ровно. На стойке стояла начищенная медная кружка с полевыми сухоцветами, а из кухни доносился умопомрачительный аромат: Мара испекла первый круглый каравай ржаного хлеба с тмином и томила в чугунке похлебку из сушеных грибов и дробленого ячменя.

Трактир дышал. Он больше не казался заброшенной могилой, в которой вчера едва не сгинула моя предшественница. У нас появилось живое, работающее ядро: кухня, вода, два теплых номера и три чистых стойла.

Скелет бизнеса был готов принять первую кровь — первых гостей.

Когда Мара и Том, накормленные сытным ужином и уставшие до полусмерти, разошлись по своим каморкам, дом погрузился в полумрак. В очаге за изолированным Рейнаром камнем тлели последние березовые угли. Я налила себе в глиняную чашку горячего взвара с ромашкой, зажгла оплывшую сальную свечу и села за стойку.

Внутри меня все еще дрожал холодный червячок беспокойства.

Слова Рейнара не шли из головы. «Срез идет под углом в тридцать градусов... Поток словно вывернуло наружу из-за внутреннего сопротивления».

Инспектор уехал, но его подозрение повисло над трактиром дамокловым мечом. Прежняя хозяйка погибла не от несчастного случая. Кто-то повредил распределительный камень намеренно. Но почему? Ради чего? И как это связано с гигантским долгом в двенадцать крон, который висел на «Последнем Фонаре»?

Я нагнулась и вытащила из нижней полки под стойкой тяжелый фолиант в потертом кожаном переплете со следами сырости на уголках — Главную приходно-расходную книгу трактира за последние три года.

Страницы пахли пылью и старыми чернилами. Почерк прежней Анны был аккуратным, убористым, но ближе к концу записей строки начинали заметно прыгать, словно писала она при слабом свете или в сильном душевном волнении.

Я отхлебнула горьковатый отвар и принялась методично листать страницы назад, отслеживая финансовые потоки.

Картина вырисовывалась странная. Два года назад станция процветала: десятки повозок в день, щедрая плата за зарядку артефактов от магистрального тракта, закупки мяса, сыра, дорогого столичного эля. Доход составлял солидные суммы.

Но около восьми месяцев назад начался спад. В записях стали появляться жалобы: сбои контура, задержки обозов, падение мощности. И именно тогда трактир начал брать казенные кредиты в Дорожном ведомстве на «экстренную стабилизацию узла». Те самые двенадцать золотых крон, которые теперь душили меня.

Я вела пальцем по графам расходов за последний квартал.

Вот покупка муки. Вот плата за дрова. Вот налог на дорожную землю. А вот...

Я замерла. Взгляд зацепился за аккуратную строчку, выведенную черными железистыми чернилами в конце каждого месяца:

«Регламентная профилактика рунного распределителя, калибровка силовых каналов и очистка контактного контура узла. Выплачено господину мастеру Бранту — одна серебряная крона и двадцать медяков».

Я перелистнула страницу. Месяцем ранее: та же сумма, та же формулировка, та же подпись о получении денег и круглая служебная печать с литерой подрядной артели.

Еще месяцем ранее — в точности то же самое.

Каждый божий месяц из кассы трактира исправно уходила солидная сумма на регулярное техническое обслуживание и чистку рунного валуна!

Холод прокатился по затылку.

Я вспомнила Мару. Вчера, когда мы только отмывали кухню от копоти, я спросила ее о ремонте. И Мара в слезах сказала прямым текстом: «Денег на городского мастера с лицензией у нас отродясь не водилось... Никто к камню не подходил, боялись все».

Никакой мастер Брант сюда не приезжал. Никакой профилактики и чистки силовых каналов не было и в помине. Валун годами стоял в саже, задыхаясь от перегрузок, пока в него не вогнали дефектную деталь и не срезали руну под тридцать градусов!

Деньги за несуществующее обслуживание выкачивались из трактира ежемесячно, а в журнал аккуратно вносились фальшивые отметки с настоящими казенными штампами.

Прежняя Анна платила за воздух. Или... ее заставляли платить, методично подводя трактир к банкротству и аварии.

Я медленно закрыла тяжелую книгу. Звук захлопнувшейся обложки прозвучал в пустом зале зловеще и сухо.

Глава 4

Записей в амбарной книге было ровно одиннадцать.

Я пересчитала их дважды при свете догорающей сальной свечи, а затем еще раз на рассвете, когда сквозь мутные пузырчатые стекла пробились первые холодные лучи. Одиннадцать аккуратных строчек, выведенных одним и тем же твердым каллиграфическим почерком. Одиннадцать фальшивых визитов несуществующего мастера Бранта, за каждый из которых прежняя Анна исправно отдавала из кассы звонкую монету.

Почти полторы золотые кроны за год. Для крошечной станции на краю тракта это была целая пропасть. Деньги методично выкачивали, пока в жестяной шкатулке под стойкой не осталась сиротливая горсть монет, а сам узел не разорвало в щепки.

Я закрыла книгу, потерла воспаленные от бессонной ночи глаза и спустилась во двор.

Утро выдалось промозглым. Сырой туман стоял над мощеным полотном тракта сплошной белой стеной, скрывая вершины сосен. Том уже орудовал метлой у конюшни, сметая мокрую хвою с чисто выскобленных досок помоста. Парень работал молча, споро, вкладывая в каждое движение упрямую крестьянскую силу. При виде меня он выпрямился, оперся на черенок и коротко кивнул:

— Ворота смазал, хозяйка. Цепь на колодце ходит мягко, вода чистая, без ила. В стойлах солома свежая, сухая — хоть сейчас трех коней ставь.

— Молодец, Том, — искренне сказала я. — Но пока кони сюда не свернут, нам нужно решить дело поважнее. Мне нужен человек, который разбирается в рунах.

Парень заметно напрягся. Его обветренное лицо помрачнело, а пальцы крепче сжали черенок метлы:

— Так ведь... господин инспектор вчера пломбу повесил. Строго наказал: к очагу не соваться, камня не касаться. Если дорожные стражники прознают, что мы колдуем над трактом без приказа, нас всех в кандалы закуют.

— Мы не станем ничего чинить или сбивать пломбы, — терпеливо объяснила я, подходя ближе. — Но чтобы понять, сколько будет стоить ремонт и доживем ли мы вообще до конца этих девяноста дней, мне нужен профессионал. Настоящий, с гильдейской грамотой, а не призраки из старых счетов. Есть поблизости рунный техник? Не столичный щеголь, а местный практик, который знает эту дорогу?

Том наморщил лоб, вспоминая:

— В Нижней Переправе, в трех милях от нас, живет мастер Ивен. Он мужик въедливый, нелюдимый, в Дорожном ведомстве раньше служил, да ушел со скандалом — говорят, с начальством не сошелся по части каких-то правил. Теперь сам по себе сидит, чинит тележные накопители да крестьянские сушильни. Только... дерет он за работу дорого, Анна. И за здорово живешь с места не сдвинется.

— Бери старую кобылу и поезжай в Переправу, — твердо сказала я, доставая из кармана фартука три медные монеты на дорожные расходы. — Скажи мастеру Ивену: хозяйка «Последнего Фонаря» просит его провести ограниченную техническую диагностику узла. Только замеры и заключение. Ремонтировать мы ничего не требуем. Если заупрямится — скажи, что пломбу ставил старший инспектор Рейнар лично.

Услышав имя дракона, Том поежился, но спорить не стал. Он сунул медяки за пазуху, бросил метлу у сарая и торопливо зашагал седлать лошадь.

Через два часа, когда солнце едва пробилось сквозь пелену низких туч, во дворе послышался сухой перестук колес.

К трактиру подкатила странная двухколесная повозка, запряженная приземистым косматым пони. С козел неторопливо спустился сухощавый, жилистый мужчина лет пятидесяти в потертом брезентовом балахоне со множеством узких кожаных кармашков. На носу его сидели круглые очки в медной оправе с толстыми многослойными линзами, а на плече висела тяжелая продолговатая сумка из толстой яловой кожи, от которой пахло машинным маслом, серой и медной окалиной.

Это и был Ивен. Лицо его казалось вырезанным из сухой яблоневой коры — резкие глубокие морщины, колючий прищур бесцветных серых глаз и тонкие, плотно сжатые губы человека, который не терпел пустых разговоров.

Он даже не взглянул на чистые ступени крыльца. Сразу остановился посреди двора, бросил поводья пони и уставился на серые плиты мертвого тракта.

— Ну и глушь, — хрипло проворчал он вместо приветствия. — Поток лежит пластом. Ни единой живой искры на милю вокруг. Торн, стало быть? Прежнего старика Торна я знал, он еще понимал, как держать баланс на плите. А вы, голубушка, похоже, решили окончательно спалить отцовское наследство?