Трактир «Последний Фонарь»

Таисия Логовская

Трактир «Последний Фонарь»

Глава 1

Первым вернулось обоняние. Горький, въедливый запах остывшей сажи, пригоревшего свиного жира и чего-то едкого, чуждого обычной стряпне — так пахнет перегретый утюг или воздух перед самой грозой, когда молния бьет в трансформаторную будку.

Я попыталась вздохнуть глубже, но закашлялась, упершись ладонью во влажный каменный пол. Холод пронзил кожу мгновенно.

Моя рука.

Я замерла, еще не открыв глаз, чувствуя, как внутри обрывается и летит в пустоту привычная опора. Мои пальцы всегда были длинными, с аккуратным офисным маникюром и сухой от кондиционеров кожей. Сейчас же на шершавых серых плитах лежала чужая кисть — крепкая, чуть широкая в ладони, с короткими ногтями и старым белесым шрамом от ожога маслом у основания большого пальца. Рука женщины, которая много лет мыла посуду ледяной водой и таскала тяжелые чугунные котлы.

Я заставила себя сесть. Голова отозвалась глухой, пульсирующей болью в левом виске, будто туда с размаху пришелся тяжелый деревянный брус.

Вокруг царил разгром.

Это была кухня — огромная, темная, сводчатая, пахнущая сыростью старого камня и застарелым дымом. Массивный дубовый стол для разделки мяса был сдвинут с места. Глиняные горшки лежали на полу мелкими черепками, белесая полоса рассыпанной муки тянулась от опрокинутой кадки к огромному зеву очага.

Сам очаг поражал размерами: в нем легко мог бы поместиться целый бык. Но огонь в нем не горел. В глубине топки, прямо среди черных углей, в кладку был вмурован тяжелый гладкий валун с выбитыми на нем глубокими клиновидными знаками. От этого камня поднимался едва заметный белесый парок, и воздух вокруг него дрожал, мерцая слабыми искрами, словно треснувшее стекло.

Я не знала этого места. Я помнила шум вечернего проспекта, мерзлый дождь, свет фар, визг тормозов на скользком асфальте и удар — ослепительный, выбивший воздух из легких. А потом — тишина. И вот теперь — сажа на чужих пальцах, грубое серое сукно длинного подола и гудящий в висках холод.

— Где я?.. — шепотом сорвалось с губ.

Голос прозвучал хрипло, ниже моего обычного, но слова выговорились легко, без запинки, на незнакомом, гортанном, тягучем наречии, которого я никогда в жизни не учила. Тело знало этот язык само, как знало, как сгруппироваться при падении или как удержать равновесие на неровных плитах. Но в голове была звенящая пустота: ни имени, ни воспоминаний о родителях, ни лиц друзей, ни единого дня прошлой жизни той женщины, в чью оболочку меня забросило. Только смутное телесное эхо и ноющая пустота там, где оборвалась чужая жизнь.

Хозяйка этого тела погибла здесь, прямо на полу. Я поняла это с холодной, кристальной ясностью. Ее сердце остановилось, или тот странный мерцающий камень ударил ее невидимой волной, когда треснули чаши. Она ушла, а освободившееся место заняла я.

Паника подступила к горлу липкой тошнотой. Захотелось вскочить, распахнуть тяжелую дубовую дверь в конце коридора и бежать без оглядки, куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого мертвого очага и чужих рук.

«Так. Стоп. Дыши», — приказала я себе, прижимая ладонь к бешено колотящемуся сердцу.

Куда бежать? В одном фартуке? На незнакомую улицу, в неизвестный мир, где у меня нет ни документов, ни копейки денег, ни понимания местных порядков? Замерзнуть под ближайшей сосной или нарваться на тех, кто быстро объяснит бродяжке без памяти ее истинную цену?

Нет уж. Слезами крышу не перекроешь. Если судьба выдернула меня из-под колес машины и швырнула сюда, значит, сначала нужно осмотреться и посчитать гвозди.

Я с трудом поднялась на ноги, опираясь о край стола. Колени дрожали, но спина держалась прямо — тело было привычно к тяжелой работе. За узким стрельчатым окном серело хмурое, неприветливое утро. Сквозь мутные пузырчатые стекла виднелся широкий двор, обнесенный высоким частоколом, пустая коновязь и полотно широкой дороги, вымощенной странными светлыми плитами. Дорога уходила в туман между мрачными хвойными зарослями и казалась абсолютно вымершей.

В коридоре послышались торопливые, шаркающие шаги. Кто-то замер у входа в кухню, тихо всхлипнул и прижал ладонь ко рту.

— Пресветлые заступники... — раздался тонкий, испуганный женский голос. — Хозяйка?.. Анна! Вы... вы живые?!

В дверном проеме стояла женщина лет сорока пяти в ситцевом чепце, из-под которого выбивались мышиного цвета пряди, и в застиранном холщовом переднике. Ее круглое, простоватое лицо было бледным от неподдельного ужаса, а красные, натруженные руки мелко тряслись.

Значит, Анна. Прежнюю хозяйку звали так же, как и меня. Хоть в чем-то судьба проявила милосердие — мне не придется вздрагивать от чужого имени.

— Живая, — отозвалась я, стараясь, чтобы голос звучал твердо и ровно, хотя в горле саднило. — Помоги мне присесть.

Женщина бросилась вперед, подхватила меня под локоть — хватка у нее оказалась неожиданно цепкой и крепкой — и помогла опуститься на уцелевшую дубовую табуретку у стены. От нее пахло кислым тестом, лавандовым мылом и чистым человеческим страхом.

— Мы с Томом думали — всё, конец, — затараторила она, торопливо отирая фартуком навернувшиеся слезы. — Как грохнуло в очаге, как полыхнуло синим, а вы наземь... Том побежал за травником в деревню, да разве добежишь быстро, когда тракт замкнуло? Я войти боялась, думала, камень и меня пришибет... Голова-то цела, Анна? Не кружит?

— Гудит, — честно призналась я, ощупывая ссадину на виске. — И мысли путаются. Словно половину памяти начисто отшибло от удара.

Женщина жалостливо покачала головой: — Еще бы не путались, такой-то удар... Камень дорожный совсем взбесился, искры во все стороны мечет. А ведь я говорила покойному мастеру, неладно руну кладут, ох неладно...

Я уцепилась за ее слова, как за спасательный круг. Главное сейчас — не выдать себя, но вытянуть максимум сведений.

— Напомни мне, — медленно произнесла я, глядя ей прямо в глаза. — Только спокойно и по порядку. Что именно стряслось и с чем мы сейчас остались?

Женщина моргнула, сглотнула и нервно теребила край фартука.

— Так ведь беда одна не ходит, Анна. Вы и сами знаете... Сначала тракт начал сбоить, обозы мимо пошли, в порталы подались. Потом очаг стал искрить, а денег на городского мастера с лицензией у нас отродясь не водилось. А вчера... вчера же бумага пришла с конным гонцом из Дорожного ведомства. Вы ее на стойке оставили, перед тем как в кухню спуститься.

— Принеси, — коротко велела я. — И кассу захвати. Жестяную коробку.

Она кивнула и торопливо выбежала в зал. Я перевела дух, осторожно пошевелила пальцами ног в жестких кожаных башмаках. В теле чувствовалась ломота, но кости были целы. Уже плюс. Теперь нужно понять глубину финансовой ямы, на краю которой я очутилась.

Через минуту служанка вернулась. Она бережно положила на стол плотный лист желтоватого пергамента с тяжелой свинцовой пломбой на шнурке и водрузила рядом темную жестяную шкатулку с потертыми углами.

— Вот, всё тут. Больше-то и нет ничего...

Я придвинула пергамент к себе. Знаки напоминали строгую латиницу с резкими углами, и мой взгляд без труда расшифровал четкие казенные строки.

Это было официальное уведомление Службы королевских трактов. Сухой, беспощадный чиновничий язык бил наотмашь. Станция «Последний Фонарь», расположенная на двадцать седьмой миле Северного рукава, признавалась аварийной ввиду критической нестабильности распределительного рунного узла. Лицензия на прием проезжающих и обслуживание магического транзита приостанавливалась.

Но самым страшным был не запрет. Самым страшным был приговор, начертанный внизу листа:

За трактиром числилась непогашенная задолженность по казенным ссудам на аварийную стабилизацию магистрального контура в размере двенадцати золотых крон.

Двенадцать крон. Срок на полное устранение технической неисправности, прохождение повторной инспекции и закрытие долга составлял ровно девяносто дней с момента вручения предписания. В противном случае станция подлежала окончательному закрытию, дорожный узел — принудительной изоляции и консервации, а все имущество и земля — отчуждению в пользу короны для покрытия недоимок.

Девяносто дней. И двенадцать золотых.

Я медленно открыла жестяную шкатулку. Крышка противно скрипнула.

На дне сиротливо блестели монеты. Я высыпала их на дубовую столешницу и хладнокровно, подавляя поднимающуюся изнутри дрожь, пересчитала.

Две крупные, увесистые золотые монеты с чеканным профилем какого-то бородатого монарха. И четырнадцать тонких, потертых серебряных кругляшей меньшего размера.

Две кроны и четырнадцать серебряных.

Весь мой стартовый капитал. Все ресурсы, с которыми мне предстояло выжить, накормить людей, починить разрушенную магическую систему, вернуть долг государству и не вылететь на мороз нищей бродяжкой через три месяца.

— Напомни, как тебя зовут? — спросила я, сославшись на ушибленную голову.

— Мара, хозяйка, — удивленно ответила она.

— Мара, — тихо позвала я, не поднимая глаз от жалких монет.

— Да, хозяйка? — женщина затаила дыхание.

— Сколько у нас муки?

— Мешка три осталось, ржаной. Пшеничной — полмешка на донышке, да и та слежалась. Крупы ячменной мешок, солонины бочонок небольшой, капусты квашеной два ушата в погребе. Дров на неделю хватит, если только кухню топить, а гостевые покои не прогревать.

— А постояльцы?

— Так откуда им взяться-то? — всплеснула руками Мара. — Дорога мертвая стоит уже третий день! Те, у кого кошель полон, через столичные порталы грузы шлют, хоть там и дерут втридорога. А мелкие торговцы кругом едут, по старой лесной колее, лишь бы к нашему узлу не приближаться — боятся, что повозки перевернет, если камень вразнос пойдет. Ни одной живой души со вторника не заезжало.

Картина складывалась исчерпывающая. Полный паралич сообщения, висящий на шее долг, нулевой приток клиентов и две кроны в кармане. Если прежняя Анна взяла в долг такие деньги, надеясь починить трактир, а потом увидела, как узел окончательно разнесло в щепки, неудивительно, что ее сердце не выдержало.

Но я умирать во второй раз за сутки не собиралась.

Я снова посмотрела на свои новые руки. На короткие ногти, на шрам от ожога. Эта женщина боролась за свой трактир до последней секунды. Она тянула эту лямку, не бросая кухню, пока не упала замертво у холодного очага.

Бросить всё сейчас? Сбежать? Сдать ключи деревенскому старосте и пойти побираться по тракту? Нет. У меня за плечами было десять лет работы в логистической компании, где кризисы случались трижды в неделю, а поставщики срывали сроки с регулярностью восхода солнца. Я умела считать расходы, выстраивать цепочки поставок и находить выход, когда рушились графики. Законы экономики везде одинаковы: дебет должен сойтись с кредитом, иначе тебя раздавит.

Магия здесь правила бал или пар с электричеством — не имело значения. Значение имело только то, что у меня есть крыша над головой, четыре крепкие стены, остаток крупы и девяносто дней форы.

Я сгребла монеты обратно в шкатулку и захлопнула жестяную крышку. Звук получился сухим и звонким, как щелчок затвора.

— Значит так, Мара, — сказала я, поднимаясь на ноги. Головокружение отступило, уступив место привычной рабочей злости. — Первое: хватит причитать. Слезами казенную недоимку не выплатишь. Второе: берем тряпки, ведра и золу. Нужно вымести эту сажу, собрать битую глину и отмыть пол дочиста. Очаг пока не трогаем, но обычную дровяную печь растопим. Нам нужен кипяток.

Мара опешила, вытаращив на меня круглые глаза: — Так ведь... тракт закрыт, хозяйка! Зачем мыть-то? Для кого?

— Для себя, — отрезала я. — Если сидеть в грязи и ждать конца света, он обязательно наступит. Живо за водой. И позови Тома, как только он вернется. У него будет много работы во дворе.

В глазах служанки мелькнуло удивление, смешанное с привычным повиновением. Видимо, прежняя Анна редко командовала с такой холодной жесткостью, но спорить Мара не посмела. Она торопливо поклонилась и попятилась к дверям: — Слушаю, Анна. Сию минуту принесу воды.

Она исчезла, а я подошла к массивному столу и расправила пергамент с королевской печатью.

«Принять чужое имя и ответственность без гарантий». Именно это я только что сделала. Я подписала негласный договор с этим домом. Теперь я — Анна, хозяйка «Последнего Фонаря». И я либо вытащу этот чертов трактир из долговой петли, либо пойду ко дну вместе с ним.

Следующие два часа прошли в непрерывном, отупляющем труде. Я смывала серую липкую копоть со столешниц, выгребала совком осколки горшков и заставляла себя не думать о том, что происходит за стенами. Мышцы непривычно ныли, чужое тело отзывалось тупой болью в плечах, но работа возвращала контроль над реальностью. Когда пол был выскоблен до светлого дерева, а в чугунном котле на малой плите закипела вода, пахнущая мятой, кухня перестала казаться склепом. Она снова стала рабочей комнатой.

Том вернулся ближе к полудню — вихрастый, плечистый парень лет двадцати с испуганными серыми глазами. Травника он не нашел: деревенский лекарь наотрез отказался ехать к проклятому трактиру, пока над трактом не рассеется серый морок. Увидев меня живой и на ногах, Том едва не выронил топор, но я не дала ему времени на охи и ахи.

— Бери лопату, расчисти подход к конюшне и проверь задвижки на воротах, — велела я ему. — Двор должен быть в идеальном порядке.

— Так ведь... не едет никто, хозяйка, — растерянно пробормотал парень, сжимая в руках топорище.

— Будут ехать, — бросила я, вытирая руки чистым холщовым полотенцем. — Наша задача — быть готовыми.

Я вернулась в зал. Просторное помещение с низкими дубовыми балками на потолке тонуло в полумраке. Тяжелые столы из темного дерева были чисто выскоблены, но стулья сиротливо стояли на них ножками вверх. В воздухе висела гнетущая тишина заброшенного дома, где давно не звенели кружки и не смеялись люди.

Я подошла к входной двери, отодвинула тяжелый железный засов и толкнула дубовую створку.

Холодный, резкий порыв ветра ударил в лицо, пахнув хвоей, мокрым гравием и сырой землей. Я вышла на крыльцо.

Прямо перед трактиром пролегала широкая полоса магической дороги. Она действительно выглядела пугающе. Светлые каменные плиты, которые, судя по всему, должны были мерцать мягким путеводным светом, казались тусклыми, серыми и безжизненными. Лишь кое-где между стыками проскакивали мелкие фиолетовые искры, тут же гаснувшие с сухим электрическим треском. Тракт спал. Или умирал.

И именно в этот момент тишину разорвал звук.

Это не был скрип крестьянской телеги или цокот усталой крестьянской кобылы. По мощеному полотну, отбивая четкий, гулкий военный ритм, приближались тяжелые подкованные копыта.

Я прищурилась, вглядываясь в серую пелену тумана над дорогой.

Из белесой дымки вынырнул всадник на огромном вороном жеребце в тяжелой чепрачной сбруе. Всадник сидел в седле прямо, не шелохнувшись, словно вылитый из чугуна. На нем был темный форменный дорожный плащ с серебряной окантовкой по вороту, скрепленный у горла массивной фибулой в виде хищного крылатого ящера.

Но поразило меня не это.

Воздух вокруг коня ощутимо густел и потрескивал. Давление упало так резко, что заложило уши, а в нос ударил густой, удушливый запах озона и надвигающейся бури. Плиты под копытами коня на мгновение вспыхивали глубоким багровым светом и тут же смиренно гасли, подчиняясь невидимой тяжелой воле всадника.

Конь остановился у коновязи с глухим фырканьем, вздымая клубы белого пара.

Мужчина легко соскочил на землю. Он был высок, широк в плечах, и каждое его движение выдавало хищную, пугающую собранность профессионального военного. Из-под надвинутого капюшона блеснули жесткие, невероятно внимательные глаза с неестественно узким, вертикальным зрачком, отливающим расплавленным янтарем.

На широком кожаном поясе тускло поблескивала служебная бляха королевского ревизора, а под мышкой он держал жесткую кожаную папку с гербовыми печатями Дорожного ведомства.

Мое сердце пропустило удар, а затем заколотилось с новой силой.

Королевская инспекция прибыла.

Девяносто дней, которые мне отмерила казенная бумага, еще даже не успели начаться — а система уже стояла на пороге моего дома, чтобы стереть этот трактир с лица земли.

Глава 2

Ветер с тракта пах остывшим камнем, сосновой смолой и надвигающимся снегом. Но стоило всаднику спешиться, как морозный воздух вокруг него изменился. Он сделался плотным, сухим и горячим, словно рядом распахнули чугунную заслонку плавильной печи.

Я не сдвинулась с места. Стояла на верхней ступени крыльца, вытирая озябшие пальцы о край застиранного фартука, и смотрела, как незнакомец привязывает поводья к коновязи.

Движения его были экономными, лишенными суеты. Высокий, поджарый, в тяжелом форменном колете из черной дубленой кожи, подбитом серым волчьим мехом. Ни пылинки на высоких дорожных сапогах, начищенных до матового блеска, ни лишней пряжки. Только серебряная цепь королевского ревизора на груди и тяжелый эфес служебного палаша у левого бедра. Из-под надвинутого капюшона на меня смотрело лицо, словно высеченное из гранита: резкие скулы, темная жесткая щетина вдоль челюсти и глаза. Нечеловеческие. Янтарные, с узкой вертикальной щелью зрачка, в которой лениво пульсировало багровое пламя.

Дракон. В моем прошлом мире о них читали только в сказках. В этом мире дракон носил гербовую бляху Дорожного ведомства и приехал закрывать мой дом.

Он поднял голову. Взгляд его скользнул по вывеске — скрипучему деревянному кругу с полинявшим изображением фонаря, — затем по чисто выметенным ступеням и, наконец, остановился на мне. Пауза длилась всего несколько ударов сердца, но за это мгновение он успел оценить всё: мои испачканные сажей рукава, влажные после мытья полов ладони, бледность лица и разбитый висок.

Никакого сочувствия в его глазах не было. Только профессиональный расчет человека, привыкшего иметь дело с катастрофами и их последствиями.

— Анна Торн? — голос прозвучал низко, с едва заметной вибрирующей хрипотой, от которой у меня внутри невольно натянулась струна.

— Да, — ответила я, заставляя себя не отводить взгляда. Мое новое тело знало это имя, и я приняла его без колебаний. — Хозяйка «Последнего Фонаря».

Мужчина поднялся по ступеням. Каждая его поступь отзывалась глухим стуком подкованных каблуков по доскам. Он остановился в двух шагах от меня, и от него пахнуло горьким озоном, трубочным табаком и грозой. Воздух между нами задрожал от магического жара.

— Старший дорожный инспектор Рейнар, — представился он сухо, коснувшись пальцами нагрудной серебряной цепи. — Имперская служба трактов и переходов. Вчера в шестом секторе Северного рукава зафиксирован аварийный сброс мощности. Ваш распределительный узел ослеп.

— Я знаю, — ровно сказала я. — Вчера прибыло уведомление.

Он слегка приподнял бровь. Видимо, ожидал слез, истерики или жалоб на тяжелую долю, с которыми его обычно встречали разорившиеся трактирщики.

— В таком случае вы должны понимать цель моего визита, госпожа Торн. Неисправный узел представляет прямую угрозу безопасности транзита. Магическая волна нестабильна, полотно дает провалы инерции. Повозки рискуют перевернуться на полном ходу, если контур выйдет из строя окончательно. Согласно регламенту, станция подлежит немедленной консервации. Я прибыл опечатать двери, заблокировать очаг и аннулировать право на ведение дел.

Слова падали тяжело, как приговоры трибунала. Он достал из-под плаща жесткую кожаную папку, вынул узкую бронзовую пластину с выбитыми на ней гербами и восковую печать на шелковом шнуре.

«Опечатать двери».

Если он повесит эту печать сейчас, всё закончится. Нас с Марой и Томом просто выставят за порог на пустую дорогу. Без крова, без запасов, с долгом в двенадцать крон, который превратит меня в каторжанку при первой же проверке в ближайшем городке.

В висках застучала кровь, но страх мгновенно переплавился в упрямую, холодную злость. Паниковать некогда. Если инспектор оперирует регламентами, значит, бить его нужно его же оружием.

— Пройдемте в дом, господин инспектор, — сказала я, отступая на шаг и придерживая тяжелую дверь. — На ветру бумаги не подписывают.

Рейнар бросил быстрый взгляд на дорогу за своей спиной, словно взвешивая, стоит ли тратить время, но все же переступил порог.

В общем зале было сумрачно и прохладно, но чисто. Запах вчерашней гари почти выветрился, уступив место свежему духу мокрого дерева и высушенных трав, пучки которых Мара предусмотрительно развесила под балками. Из кухни тянуло легким парком от закипающего на малой плите мятного взвара.

Инспектор оглядел пустые столы, поднятые стулья и остановился у стойки. Папку он положил перед собой, но открывать не спешил.

— Чистота делает вам честь, госпожа Торн, — произнес он, и в его янтарных глазах мелькнуло сухое любопытство. — Большинство на вашем месте уже паковали бы узлы или заливали горе дешевым элем. Но порядок в зале не меняет физики процесса. Ваш узел разбит. Вы не можете обеспечить постояльцам ни защиту, ни ускорение для грузов.

— Я умею читать казенные бумаги, господин Рейнар, — спокойно ответила я, обойдя стойку и достав из ящика пергамент с королевской печатью, который оставила Мара. — Здесь черным по белому написано: девяносто дней. Станции предоставлено право на окно реабилитации для устранения технических неисправностей и погашения недоимки. Срок пошел со вчерашнего полудня.

Рейнар коротко усмехнулся. Уголок его губ дрогнул, выдавая снисходительное превосходство чиновника, знающего изнанку каждого параграфа:

— Девяносто дней — это стандартная формулярная отсрочка для станций, способных нанять мастера в течение сорока восьми часов. За вами числится двенадцать золотых крон задолженности по казённой кредитной линии на восстановление магистрали. Лицензированный рунный техник за одну только первичную диагностику возьмет половину кроны серебром, а ремонт обойдется втрое дороже. У вас есть эти деньги?

Он смотрел прямо на меня, не мигая. Его вертикальные зрачки сузились до тончайших черных игл. Ответ, наверное, читался и без слов: старый шерстяной передник, трещины на балках и пустой зал.

Я вспомнила жестяную коробку под стойкой. Две кроны и четырнадцать серебряных монет. Все мои сбережения до последней медной крошки.

— Финансовое состояние трактира — это моя забота, пока не истек установленный законом срок, — твердо произнесла я. — А вот безопасность дороги — ваша. И вы прекрасно знаете регламент лучше меня.

Рейнар медленно наклонил голову: — Слушаю вас.

— Физическое полотно дороги и магический распределительный контур — это две разные системы, — сказала я, опираясь ладонями на шершавую столешницу. В голове бешено складывались кусочки мозаики из прочитанного предписания и обрывков слов Мары. — Каменная кладка тракта цела. По ней могут идти пешие путники, почтовые верховые и обычные телеги на конной тяге. Опасен только магический узел, который дает сбои и швыряет искры. Изолируйте его.

Инспектор прищурился. Воздух вокруг него заметно остыл, багровые искры в глубине зрачков притухли. Он явно не ожидал такого поворота от женщины, которую считал полуграмотной трактирщицей.

— Изолировать магистральный узел станции? — переспросил он. — Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю. Вы наложите консервационную печать на распределительный камень. Магический отрезок перед трактиром будет отключен от общей сети. Караваны не смогут разгоняться здесь на артефактной тяге, грузы не получат защиты от перегрузок. Но сама дорога останется открытой для обычного проезда. А станция сохранит право принимать гостей как обычный, не магический постоялый двор.

— Без магического потока сюда не свернет ни один крупный купец, — жестко парировал Рейнар. — Они уйдут на южную ветку или заплатят втридорога за порталы. Вы не соберете двенадцать крон на похлебке для местных дровосеков.

— Это мой риск. И моя ответственность, — отрезала я. — Я требую предоставить мне законное окно реабилитации. На девяносто дней. Без права на поблажки и продление.

Тишина в зале стала плотной, осязаемой. Было слышно, как на кухне мерно капает вода в ведро и потрескивают сухие сосновые лучины в малой плите. Рейнар изучал меня так долго и пристально, что кожа на щеках начала гореть, словно под прямыми лучами полуденного солнца.

Он не был тираном, желающим растоптать слабого. Я видела это по его тяжелому, уставшему лицу, по глубоким складкам у рта. Он был слугой закона — жесткого, равнодушного к человеческим судьбам, но справедливого. И сейчас я загнала его в рамки этого самого закона.

— Хорошо, — наконец произнес дракон, и в его голосе прозвучала нота невольного, скупого уважения. — Вы получите свое окно реабилитации, госпожа Торн. Но на моих условиях.