Ясновидящая Варвара. Книга 1

Коля опустил взгляд, смутившись так, что даже уши покраснели:

— Ну… это… спасибо, что ли.

И именно в этот момент Варя увидела их детей. Четверо будет у них. Два мальчика и две девочки. Также Варя увидела, что никому из них не перейдет дар. И детям детей не перейдет. А вот правнучке младшего сына перейдет. Ее тоже нарекут Варварой. Варя увидит ее, а вот Коля нет…

Тут же в голове возник голос бабули:

— Тетрадки храни бережно для Варвары! А еще лучше — все перепиши. Не ровен час, рассыпятся от старости.

Между тем они шли дальше и дальше. Дорога сузилась, трава стала гуще, влажность в воздухе усилилась — болота уже близко.

— Варя, а что это за голубица такая? — спросил Коля, чтобы разрядить обстановку.

— Маленький цветок, голубой, прямо как утреннее небо. Бабушка писала, что он появляется всего на несколько дней. И виден только людям, которые знают, где искать.

— Ну хоть ты знаешь?

— Нет конечно. Бабушка покажет.

Коля усмехнулся:

— Ты как скажешь такое… у меня сразу мурашки, но я верю тебе, Варя.

Она кивнула — и впервые за долгое время почувствовала: рядом с Колей страшно только в хорошем смысле. Приятно страшно — потому что он живой, настоящий, и видит ее такую, какая она есть.

Перед ними уже открывалась низина с туманом. Болота начинались. Где-то там ждала голубица — и, возможно, что-то еще.

Варя передернула плечами — будто ток прошел внутри нее.

Вдалеке уже колыхалась сизая дымка над болотами — знак, что голубица где-то там, в глубине, доживает свое последнее светлое утро.

Туман накатывал незаметно — сначала тонкой пеленой, потом плотными, тяжелыми клубами, будто кто-то вдалеке принялся варить кашу из облаков. Дорога под ногами все бледнела и, наконец, вовсе исчезла.

— Вот это красиво, — пробормотал Коля, щурясь, — но по-моему, мы идем туда, где людей обычно в кино потерянными находят.

— Не волнуйся, — отмахнулась Варя, хотя самой было тревожно, — бабушка показывает путь.

— Каким образом? — Колин голос старался быть бодрым, но звучал натянуто. — Карту тебе оставила?

— Лучше, — Варя остановилась и прислушалась. — Она просто говорит. Внутри. Тихонько. «Чуть левее», «не наступай», «вон там тропка»…

Коля сглотнул.

— Понимаю, — сказал он. — То есть нет, нифига не понимаю, но делаю вид, что понимаю!

Николай улыбнулся, но не спокойно, а натянуто.

В этот момент туман дрогнул. Словно в его белой гуще что-то большое и скрытое проплыло боком. Варя резко схватила Колю за рукав.

— Стой. Не туда.

— Я и не собирался! — он же сам вздрогнул.

Но бабушка снова подала знак — тихий, как шелест сухой травы: «Прямо. Не бойся».

Впереди туман вдруг слегка разошелся, и под ногами проявились тонкие стебли голубицы — такие хрупкие, что казались нарисованными. Они светились едва заметным голубоватым огоньком.

— Смотри, — шепнула Варя. — Успели. И правда последний день цветет…

И тут из-за куста прозвучало громкое «Кхрр-фрр-пхх!» — что-то среднее между птичьим ругательством и попыткой чихнуть. Коля отскочил как ужаленный.

— Это что еще за болотный демон?! — воскликнул он.

Из травы важно вылез маленький серый еж, весь в росе, фыркающий так, будто его оскорбили лично.

Варя рассмеялась — тихо, но от души. Напряжение чуть спало.

— Вот, Коленька, твое чудо. Болотный страж. Пришел проверить, по добру ли за травой пришли.

Еж важно фыркнул еще раз и, будто одобрительно, ткнулся носом в ногу Варе, после чего исчез в тумане, как дух-хранитель.

Туман начал редеть, словно кто-то выключил скрытый светильник.

— Помоги мне, — попросила Варя, аккуратно срывая цветы. — Бабушка говорит, что теперь дорога сама нас вынесет.

— Надеюсь, вынесет, — пробормотал Коля, — потому что мои нервы уже где-то на болоте утонули, — и он принялся осторожно рвать тонкие стебли с еле заметными цветами.

А над болотом будто действительно легла легкая, неясная защита, словно сама земля решила проводить их обратно.

Туман таял постепенно, как кусочек сахара в горячем чае. Сначала прорезался тонкий просвет, потом еще один, а дальше воздух стал чище — будто кто-то огромной невидимой рукой смел все белые клочья в сторону.

«Не спешите», — прозвучал тихий бабушкин шепот. — Дорога мягкая сегодня, но она живая».

Под ногами тропа действительно начала меняться — шелестела, будто дышала. Ступишь — и земля легко пружинит, как будто кто-то подстелил не траву, а мягкую перину. Коля потрогал носком ботинка грунт и присвистнул.

— Вот это… фантастика. Мы точно не провалимся?

— Нет. Она нас ведет, — тихо ответила Варя.

Глава 10

Шли они медленно. Между деревьями мелькали странные отблески — ни свет, ни тень, а словно остатки сновидения с образами. Один миг — и исчезли.

— Варь… — Коля тихо позвал. — А ты видишь вот это? Или у меня галлюцинации начинаются?

— Вижу, — призналась она. — Но бояться нечего. Бабушка говорит, это просто болотный свет… он домой провожает.

— Варь, а почему я его вижу? Я что… тоже?

Варвара улыбнулась и покачала головой:

— Нет, Коль. Ты не бойся. Его все видят.

Николай вздохнул облегченно, хотя по лицу было видно — верит наполовину, а остальное держится на чистой симпатии к Варе.

В этот момент дорога вдруг расширилась, как будто сама распахнулась перед ними, открыв знакомый поворот. Домов еще не было видно, но запах дымка, доносившийся из села, был таким родным, что у Вари защипало глаза.

— Смотри, — сказала она. — Сосенки. Мы почти вышли.

Коля оглянулся назад. Там, где только что бушевал густой туман, теперь виднелась обычная тропинка. Никаких духов, никакого шепота, никаких светящихся отблесков.

— Слушай… — он понизил голос. — Если бы не ты, я бы туда и нос не сунул. Там же… ну… страшно же.

— А мне тоже было страшно, — призналась она. — Просто… доверилась.

— Кому?

Варя чуть улыбнулась:

— Тем, кто меня бережет. Бабушке и… тебе!

Варя прижалась к Коле, губы их нашли друг друга и слились в первом долгом, горячем поцелуе.

Коля хотел что-то ответить, но не успел — туман позади вдруг легко дрогнул, будто им кто-то помахал на прощание. Еле заметно, едва уловимо.

«Домой», — шепнула бабушка.

И тут дорога стала тверже, суше. Со всех сторон начали доноситься обычные звуки — лай собак, далекий стук топора, визг велосипеда, на котором какой-то мальчишка носился по деревне, как угорелый.

Обычная жизнь — простая, теплая, привычная.

Они вышли к окраине, оба чуть растрепанные, пахнущие болотом, но с чувством, что вернулись не просто с прогулки — а из места, в которое пускают не каждого.

Коля остановился:

— Варя… а если это все повторится? Ты же понимаешь… у тебя ведь теперь жизнь как… как в страшной книге.

— Может и так, — сказала она. — Скорее всего, что так. Но бабушка рядом.

Он кивнул. И в этом кивке было что-то новое — уважение, восхищение и тихое решение держаться рядом, несмотря ни на какие туманы.

— Варь, и я рядом буду. Всегда. Веришь?

Она кивнула, и влюбленные снова целовались. Долго, нежно.

…Деревня встретила Варвару и Николая тихо. Сразу стало тепло — будто сама земля обняла. Трава под ногами уже не шуршала болотной сыростью, а солнце, пробиваясь сквозь облака, согревало спину. Варя вдохнула полной грудью — запах хлеба, свежескошенной травы и дыма из печки тут же вернул ощущение дома.

— Смотри, Колька, — прошептала она, указывая на дома, дорогу, колодец. — Наш маленький мир.

— Да, Варя! Такой славный. И только наш.

Они снова принялись целоваться, но Варя вдруг легонько оттолкнула парня, тепло рассмеялась.

— Коль, мы так сроду домой не дойдем.

…Он проводил ее до самой калитки, но заходить не стал.

— Я домой, Варь. И ты устала. Давай в баньку, и отдыхай. А завтра увидимся. Или вечером забегу.

Он с надеждой посмотрел на нее, будто спрашивая разрешения.

— Коль, забегай, конечно. Буду ждать.

Женя уже была дома, отец пока не приехал.

— Варька, ну ты как в детстве. Где была? Ну нельзя же так! Ну хоть бы записку оставила.

Варвара обняла мать и усадила на лавку около бревенчатой стены. Сама тоже присела.

— Мам, — шепнула, — ты привыкай. Я теперь другая. Сама пока не привыкла.

Варя едва заметно подала плечами, будто извиняясь.

Мать тревожно посмотрела на дочь.

— Я утром в библиотеку зашла, а там бабушка, — продолжила Варвара.

Женя вздрогнула.

— Говорит, на болота надо. Сегодня последний день, когда голубицу можно собрать.

— Варька! — глаза Жени наполнились теплом и тревогой одновременно. — На болота? Одна?

— Мам, ну что ты?! Разве бабушка отправит в опасность. Она с нами была.

— С кем это — с вами?

— Со мной Коля ходил.

Женя задумчиво посмотрела вдаль:

— А ты знаешь, дочка, а я ведь вспомнила сейчас. Да так ясно! Бабушка ходила на болота. Моя бабушка… а твоя прабабушка… Агриппина… я ее плохо помню. Но кое-что всплывает. Варька! Господи. Это ж не дар! Это ж крест!

— Мам, нужно сушить траву, — Варя мягко перевела разговор. — Голубица уже почти высохла, а я сейчас приготовлю отвар… для жены Прохора Ильича. Завтра он готов будет.

— Варенька, я тебе во всем помогать буду. Всю черновую работу, ту, что мама позволит, — мне давай. И папа поможет. А Коля поможет? — тихо спросила Женя. — Варенька, я так хочу тебе счастья.

— Конечно, — кивнул Варя, улыбаясь и обнимая мать. — Не страшно мне теперь. Вон какая у меня команда. Не одна я. Бригадный подряд.

Мать и дочь рассмеялись.

А потом Женя словно погрузилась в свои мысли. Глаза ее были устремлены куда-то в даль, а голос звучал тихо, почти шепотом.

— Варя… я вспомнила… — начала она, дрожащей рукой поглаживая складки платья, — как моя бабушка, твоя прабабушка Агриппина… Она… она готовила отвар из этой самой голубицы. Тоже на болотах ее собирала. Каждый листик она перебирала с таким вниманием, будто разговаривала с ним. И когда трава была готова, она клала ее в медный котел, на огонь — совсем маленький…

Варя слушала, затаив дыхание.

— И вот… помню, к ней как-то вечером пришли с больным ребенком. Мальчишка весь день лежал, лицо его было белое, глаза большие и пустые, как будто свет внутри угас… Она смотрела на него, тихо шептала какие-то слова, смешивала травы… Я тогда подумала: «Да что это за чудо такое?» А потом… мальчик будто открыл глаза, хотя они у него были открыты. В них жизнь появилась, свет возник. Такой свет, что мурашки пробежали по мне.

Женя вздохнула, крепко сжав руки дочери.

— И тогда я поняла, Варя… твоя прабабушка знала что-то такое, чего мы не понимали. Она могла лечить, спасать… не только тело, но и душу. И я чувствую… сейчас, когда ты рядом, этот же свет — он внутри тебя. Он идет от нее, через тебя… И я его чувствую, — твердо повторила мать.

Варя сжала мешочек с голубицей, закрыла глаза и ощутила, как тепло проходит по ее рукам. Казалось, сама прабабушка тихо стоит рядом, над душой, улыбается и подсказывает: «Смелее, Варенька… все правильно».

— Мама… — прошептала Варя, — и я чувствую… я понимаю…

Женя дрожащей рукой взяла листок травы и положила его на подол платья, словно боясь потревожить невидимую магию.

— Варя… — тихо сказала Женя, — кажется, чудеса действительно рядом. И мы… мы можем их увидеть, если захотим.

И в этот момент дом, солнечный и теплый, наполнился тихим светом, словно сама история рода тихо шептала: «Вы не одни. Мы всегда рядом».

…Варя аккуратно разложила голубицу на полотенце, чтобы трава просохла. Каждый листик — будто маленькое волшебство, наполненное силой природы.

— Знаешь, — сказала Женя, наблюдая за ней, — иногда мне кажется, что это проклятие, а не дар. Но сейчас смотрю на тебя. Варя, ты светишься вся.

— Так и есть, — улыбнулась Варя. — У меня сейчас внутри этот свет голубой мягко светит.

— Варя, я верю, что рядом всегда есть кто-то, кто поможет, даже если не видишь его.

— Да, мамочка.

Бабушка в этот миг прошептала: «Приготовь отвар и отдыхай, Варенька. Дальше будет легче. Но помни: чудеса всегда рядом, просто надо уметь их заметить».

Варя закрыла глаза на мгновение, впитывая теплую атмосферу дома. Впервые за много дней ей не нужно было бояться. Она знала: завтра будет новый день, новые заботы, но теперь она не одна. Рядом мама с папой, Коля. И бабушка.

Глава 11

Когда Прохор Ильич отпустил Колю с Варей на болота, в голове у него долго блуждали тревожные мысли, и он никак не мог успокоиться.

Слова Варвары про опухоль у Ани крутились в голове, будто зацепились там. Ведь действительно — голова у жены болела уже несколько месяцев, и он просто не обращал внимания на ее каждодневные жалобы, думая, что она просто устала от домашних забот.

После ухода Варвары и Николая, Прохор Ильич вернулся в свою коморку, сел за стол и стал механически перебирать бумаги, словно пытаясь сосредоточиться на делах. Но мысли не отпускали. Вдруг он вскочил, выбежал в цех:

— Работайте! — рявкнул энергично. — Я по делам, в район.

А сам почему-то побежал, хотя обычно ездил на своем «Урале».

В его сердце жила тревога, смешанная с решимостью — он должен был что-то сделать, пока еще не поздно. Просто сидеть он не мог.

Прохор Ильич бежал, но ноги казались ему ватными. Слишком медленно. Надо бы быстрее.

Голова бешено соображала — слова девчонки звучали внутри, как колокольный звон: «Опухоль… через полгода…». Он не мог понять, откуда у Варьки такие сведения, но чувство страха пробирало до костей.

Он шагнул в дом и застыл, увидев Аню. Она сидела за столом, аккуратно разложив перед собой какие-то бумаги.

Он поймал себя на том, что принялся рассматривать каждую черточку ее лица. Вроде бы ничего — и красота прежняя, и улыбка привычная… но что-то тревожное в этом «вроде» не отпускало.

— Проша, ты чего? — ее голос был тихим, осторожным. — Что-то случилось?

Он замер, внутренне сдерживая рывок: хотелось броситься к ней, обнять, потрясти, убедиться, что слова Вари — ошибка. Но взгляд, который он бросил на ее глаза! Прохор Ильич заметил нечто, что заставило сердце замереть.

— Ань… голова-то болит? — наконец выдавил он из себя.

Она подняла глаза, но тут же отвернулась, спрятав взгляд.

— Сегодня нет, — тихо сказала она, но в ее голосе проскользнула неуверенность, едва заметная.

Прохор Ильич ощутил, как холодок пробежал по спине. Словно время замедлилось.

Он видел ее каждый день, но сейчас понял, что глаза — это зеркало, которое не соврет. Там было что-то скрытое, что она сама не хотела показывать. Там плескался страх и ужас. Он понимал, что слова Вари — не пустые предсказания.

И тут что-то щелкнуло внутри: решение возникло мгновенно. Больше ждать нельзя. Нужно было действовать, немедленно. Проверить все самому. И пусть даже она не знала, пусть даже не верила, — он не мог допустить, чтобы прошло время, которое никто не вернет.

Прохор Ильич подошел ближе, тихо, почти на цыпочках, пытаясь не спугнуть, не вызвать сопротивление. В голове вертелись мысли: «Что если это правда? Как я мог не заметить раньше? А если…»

Он резко сжал кулаки, почувствовав, как сила воли вдруг нахлынула, а тревога превратилась в решимость.

— Ань, слушай, — сказал он тихо, спокойно, но с твердостью, от которой дрожь пробежала по воздуху. — Поехали в район, а если нужно — и в область. На обследование. Прямо сейчас. А?

И он с надеждой глянул на жену.

И в этом взгляде, полном страха, любви и напряжения, было все: решительность, мужество, ответственность и страх потерять. И даже если в этот момент она не знала, что ждать, он уже знал — нужно идти прямо к истине, без промедлений.

Прохор Ильич замер, не отводя взгляда от Ани. Сердце билось так, будто хотело вырваться из груди. Он слышал свои собственные слова, но они казались пустыми перед внезапной тишиной, в которой слышалось только дыхание.

Она опустила голову, словно маленькая девочка, и тихо произнесла:

— Уже была… Не хотела тебя расстраивать.

Прохор Ильич замер. Сердце сжалось до колючки, в глазах вспыхнула паника. Он услышал каждое слово, каждую интонацию, и внутри что-то щелкнуло — понимание, что все плохо.

— Проша… — тихо, почти шепотом произнесла она и

подняла глаза, продолжила мягко, будто предвидя его внутренний шок:

— Проша… я уже была… опухоль у меня. Малюсенькая… совсем маленькая, Прошенька. Но есть. Мне сказали, надо в районную больницу ложиться. Химию будут делать.

И тут, как молния, всплыли слова Варвары. Слова, которые он сначала воспринял с недоверием, а теперь уже не мог игнорировать: «Если она к врачам пойдет — через полгода не станет вашей жены. Отвар из голубицы. Через полгода и духу собачьего не останется».

Прохор Ильич схватил ее руки, крепко, почти болезненно.

— Нет, Аня… нет! Нельзя в больницу! Нельзя. Отвар… отвар из голубицы. Сейчас.

Аня испуганно взглянула на него, пытаясь понять, что он имеет в виду, а он в голове уже перебирал все шаги: бежать к Варваре, просить отвар. Каждая секунда стала будто на вес золота.

И он понял: теперь только от него зависит, успеют ли. Аня побледнела.

— Да ты что, Проша… — выдохнула она, словно слова застряли в горле. — Голубица… только на Бурмацких болотах растет. Да и не всякому ее собирать можно! Моя бабушка рассказывала, что была такая бабка… Агриппина… да я и сама ее помню. Так она же…

У Ани округлились глаза. Сердце пропустило удар.

— Варькина прабабка? — вдруг осенило Аню. — А народ сейчас болтает… что Варя… ой, Проша…

Прохор Ильич закивал головой, глаза его сверкали тревогой и внутренним знанием.

— Все так… все так, Аня… — сказал он тихо, но каждое слово было как удар. — Она сегодня Кольку на Бурмацкие болота отпрашивала у меня. Ань, я сейчас до нее побегу. Ань, все будет хорошо. Я ей верю и ты верь, Анюта.

И как вихрь, с неукротимой силой, Прохор помчался до дома Варвары, не оглядываясь, сердце бешено колотилось. В голове уже прокручивались все шаги, все мысли о траве, отваре, времени… Никакой остановки, никакой задержки. Только скорость и цель — успеть.

Прохор влетел во двор, лицо серое, дыхание сбитое. Он схватился за забор, нагнулся.

И вдруг — перед ним оказалась Женя.

— Прохор! Чего это с тобой?

— Варька… где Варька? — задыхаясь, прошептал он. — На болотах были? Голубица… принесла траву?

Женя мягко, но решительно схватила его за руки, завела во двор, усадила на лавку:

— Прохор, а ну дыши! Ты чего ж? Варя! — с отчаянием в голосе крикнула Женя.

Варвара, услышав, что мать ее зовет, тут же вышла из дома.

Увидев ее, Прохор Ильич протянул руку:

— Трава? Отвар? Болота… — хрипел он.

Он схватался за грудь, лицо его побелело.

В этот момент рядом словно из воздуха появилась бабушка.

— Шепчи молитву ему… — сказала она Варе голосом, который одновременно звучал и как приказ, и как утешение. — Инфаркт у него сейчас будет. Спасай!

Бабушка тихо склонилась к Варе, словно сама тень защитника:

— Сядь рядом с ним, возьми за руки. Шепчи молитву, Варенька. Пусть сердце услышит твое дыхание и твою силу. Пусть душа твоими словами обнимет его и отпустит боль.

Варя опустилась на лавку рядом с Прохором, обхватила его ладони своими и закрыла глаза. Бабушка слегка наклонилась над ними, шепча:

— Верь, дитя мое, и помогай светом своего дара. Повторяй за мной.

И Варя начала шептать тихую, но сильную молитву, почти как стих:

— Сердце больное, услышь мой зов!

Пусть кровь течет легко, как воды рек!

Страх и боль уходят, оставь лишь любовь!

Каждый вздох — здоровье, каждый миг — мир.

Сила травы и света, что в руках моих,

Сливается с духом, что хранит нас всех.

Встань, сердце, стой крепко, отбрось все беды.

В душе — лишь покой, в теле — лишь смех.

Пусть каждый удар твой ровный, как стрела!

Пусть свет жизни пробьется сквозь мглу.

Исцели себя, сердце, и все вокруг.

Пусть вернется сила, пусть вернет силу.

Бабушка кивнула Варе:

— Сила в слове, Варенька, и в твоей вере. Пусть его сердце слушает тебя.

Прохор постепенно расслабился, дыхание стало ровнее, цвет лица вернулся, и в этот момент Варя почувствовала, как ее дар и ее душа сплелись воедино с силой природы, помогая предотвратить то, что казалось неизбежным.

— Залатали сердце! — шепнула бабушка и исчезала.

Варя сжала руки Прохора, глядя прямо ему в глаза:

— Не волнуйтесь, Прохор Ильич! Я же обещала — все будет хорошо. И с женой вашей, и с вами. А голубицу мы собрали. Успели.

Прохор едва мог говорить, но в глазах блеснуло облегчение. Варя продолжила, мягко, уверенно:

— Завтра отвар будет готов. Я сама принесу. Не сомневайтесь, все пройдет, как должно.

Прохор глубоко вдохнул, ощутив, как тревога постепенно уходит. Варя отпустила его ладони и улыбнулась:

— Теперь вы отдохните немного, а чуть позже я вас домой провожу.

Глава 12

На следующий день к дому Вари несмело подошла старушка — Надежда Васильевна. Она остановилась у калитки и слегка склонила голову, словно боялась нарушить покой хозяев.

На крыльцо вышла Женя, увидела старушку, обрадовалась:

— Баба Надя, доброе утречко!

— Женя, я к Варваре твоей… — начала она, сильно смущаясь. — Мне бы посоветоваться с ней. В деревне болтают, что связь у нее с Агриппиной есть. Твоя бабка не раз мне помогала.

Женя пригласила ее войти в дом:

— Так заходите. Варенька еще не ушла. Но скоро уйдет, на работу надо. Сегодня книги новые в библиотеку привезут и… — разошлась было Женя, но, увидев, в какой тревоге находится старушка, замолкла.

Варя сидела за столом и пила чай. Увидев Надежду Васильевну, поднялась:

— Здравствуйте, баба Надя. Чайку с нами попейте. Мама хворост испекла. Очень вкусно, правда, пудры сахарной… — Варя так же как и мать остановилась на полуслове, поняв, что бабушка не чай с хворостом пришла пить.

Старушка присела на краешек стула и начала рассказ:

— Галька вчерась ко мне приехала. Зовет меня в город. Дом мой предлагает продать — мол, за внуками надо приглядывать, в школу водить, на кружки. Трудно ей одной. Как Алешенька умер… — из глаз бабушки полились слезы, и она продолжила шепотом, с трудом: — Сынок мой… Так ей совсем трудно. Детишек трое.

— Баба Надя, но ведь дети-то не Лешины, — осторожно заметила Женя. — Почему ж ты ей помогать должна? Да еще и дом продавать? А ну как погонит она тебя? — спросила Женя, но, глянув на Варю, поняла, что не за этим пришла бабушка, и не к ней, а к ее дочери.

— Ой, да чего ж я? Мне же в школу бежать. С девяти лагерь работает.

Она юркнула в спальню, оставив Варю и Надежду Васильевну наедине.

Варя слушала старушку внимательно и вдруг ясно услышала голос своей бабули.

— Обманет Надьку сноха. Ты ей так и скажи. Хахаль у нее там есть. Он заставляет. Галька-то баба неплохая. Да вот мужик этот… Выкинет он Надежду Васильевну через месяц. Причину найдет. Да только не поверит она тебе сейчас и все равно уедет через пару месяцев.

Варя нахмурилась, но слушала дальше.

— Поэтому скажи ей, — продолжала бабушка, — пусть серьгу матери своей оставит здесь, в деревне, у двоюродной сестры. Потом эту серьгу продаст и дом себе новый построит. Серьга эта — XIV века. Коллекционер купит. На все хватит денег, еще и останется. Если и серьгу им отдаст, то все! Останется ни с чем. Люди добрые, конечно, в беде не оставят, но что же за жизнь под старость лет у чужих. Хотя она именно так и поступит: к Гале уедет, а она ей чужая. И дети чужие.

— Баба Надя, я бы хотела вас вообще отговорить от продажи дома, да чувствую, не получится у меня это.

Варе было непросто сказать Надежде Васильевне, что не нужна она бывшей снохе, и детям не нужна, а нужны только ее деньги.

Старушка как-то вся сразу съежилась, насупилась и промолвила:

— Да на что он мне — этот дом? Одна я, Варя, понимаешь? А там детки. Шум, гам, и мне веселее.

— Так и езжайте. А дом пусть стоит. Вот и выяснится сразу — вы им нужны или деньги ваши.

Бабушка поджала губы:

— Нешто я не знаю молодежь нынешнюю? Что ж я буду надеяться на то, что я им без денег нужна? Варя, о чем ты говоришь? Тут родные дочеря нос воротят! Вон хоть Марковну возьми! Две дочки у нее. А Марковна одна. Все праздники одна. Даже на Новый год не приехали. А меня в семью зовут. Понимаешь? Сами зовут.

Варя кивнула:

— Хорошо, баба Надя. Но серьгу вашей мамы не берите с собой. Здесь оставьте. У тети Любы оставьте. Пусть лежит.

— Да как же это? Да что же? — удивилась бабушка. — Да кто ж сказал тебе? Ведь никто не знает про нее. В сундуке она у меня в платок завернута лежит. Нешто и правда с Агриппиной общаешься? Только она и знала.