Не стреляйте в льва

Отец замер. Из кустов вылетела птица; ветка качнулась, осыпала сухую хвою. Миша выдохнул слишком громко, почти со свистом. Никто не засмеялся.

Ещё немного прошли и потеряли след окончательно. Брагин сделал широкий обход, всё время оставляя Вересовых в поле зрения, вернулся к последнему отпечатку и снова посмотрел на свет между деревьями. Антон спросил, почему они стоят.

— Потому что я не знаю, куда дальше, — ответил Егор.

— Может, позвать?

— Отсюда он может выйти с любой стороны.

— Так я услышу.

— Я могу не услышать.

Этот простой ответ остановил спор. Миша смотрел на тёмные стволы и пытался представить за каждым льва. Воображение справлялось слишком охотно; настоящего зверя от этого было не легче найти.

Брагин показал обратный путь.

— До темноты выйдем. Утром продолжим с того, что узнаем за ночь.

— За ночь он уйдёт, — сказал Антон.

— Может уйти.

— И всё?

Егор повернул голову к нему.

— Пока светло, к дороге выйдем. Я ещё домой собираюсь.

Отец отвернулся. Они пошли обратно. Миша ожидал, что Антон начнёт спорить с ним, когда охотник отойдёт вперёд, но тот молчал. Только один раз остановился, посмотрел в глубину леса и очень тихо выговорил:

— Дурак ты, Цезарь.

Брагин услышал. Ничего не сказал, дождался обоих возле канавы и перед выходом на дорогу ещё раз оглядел кусты.

У разбитой клетки Антон заметил львиную миску. Она выпала из-под погнутой стенки и лежала в канаве, наполовину прикрытая полотнищем. Он нагнулся, не достал и попросил сына. Миша подцепил миску длинной веткой, подтянул к себе и подал отцу. Антон вытряхнул из неё грязь, но не бросил. Нёс всю обратную дорогу под мышкой, и сухая хвоя понемногу сыпалась ему на сапоги.

Глава 7. За закрытой дверью

Ночлег им нашёл Брагин. У Варвары Полушкиной, чей дом стоял на краю деревни, недавно съехал жилец, и свободная кровать ещё оставалась за занавеской. Второму можно было устроиться на лавке. Варвара согласилась за обычную плату, но велела сперва вымыться во дворе: с такими руками к её столу никто не садится, хоть сам начальник железной дороги.

Антон поставил львиную миску у крыльца. Хозяйка посмотрела на неё, потом на него.

— Это зачем?

— Не оставлять же.

— У меня из неё никто есть не будет.

— Я и не предлагаю.

Миша ждал, что она начнёт расспрашивать о происшествии. Варвара вместо этого дала ему кувшин и велела полить отцу. Вода текла по почерневшим пальцам, скапливалась в складках кожи. Антон никак не мог отмыть ладонь; Миша добавил ещё, и отец наконец сказал: хватит.

Брагин попрощался у калитки. Пообещал прийти утром, если за ночь не случится чего-нибудь раньше. Домой ему нужно было вернуться не только ради сна: жена и дети тоже ждали ответа, где теперь ходит зверь.

— Никуда ночью не выходите, — сказал он.

— Даже если услышим? — спросил Антон.

— Особенно тогда. Постучать к соседям успеете, если он уйдёт. А бегать по дворам не надо.

Отец не ответил. Миша проводил охотника взглядом и вернулся к умывальнику. Под ногтями оставалась тёмная земля, которой утром ещё не было в его жизни.

Варвара была женщина лет сорока, с длинным лицом и очень быстрыми руками. Пока они мылись, успела расставить миски, разогреть похлёбку и прикрикнуть на дочь, которая нарезала хлеб слишком толсто. Девушку звали Анфиса. Она была выше матери, тоньше, с густыми бровями, делавшими её серьёзной даже тогда, когда ей хотелось смеяться.

— Хлеб не бумага, — сказала Анфиса. — Тоньше — насквозь видно будет.

— Ешь потолще, кто тебе мешает. Гостям ровно режь.

Миша сел. На столе лежала вытертая клеёнка; у края её прожгли когда-то горячим углём и прикрыли повреждение маленькой деревянной подставкой. Всё стояло так, будто у каждой вещи здесь было своё единственно правильное место.

Антон ел молча. Ему хотелось сначала снять сапоги, но Варвара уже подавала, и он не решился задерживать. Миша видел, как отец вытягивает под столом одну ногу, потом другую. Подал ему хлеб, передвинул солонку. Обычно эту заботу можно было скрыть в общем движении. Сейчас они сидели вдвоём напротив хозяйки, и каждое движение становилось заметным.

— Савва как? — спросила Варвара.

— Остался у фельдшера, — ответил Миша. — Жена с ним. Больше пока не знаем.

— Его жена ко мне заходила. За чистым. Плакать начала, потом рассердилась. У неё так всегда.

Анфиса налила отцу ещё похлёбки. Он хотел отказаться, потом взял ложку снова.

— Ваша корова дома? — спросил Миша.

Варвара удивилась.

— Дома. От соседей ещё днём услышали, загнали. Чуть дверь не вынесла, всё назад просится. Ей до ваших страхов дела нет.

Анфиса улыбнулась.

— Белянка думает, мы на неё обиделись.

— Белянка думает, где травы больше, — ответила мать. — Не придумывай ей разговор.

Они сказали это без тревоги, почти весело, и Миша впервые после аварии почувствовал, что еда имеет вкус. Похлёбка была густая, с крупой и сладкой морковью. Ложка согревала пальцы. За окном темнело, слышались голоса соседей; кто-то тянул тяжёлую створку ворот, и дерево скрипело до тех пор, пока не легло на место.

Анфиса спросила, можно ли увидеть льва, когда его поймают. Варвара не дала отцу ответить.

— Увидела уже афишу. Хватит.

— Я не маленькая.

— Тем более.

Антон посмотрел на девушку.

— На близком расстоянии он не такой, как на афише. Пахнет сильно.

— Корова тоже пахнет.

— По-другому.

— А как?

Отец задумался. Миша ждал привычного красивого сравнения, но Антон только повёл плечом.

— Придёте, если поймаем. Тогда узнаете.

Варвара поставила на стол чайник так, что крышка звякнула. Отец поднял руки, показывая, что больше ничего не обещает.

Перед тем как убрать со стола, хозяйка вышла на стук в сенях. Вернулась с Саввиной женой. Та держала Мишину сменную рубаху, сложенную торопливо, одним рукавом наружу.

— Ваше, — сказала она. — Под голову ему клали. Я своё принесла.

Миша принял рубаху, спросил, что с ногой. Женщина ответила, что фельдшер подозревает перелом и велел везти к врачу. Пока устроили здесь, дали лежать. Утром будут решать дорогу.

— Он всё лошадей спрашивает, — добавила она. — Сама сходила, посмотрела. Сосед взял, обе стоят. Сказала, а он опять спрашивает.