Не стреляйте в льва

— Вы с ними, — сказал он Мише. — До места помогите. Там накормят, а обратно Савва человека найдёт.

Миша посмотрел на отца.

— Там недалеко, — ответил Антон, хотя сын ничего не спросил.

Савва пожал плечами.

— До фабрики немного. Только дорога не улица. Если дождём подмыло, обойдём.

Дождь прошёл накануне ночью здесь, севернее города. В Вятке Миша его не слышал. Он потрогал рукав, на котором позавчера было масло, и подумал о колыбели: до вечера ещё оставалось время. Можно вернуться поздно, лечь на несколько часов, закончить утром. Лидия поймёт.

На дороге от станции повозка шла тяжело и ровно. Савва сидел впереди, Филипп шагал возле лошадей, Антон и Миша — по другую сторону от колёс. За полотнищем было тихо. Только один раз Цезарь негромко рыкнул, и лошади сразу подняли головы. Савва придержал их голосом; Миша невольно вслушался в его спокойное бормотание. Так отец когда-то говорил со львом, когда никто не мешал.

Они миновали несколько дворов, свернули с более наезженного пути. Лес подошёл ближе. Воздух стал прохладнее, запахло сырой землёй и нагретой корой. Савва оглянулся, показал кнутовищем вперёд:

— Там низинка. Сойдите с дороги, я проведу.

Все и так шли пешком. Миша сперва не понял, зачем возчик сказал это, потом увидел узкий край проезда, размокший возле канавы. Отступил на сухую траву и подождал. Лошади поставили копыта осторожнее. Под задним колесом мягко хлюпнуло, и повозка качнулась.

Глава 5. На свободе

Савва придержал лошадей. На мгновение повозка остановилась косо, ещё не падая, и Миша успел подумать, что придётся разгружать часть вещей, подкладывать под колесо доски. Он даже повернулся к мешку с инструментом, привязанному у передка. Потом земля под правым задним колесом осела целым пластом.

Тяжёлая клетка повалилась в канаву. Сухо треснуло дерево, полотнище взметнулось, как парус. Передок развернуло поперёк проезда; Савву выбросило с сиденья, и он исчез за колесом. Филипп закричал на лошадей. Одна рванулась вперёд, другая встала на дыбы так близко, что Миша увидел тёмную подкову над собственной головой.

Он отскочил влево, наткнулся плечом на отца. Оба едва устояли. Антон схватил сына за пояс и толкнул дальше от повозки, а сам обернулся к клетке.

Изнутри ударил львиный рёв. Он был коротким, совершенно не похожим на тот звук, который в сарае встречали смехом и хлопками. Миша почувствовал его в груди раньше, чем разобрал слухом.

— От лошадей! — крикнул Савва снизу.

Значит, живой. Миша сделал шаг к нему, но передняя часть повозки ещё двигалась. Большое колесо провернулось, ударилось о камень и встало; упряжь натянулась с таким скрипом, что Филипп закричал снова, уже на людей.

Конюх был у лошадиных голов, держался сбоку, говорил быстро, грубо, почти ласково. Ему удалось остановить животных на несколько мгновений. За это время Миша увидел Савву: тот лежал на левом краю дороги, опираясь локтем на землю. Кнут потерялся. Возчик смотрел не на свою ногу, странно подогнутую под ним, а на лошадей.

— Отведи их, — выговорил он. — Филька, отведи.

Филипп принялся освобождать упряжь, пользуясь короткими промежутками, когда животные позволяли подойти. Миша хотел помочь, однако ничего не понимал в спутанных ремнях, а пространство между передком и лошадьми оставалось опасным. Он подполз к Савве с другой стороны, придержал его за плечо.

— Не вставайте. Сейчас людей позовём.

— Лев-то где?

Миша посмотрел на клетку.

Она лежала наклонно, упёршись правым задним углом в толстый обрубок дерева на краю канавы. Полотнище сползло набок. Один из брусьев рамы расщепился от удара; железная обвязка отогнулась, и решётчатая стенка возле угла отошла от основания. Свежие доски, которые Миша ставил вчера, были целы. Между ними и перекошенной стенкой темнела неровная щель.

Отец стоял у задней части повозки, на дороге. В руке держал хлыст; Миша не видел, откуда он успел его достать. Антон смотрел в щель и ничего не говорил.

Сначала там появилась лапа.

Она вышла из темноты осторожно, нащупала край, отдёрнулась. Потом на свет высунулась морда, прижатая сбоку к погнутому железу. Цезарь повернул голову, попробовал протиснуться плечом. Стенка скрипнула. Миша увидел, как с края сыплется мокрая труха и обломки свежего раскола.

— Отец, отойди.

Антон поднял свободную руку, не оборачиваясь. Знакомый знак: молчи, я сам.

Миша встал. Савва ухватил его за штанину, и это остановило надёжнее любого слова. Возчик не просил ничего; просто держался за живого человека.

Цезарь вылез в канаву. На мгновение его закрыли полотно и кусты; потом грива поднялась над травой. Лев стоял ниже дороги, тяжело дышал открытым ртом. На морде застряла соломинка. Он был больше, чем в клетке, хотя Миша знал, что такого не бывает.

Отец произнёс его имя.

Цезарь повернулся к голосу.

— Тихо, — сказал Антон. — Тихо, мой хороший.

Лев сделал шаг вдоль канавы, выбираясь туда, где берег был положе. Антон отступил от заднего колеса, оставляя ему место. Миша видел это движение и не мог понять, чего отец добивается: хочет отвести зверя от раненого или всё ещё надеется вернуть в разбитую клетку.

Филипп отвёл первую лошадь дальше по дороге, вторую придерживал за узду. Обе дрожали. Одна резко всхрапнула, потянулась в сторону, и конюху пришлось идти за ней. Цезарь поднял голову. Глаза его скользнули по людям, по светлому полотнищу, по лошадиным ногам.

Антон шагнул вбок и снова позвал.

— Цезарь.

Теперь зверь смотрел прямо на него. Отец опустил хлыст, не занося для удара. Вся сцена вдруг стала похожа на вчерашнюю: человек ждёт, животное узнаёт, надо только не мешать. Миша почувствовал, как эта привычная надежда поднимается в нём против воли.

Савва застонал.

Лев повернул голову на звук. Миша стоял рядом с лежащим человеком, без решётки, без двери, без расстояния, которое можно было бы успеть увеличить. Он не помнил, когда успел сжать кулаки. Разжал пальцы, потому что в ладонях было больно.

— Смотри на меня, — сказал отец зверю.

Голос его не дрожал. Цезарь сделал ещё один шаг, потом остановился и понюхал воздух. С края гривы падала вода, которой он испачкался в канаве. Большой хвост медленно пошёл из стороны в сторону.

Где-то впереди лошадь заржала — высоко, резко, почти по-человечески. Лев развернулся. Миша увидел сильную спину, длинные задние ноги, светлую внутреннюю сторону бедра. Зверь пересёк край канавы и ушёл в кусты тремя широкими движениями. Листья раздались, качнулись и сомкнулись за ним.

Отец двинулся следом.

— Стой! — крикнул Миша.

Антон замер на том месте, где Цезарь вышел с дороги. Смотрел между кустами, подняв голову, будто мог видеть сквозь них. Миша хотел окликнуть ещё раз, но Савва дёрнул его за штанину.

— Воды.

Миша присел. Руки внезапно сделались неловкими; он не мог вспомнить, где их ведро, хотя видел его перед отъездом. Ведро было привязано к другой повозке. У них имелась бутылка, у отца в дорожной сумке, и сумка осталась на клетке, с безопасной, верхней теперь стороны.

— Отец. Подай сумку.

Антон не ответил.

— Воду, — сказал Миша громче. — Савве.

Отец обернулся. Лицо у него было пустое, удивлённое. Потом он вернулся к повозке, снял сумку и принёс. Сел рядом с раненым, открыл бутылку. Савва попытался подняться на локте, заскрипел зубами и снова опустился.

— Ногу не трогай, — сказал Антон. — Лежи. Сейчас привезём людей.

Миша посмотрел на него. Отец говорил так уверенно, что трудно было поверить: минуту назад он собирался идти в лес один.

* * *

Филипп увёл лошадей на более широкий участок, привязал там, где они не видели разбитой клетки, и вернулся пешком. Он был белый, с тёмной полосой грязи поперёк лба. Услышав, что лев ушёл, сел прямо на дорогу.

— В какую сторону?

Антон показал.

Филипп поднялся так же быстро, как сел.

— Надо людей предупреждать.

— На станцию, — сказал Миша. — Зотов ещё там или встретишь по пути. Пусть другие сюда не едут. Нужна подвода Савву везти и кто лечит.

— Я один?

Этот вопрос остановил Мишу. До станции был обычный путь, по которому они только что проехали, но теперь ни один куст не казался обычным. Он посмотрел на отца, потом на Савву. Оставить раненого вдвоём с Антоном было возможно. Идти вместе с Филиппом означало хотя бы не отпускать испуганного человека одного.

— Езжай верхом, — сказал Савва. — На гнедой. Вдоль дороги. Не через лес.

Голос у него звучал слабо, но Филипп сразу послушался. С лошадью он понимал, что делать, и верхом дорога перестала казаться бесконечной. Конюх спросил, где найти лекаря; Савва назвал человека при фабрике, велел Зотову послать туда отдельно. Потом затих, закрыв глаза.

— Ты сначала останови наших, — повторил Миша. — И дворы по пути. Скажи, чтобы детей домой забрали.

Филипп кивнул. Снял картуз, вытер лоб рукавом и пошёл к лошадям. Миша смотрел ему вслед, пока не услышал знакомый перестук копыт. Гнедая прошла мимо них в сторону станции, насторожённая, с поднятой головой. Филипп держался прямо, будто сидел на глазах у начальства.

Оставшись, они перетащили к Савве край сорванного полотнища, чтобы прикрыть от солнца. Самого его без нужды не двигали. Он лежал на достаточно ровном сухом месте; под голову Миша положил свёрнутую сменную рубаху, вынутую из уцелевшего узла. Нога болела сильнее, когда возчик пытался сам изменить положение, и Антон всякий раз останавливал его одним и тем же коротким словом.

— Лежи.

Савва сердился. Он хотел знать, целы ли лошади, где лежит кнут, можно ли поднять повозку до темноты. О льве спрашивал реже. Миша отвечал, не обещая лишнего. Кнут нашёлся у переднего колеса, переломленный пополам; показывать его пока не стал.

Отец ходил вдоль дороги туда и обратно. Не удалялся больше чем на несколько шагов, но всё время вглядывался в кусты. Один раз поднял с земли клочок шерсти, зацепившийся за железо, долго смотрел, потом оставил на раме. Миша видел, как он сдерживает желание позвать снова.

— Не надо, — сказал он.

— Я ничего не делаю.

— И не делай.

Антон остановился.

— Ты думаешь, я его сюда вызову?

Миша посмотрел на Савву. Возчик лежал с закрытыми глазами, но слушал: у него двигалась челюсть, словно он пережёвывал чужие слова.

— Я не знаю, куда он пойдёт, — ответил сын.

Отец отвернулся. В другой день Миша продолжил бы спор, потребовал ответа, заставил бы Антона признать, что и тот не знает. Сейчас ему хотелось только, чтобы Филипп скорее вернулся с людьми.

Время утратило привычные размеры. Солнце ещё стояло высоко, однако тень от повозки заметно передвинулась, и Миша дважды поправлял полотнище над Саввой. Мухи садились на мокрую землю возле канавы, на лошадиный пот, на чужое лицо. Возчик отмахивался рукой, пока не устал. Тогда Миша сорвал широкую ветку и стал отгонять их сам.

— Дома кто? — спросил он, чтобы Савва не молчал так долго.

— Жена.

— Ей передадут.

— Не так скажут.

— Тогда сам скажешь, как приедешь.

Савва открыл глаза.

— Она подумает, опять выпил.

— Ты не пил.

— А она сразу подумает.

Миша не нашёл, что ответить. Антон присел с другой стороны.

— Я скажу, — произнёс он. — Что ты трезвый был. При мне всё.

Савва посмотрел на него, словно только теперь расслышал.

— И про лошадей скажи.

— Скажу.

Потом возчик спросил, заплатят ли ему за изломанную упряжь. Миша хотел ответить утвердительно, но отец опередил:

— С Зотовым разберём. Сейчас не считай.

— Мне считать надо. У него зверь, у меня лошадь.

— Обе целы, — напомнил Миша.

— Пока целы.

Он повернул лицо в сторону леса, и разговор оборвался.

* * *

Филипп вернулся с Зотовым и тремя мужчинами. Другие повозки он успел остановить у дворов ближе к станции; там оставались Матвей, перевязанный служитель, медведица в своей клетке, две обезьяны и ящики с птицами. Зотов рассказал это сразу, будто Миша мог обвинить его, что забыл остальных.

С ними пришёл фабричный фельдшер — молодой человек в пыльной шляпе, сердитый от быстрой дороги. Сперва осмотрел Савву, попросил лишних отойти, потом распорядился, как приготовить привезённую подводу. Миша делал, что велели. Когда раненого поднимали, Савва закричал; голос его сорвался, и Миша почувствовал под ладонью живую дрожь чужого тела. Ему хотелось закончить всё одним движением, лишь бы больше не слышать, но фельдшер заставил остановиться и поправить положение.

Зотов в это время осматривал клетку. Обошёл её с дороги, не спускаясь к кустам, потрогал расколотый угол. Долго молчал. Потом спросил, где именно зверь ушёл.

Антон показал.

— Давно?

— Сразу после падения.

— Пошли искать?

Миша поднял голову. Отец стоял рядом с хозяином, и оба смотрели в лес так, словно дело всё ещё можно было исправить до вечернего представления.

— Савву отвезём, — сказал он.

— Его отвезут. Люди есть.

— И людей предупредим.

Зотов провёл ладонью по лицу. На щеке осталась тёмная полоса от повреждённого дерева.

— Предупреждают уже. Я послал. Что же нам тут стоять?

Один из местных мужчин, державший подводу, покачал головой.

— Вы без ружья туда не ходите. Он теперь ваш ли?

Антон посмотрел на него резко, почти с ненавистью. Мужчина не отступил, только поправил удила лошади. Она косилась на повозку-клетку и переступала, чувствуя незнакомый запах.

— Я его знаю, — сказал отец.

— А лес знаете?

Антон не ответил.

Миша положил на подводу свой узел, теперь без рубахи: та оставалась под Саввиной головой. Инструмент перевесил через плечо. Он всё ещё мог уйти с Саввой, доехать до людей, отправить в город весть и заняться тем, для чего проснулся утром. Отец не просил его остаться. Стоял у края дороги с хлыстом, слишком коротким для всех новых расстояний.

— Один ты не пойдёшь, — сказал Миша.

Антон повернулся к нему.

— Значит, вдвоём.

— С человеком, который знает место. Сначала найдём его.

Хозяин зверинца посмотрел на обоих, потом на разбитую клетку. Впервые за всё время Миша увидел, как Зотов не может решить, за что взяться раньше.

Подвода тронулась в сторону фабричных домов. Савва лежал, глядя в небо; фельдшер сидел рядом, придерживал его при толчках. Последним по дороге ушёл мужчина, державший лошадь. Перед поворотом он обернулся и крикнул:

— Брагина спросите. Егора. Если дома.

Отец уже шёл за подводой. Миша догнал его, не оглядываясь на лес, хотя спина всё время ждала движения за собой.

Глава 6. Человек на крыше

К вечеру у фабричных домов уже знали больше, чем произошло на дороге. Цезарь успел съесть одну лошадь, вторую покалечить, разорвать возчика и уйти в сторону пристани. Пока Миша объяснял первой встретившейся женщине, что обе лошади целы, от соседнего двора крикнули: «А человека куда повезли?» Отвечать приходилось с самого начала.

Фельдшер принял Савву в помещении при фабрике. Мишу оставили за дверью; оттуда доносились короткие вопросы, шорох одежды и ругань раненого. Когда пришла его жена, маленькая женщина в тёмном платке, отец сам вышел ей навстречу.

— Он не пил, — сказал Антон.

Она остановилась, посмотрела на чужого человека и спросила:

— Ноги целы?

Отец не знал. Врачебного ответа ещё не было, а собственное обещание Савве теперь прозвучало нелепо. Миша назвал себя и объяснил, что повозка упала, муж жив, разговаривает. Женщина прошла мимо него, прижимая к груди принесённую рубаху.

Зотов подошёл позднее. Филипп вернулся за лошадьми, другую часть зверинца переводили сюда обходом; разбитую клетку оставили на месте до людей и приспособлений, которыми можно было её поднять. Хозяин ходил быстро, но всё время останавливался, пересчитывая новые дела. Нужно было кормить животных, находить место для оставшихся клеток, платить людям, отвечать на вопросы и объяснять, что представления сегодня не будет.

— Возвращайте деньги, — сказал пожилой мужчина у ворот.

— За непроданные билеты? — спросил Зотов.

— Мы приехали смотреть.

— Я тоже не собирался здесь лечь спать.

Мужчина обиделся, начал рассказывать, сколько ему стоила дорога. Зотов слушал, уже глядя поверх его головы. Мише было противно это равнодушие, но когда с тем же вопросом подошёл следующий человек, он ощутил точно такое же желание отвернуться.

Брагина нашли в Мурыгине, на крыше собственного дома. Снизу была видна только половина человека: плечи в выцветшей рубахе, загорелая шея, руки, перекладывавшие тесину. У лестницы стоял мальчик лет четырнадцати и крепко держал обеими руками боковины, хотя отец наверху двигался уверенно.

— Егор! — позвал человек, приведший Вересовых. — Тут к тебе.

— Подождут, — ответил Брагин.

Антон открыл рот, однако Миша удержал его за рукав. Они стояли во дворе, где всё было занято своим делом: под навесом сушились жерди, у стены лежали два перевёрнутых корыта, девочка перебирала вынесенные на солнце клубни и складывала плохие отдельно. Никто не выглядел человеком, ожидающим льва.

Егор закончил наверху, спустился, вытер ладони о колени. Был невысок, плотен, с тёмной бородой, в которой у подбородка уже появилось седое пятно. Глаза казались светлее из-за загара. Он взглянул на отцовский хлыст прежде, чем на лицо.

— Рассказывайте.

Антон начал с того, что зверь ручной. Егор слушал молча, время от времени переводя взгляд на Мишу. Когда отец дошёл до слов «только испугался», спросил:

— Он кого-нибудь тронул?

— Нет.

— Возчика чем?

— Повозкой выбросило, — ответил Миша. — Лев никого не трогал. Но он ушёл.

— Это я уже слышал.

Брагин сел на корыто. Мальчик у лестницы не уходил; отец велел убрать инструмент, и тот медленно двинулся к стене, растягивая каждый шаг, чтобы расслышать больше.

Егор спросил, в каком месте упали, куда пошёл зверь, кто его видел последним. Антон говорил уверенно, пока дело касалось самой минуты выхода. О направлении дальше пришлось отвечать Мише: отец смотрел вслед льву, но не заметил ни поворота проезда, ни низкого места с водой, ни того, с какой стороны канава уходила в лес. Миша тоже знал немного. Они вдвоём сумели объяснить лишь то, откуда пришли и где должна была остаться клетка.

— Покажете, — сказал Брагин. — А сейчас чего хотите?

Антон развёл руками.

— Найти. Взять. Вернуть в клетку.

— Которая разбита?

— Сделаем другую.

— Когда?

Миша ответил за отца:

— Пока не знаем. Сначала надо посмотреть, что можно от старой оставить. Есть решётки разборной ограды. Можно…

Он замолчал. Дома, у верстака, всякую вещь сначала делали в уме; здесь его ещё не существовавшая клетка уже превращалась в средство, на которое собирались положиться живые люди.

Егор почесал бороду и встал.

— Я волка знаю. Медведя видел близко. Льва только на картинке. Если пойдём, вы скажете мне, что он умеет, а я вам — где мы стоим. И ружьё у меня будет заряжено.

— Стрелять нельзя, — быстро сказал Антон.

Брагин остановился возле двери.

— Тогда идите без меня.

Слова прозвучали без гнева, почти рассеянно. Он действительно собирался войти в дом, и отцу пришлось шагнуть за ним.

— Я не то сказал. Стрелять сразу нельзя. Он подойдёт на голос.

— Может, и подойдёт. Мне сначала увидеть надо.

— Если вы дадите мне время…

Егор повернулся.

— Я вам не время даю. Я с вами иду. На меня прыгнет — стану стрелять. На вас — тоже. Если просто лежит, не стану из одного любопытства. Так годится?

— Годится, — сказал Миша.

Отец резко глянул на сына. Потом убрал хлыст под мышку и кивнул.

Из дома вышла жена Брагина. Дарья была крупнее мужа, с мягким лицом и тяжёлыми косами, уложенными под платком. Она услышала конец разговора, но спросила только:

— Надолго?

— До темноты. Место посмотрим.

— Корову я уже загнала. Степана возьмёшь?

— Нет.

Мальчик, тащивший инструмент, остановился.

— Я дорогу знаю.

— Дома ты мне нужнее. Инструмент убери, щепки собери. На крышу не лезь, завтра сам закончу.

Степан сердито опустил мешок. Дарья посмотрела на него, затем на гостей.

— Есть будете?

Миша понял, что с утра съел только хлеб на станции. Но Антон уже отвечал, что потом, что нельзя терять свет. Дарья не стала уговаривать. Вынесла мужу свёрток и сунула в карман его куртки, когда он вышел с ружьём.

— Троим, — сказала она.

— Спасибо.

— И рубаху не потеряй. У тебя сегодня всё почему-то теряется.

Брагин посмотрел на рукав. Наверху он зацепился и надорвал ткань возле локтя. Миша увидел, как охотник едва заметно усмехнулся жене; в этой усмешке было что-то домашнее, совершенно не предназначенное для посетителей.

Они пошли втроём. У калитки Степан догнал отца, отдал небольшой нож в чехле. Егор потрепал его по плечу. Мальчик отступил, старательно не глядя на Вересовых.

* * *

К разбитой повозке вернулись другой дорогой, по совету Брагина. Тот не торопился, хотя вечер уходил. На развилке остановился, указал налево, где за деревьями был ближайший двор, и объяснил, куда выходить, если придётся расходиться. Антон слушал нетерпеливо, однако запомнил; Миша видел, как он повторяет названия мест вполголоса.

Ружьё Брагин нёс так, что Миша всё время замечал направление стволов. До этого он редко ходил рядом с вооружённым человеком. В детстве отец показывал публике старый револьвер, из которого грохотали пустым зарядом; здесь не было ничего похожего на реквизит. Дерево ложа потемнело от рук, металлические части не блестели, ремень был мягкий и стёртый.

Возле клетки стало тихо. После крика, лошадей и человеческой работы эта тишина казалась намеренной. На дороге лежал забытый обломок кнута, под колесом темнела свежая ямка. Миша увидел на земле клочок своей рубахи — нет, не рубахи, полотнища: похожий светлый цвет. Поднял и бросил обратно.

Егор осмотрел обочину, не подходя сразу к кустам. Попросил показать, где стояли люди, где лежал раненый. Антон отвечал коротко, с каждым вопросом теряя терпение.

— Вон туда ушёл. Я вам показывал.

— Вижу.

Брагин присел возле канавы. На мягкой земле сохранились широкие следы, перекрывавшие следы человеческих сапог и лошадиных копыт. Он долго смотрел на один, потом поставил рядом собственную ладонь, не касаясь отпечатка.

— Большой, — сказал он.

Антон ничего не ответил. В его молчании было почти удовольствие: наконец человек увидел то, о чём ему говорят.

Егор поднялся, проследил направление до кустов. Там трава была примята; дальше, под деревьями, землю скрывала хвоя. Охотник вошёл на несколько шагов, остановился, вернулся. Спросил, не было ли крови на звере.

— Не видел, — ответил Миша. — Правую лапу он ссадил ещё до дороги. Но шёл.

— Ссадина небольшая, — сказал отец.

Брагин посмотрел на обоих.

— Вы про старую. После падения не знаете.

Миша кивнул. Антон нехотя сделал то же.

По следу они прошли недалеко. Цезарь пересёк узкую сырую ложбину, оставил отпечатки возле воды, затем вышел на сухое место. Брагин шёл впереди, останавливаясь там, где Миша не видел никаких причин останавливаться. Раз он показал шерсть на шершавой коре. Отец потянулся взять её, но охотник попросил пока оставить.

— Нам ещё назад идти. Тут видно будет.

За деревьями что-то хрустнуло. Миша остановился, чувствуя, как сразу высохло во рту. Егор поднял ладонь. Антон повернул голову и уже набрал воздух, чтобы позвать.

— Не надо, — прошептал Брагин.