Не стреляйте в льва

— Его. Как он начнёт рассказывать. Как станет смеяться, если не знает, что ответить. Твой отец серьёзный человек.

Лидия смотрела на Мишу до тех пор, пока телега не проехала. Потом сунула ему кулёк.

— Мой отец однажды неделю не разговаривал с соседом, потому что тот назвал тиснёный переплёт печатным. Неделю, Миша. Серьёзный — это ещё не всё.

Он засмеялся. Она позволила ему взять себя под руку, и они пошли дальше, обходя рассыпавшийся на дороге песок. Вечер не стал совсем лёгким, но перестал ждать от него оправдания.

На обратном пути Миша сам заговорил о комнате. Лидия объяснила, где поставить кровать, а где её стол; окно там было слева, удобно для работы. Он спросил о перегородке, она ответила, что стены слышные, зато хозяйка не живёт за стеной и редко заходит. В этих подробностях их будущая жизнь впервые за много дней казалась не обещанием после всех остальных дел, а местом, которое уже можно увидеть.

У калитки он сказал:

— Завтра поговорю с ним.

— Поговори. А если не захочет — скажешь мне как есть.

Она забрала почти пустой кулёк, заглянула внутрь и вытряхнула Мише в ладонь последние три семечка. Одно было пустое. Он раскусил его, уже уходя, и засмеялся сам себе.

Дома на верстаке лежали заготовки для колыбели. Миша зажёг лампу, провёл ладонью по гладкому краю и сел работать. За стеной хозяин комнаты ходил тяжело, в сапогах, хотя давно собирался спать. Где-то в темноте заплакал ребёнок и скоро затих. Миша приладил одну из боковин, снял, подстрогал соединение, снова поставил. Работа понемногу забрала в себя вечер: чужую рубаху, отцовский смех, Лидины слова. Когда боковина наконец встала ровно, он не стал пробовать следующую. Снял стружку с лампы, чтобы не нагревалась, и затушил огонь.

Глава 3. Свежая доска

В пятницу Миша дважды испортил одну и ту же разметку. Первый раз провёл черту не с той стороны, второй — принял собственную лишнюю черту за нужную. Дерево ещё можно было спасти, сняв немного с края, но хозяин мастерской уже подошёл.

Захар Ильич никогда не кричал возле верстака. Он говорил негромко, оставляя человеку возможность самому услышать неприятность.

— Что у тебя там?

— Поправлю.

— Я вижу, что поправишь. Что у тебя там, в голове?

Миша отложил угольник. Рассказать про отца означало бы признаться в детской причине взрослой ошибки. Он сказал, что плохо спал. Захар Ильич потер щёку, посмотрел на заготовку и велел взять другую доску, а эту оставить для мелкой работы.

— Брак из жалованья вычтите, — произнёс Миша.

— Мне шкаф нужен, Миша. С вычетом его не поставишь.

Хозяин ушёл к другому верстаку. Подмастерье, услышав разговор, старательно уткнулся в свой ящик; Миша был благодарен ему и за это. До обеда работал медленнее обычного, зато почти не ошибался. Вечером попросил два обрезка крепкой сухой доски и объяснил для чего. Захар Ильич удивился льву гораздо меньше, чем Миша ожидал.

— Так ты опять у отца?

— Только починить.

— Почини. В понедельник будут за шкафом. Если у тебя поездка какая, сейчас скажи.

— Никакой поездки.

Слова вышли легко. У Миши действительно не было причин куда-либо ехать, кроме собственных обещаний, которые лежали дома под верстаком.

Он забрал у Нины вчерашнюю рубаху, оставив выстиранную Григорьеву в свёртке, и узнал, что отец приходил. Вещи уже увезли. Нина показала серое одеяльце с широкой белой каймой: Антон купил его в лавке, прежде чем явиться за сундуками.

— Хорошее? — спросила она.

Миша потрогал шерсть. Мягкая, почти не кололась.

— Хорошее.

— Вот и я говорю.

Она сложила одеяльце, разгладила ладонью и убрала на полку. Миша понял, что сейчас ему не следует добавлять ничего про просроченный вторник. Нина и без него помнила.

У зверинца стояли подводы. Рабочие разбирали наружный помост, с которого Зотов зазывал публику; афишу уже сняли, оставив на досках четыре светлых прямоугольника под гвоздями. Без афиши лев снова стал просто дорогим живым грузом, которого предстояло перевезти из одного места в другое.

Отец ждал возле входа.

— Говорят, ты хорошо зарабатываешь.

— Кто говорит?

— Нина. Садись, поешь.

На пустом ящике лежали хлеб, кусок холодной говядины и огурец. Миша положил рядом принесённые доски, снял картуз. Отец налил чай из закопчённого чайника; у кружки оказался отбитый край, и Антон повернул её целой стороной к сыну так привычно, что тот заметил это уже после первого глотка.

— Когда успел к ней?

— Пока ты зарабатывал. Григорий помог вывезти. Хороший парень. Только тихий.

— Ему хватает, с кем говорить.

Антон поднял глаза, но не стал спорить. Отрезал хлеба, налёг локтем на колено. В серой рубахе и без платка он был похож на пожилого мастерового, который пришёл вместе с Мишей на чужую работу.

Новый конюх появился из-за повозки, ведя к ведру гнедую. Увидел доски, осторожно обошёл их, хотя места хватало. Звали его Филиппом. Он был широк в плечах и узок в лице, с длинным носом и губами, которые всё время казались испачканными, даже когда были чисты.

— Он точно там останется? — спросил Филипп, кивнув на льва.

— Пока дверь закрыта, останется, — сказал Миша.

— Я про другую, круглую. Пока вы пол снимете.

— И там останется.

Филипп посмотрел на Антона, и тот подтвердил кивком. Конюх не поверил до конца, но лошадь отвёл.

Цезаря перевели в круглую ограду. Сегодня без публики всё выглядело медленнее и труднее: зверь долго стоял в проходе, тёр щекой край двери и не хотел делать последний шаг. Антон не торопил. Назвал его по имени, отступил, дождался, пока тот двинется сам. Миша закрыл дверь перехода со стороны круглой ограды; отец проверил засов и только после этого позволил приближаться к пустой повозке.

Внизу пахло мокрой соломой и въевшейся мочой. Миша снял наружную доску, за которой вчера нашёл труху. Под ней действительно сгнил край настила, но боковой продольный брус, на который тот опирался, оказался цел. Он проверил его остриём и простучал, потом вылез из-под повозки, держа снятый кусок перед собой.

— Две доски менять. Облицовку эту тоже. Железо внизу надо подтянуть, здесь крепёж разболтался.

Зотов присел, посмотрел на повреждение.

— Сегодня сделаете?

— Если дадите работать.

— Что ещё нужно?

Миша перечислил. Хозяин позвал служителя, послал за кузнецом и сам подал фонарь, хотя свет ещё был дневной. Под днищем солнца не хватало. Отец принёс мешок под колени, постоял рядом и ушёл к Цезарю.

Миша не любил чинить после тех, кто делал наскоро, но у этой работы нашёлся свой порядок. Старая доска вышла с трудом: проржавевшие головки ломались, одна полоска железа не давала вынуть край. Он не стал вырывать; снял крепление, сохранил то, что ещё годилось, и примерил новый кусок. Дерево было светлым, почти белым рядом со старым настилом. На мгновение захотелось заменить всё, довести до одинакового цвета, однако остальной пол держался крепко. Красота здесь ничего не прибавляла.

Филипп подносил, что просили. Каждый раз, проходя мимо круглой ограды, он косился на льва; наконец тот поднялся, и конюх выронил из рук горсть скоб. Миша остался сидеть на корточках. Цезарь всего лишь переменил место: отошёл туда, куда легла тень, и снова вытянулся.

— Он смотрит, — сказал Филипп.

— Пусть смотрит.

— Вам легко.

Миша поднял голову. Конюх стоял с пустыми руками, красный от стыда, и ждал насмешки. У Миши в детстве тоже дрожали колени перед клеткой, но отец называл это воспитанием храбрости, а публика смеялась, если он высыпал ведро мимо. Вспоминать было неприятно прежде всего потому, что теперь очень хотелось сказать Филиппу что-нибудь быстрое и остроумное.

— Собери железо, — попросил он. — Я пока подержу. К решётке тебе подходить не нужно.

Филипп присел, стал подбирать скобы по одной. Потом работа пошла легче. Кузнец пришёл с подручным; пока они занимались нижней обвязкой и креплением, Миша подогнал последние доски. Один из старых болтов оставили только как образец и послали за новым. Зотов спросил, долго ли ждать; услышав ответ, молча пошёл договариваться о погрузке на утро.

Когда настил был готов, Миша забрал инструмент и осмотрел повозку снаружи. Большие колёса, толстые оси, железные полосы на углах — всё выглядело тяжелее, чем в полутёмном сарае. Филипп показал, как закрепляют тормозную колодку, посетовал на один скрипучий ступичный узел. Кузнец, ещё не успевший уйти, осмотрел его, велел смазать и сказал, что видимой поломки нет. Миша не стал делать вид, будто разбирается лучше.

— Пол я сделал, — сказал он Зотову. — Дальше пусть ваш возчик смотрит. Это его дело.

— Смотрит. Завтра со станции будет местный, знает дорогу.

Цезарь вернулся неохотно. Поставил лапу на свежую доску, понюхал, поднял голову к Антону. Отец ждал снаружи, у боковой решётки, ничего не требуя. Зверь вошёл, развернулся, поскрёб солому, которую заранее настелили поверх ремонта. Миша закрыл дверь и впервые за вечер позволил себе выпрямиться до конца. Ныло всё, от поясницы до плеч.

Антон стоял у клетки. Цезарь лёг близко к его ногам, отделённый железом, и смотрел вверх. Отец произнёс что-то тихое, совсем без сценической интонации. Лев моргнул и положил голову на лапы.

Миша смотрел на них дольше, чем хотел. В этом молчаливом ожидании была такая близость, которой Антон никогда не показывал при людях: никто не должен был хлопать, никто не обязан был отвечать.

— Я женюсь, — сказал Миша.

Отец повернулся.

— Поздравляю. Ты писал.

— Её зовут Лидия.

— Знаю. Ты и это писал.

— Хотел бы, чтобы ты познакомился.

Антон прикрыл глаза от солнца, которое теперь светило прямо в ворота сарая.

— Когда?

— Сегодня. Если ещё не поздно. Чаю попьём.

— У неё?

— У них. С отцом.

Старший Вересов оглядел себя: пыльные брюки, рукава, закатанные выше локтя, пятно на колене. Потом посмотрел на жилетку, висевшую у стены.

— Чаю, значит, — сказал он. — Не представление.

— Просто чаю.

— Хорошо. Подожди, переоденусь.

* * *

Афанасий Иванович встретил их в мастерской. На столе под тяжёлыми досками лежали переплёты; возле лампы стояла тарелка с крошками, и хозяин торопливо отодвинул её, словно гости пришли проверять именно его привычку есть на рабочем месте.

Лидия появилась из задней комнаты. Сначала посмотрела на Мишу, потом на Антона, и сын укротителя успел увидеть, как её удивление переходит в удовольствие. Отец, вымытый и одетый в тёмный пиджак, поклонился ей без всякого показа.

— Виноват, что раньше не пришёл. Михаил бережёт меня от хороших людей.

Миша почувствовал, как напряглись плечи, но Лидия ответила спокойно:

— Проходите. Мы его тоже не каждый день видим.

Антон посмотрел на неё внимательнее, будто заметил невесту только после этих слов.

За столом поначалу говорили о погоде, работе и дороге. Афанасий Иванович спросил, трудно ли возить зверей по железной дороге; Антон стал рассказывать о погрузке, о чиновнике, который хотел считать обезьяну багажом, и о другом, считавшем, что для неё нужен человеческий билет. Миша не знал, было ли это на самом деле. Но хозяин смеялся, Лидия наливала чай, и исправлять рассказ не хотелось.

Потом разговор перешёл на переплёты. Антон неожиданно спросил, можно ли восстановить книгу, у которой пропала половина корешка.

— Можно, — ответил Афанасий Иванович. — Смотря что внутри.

— Внутри всё цело. Стихи. Жена любила.

Миша поставил чашку. Мать умерла шесть лет назад; её книги остались у Нины, и он был уверен, что отец ни одной не взял. Антон заметил движение сына, однако продолжил говорить с хозяином.

— Я вожу с собой. На стоянке сырость, в дороге трясёт. Упаковывал, да куда там. Сколько будет стоить?

— Принесёте, посмотрю.

Антон замялся, потом достал из внутреннего кармана плоский свёрток. Развернул тряпицу. Книга оказалась небольшой, с обломанными уголками; на тёмной крышке Миша узнал узор, который видел когда-то у матери на коленях.

— Я с собой взял. Нина утром сказала, кто вы. Думал, если время будет…

Афанасий Иванович отодвинул чашку и осторожно раскрыл книгу. Проверил несколько сгибов, провёл пальцем по рассыпающейся ткани корешка.

— Оставляйте. Михаил заберёт, когда сделаю.

Антон не сразу отнял руку от края тряпицы. Потом сложил её и сунул обратно в карман. Лидия поймала Мишин взгляд и чуть коснулась ногой его сапога под столом.

После чая Афанасий Иванович повёл Антона показывать пресс. Отец слушал внимательно, задавал вопросы о давлении и клее, не пытаясь превратить чужую работу в повод для своей истории. Миша остался с Лидией у стола. Она собирала чашки; он встал помочь, взял две, едва не стукнул одну о другую и поставил обратно.

— Нормально всё, — сказала она тихо.

— Я вижу.

— Тогда перестань караулить.

Миша посмотрел в мастерскую. Отец держал перед собой маленькую книжку без обложки, осторожно, двумя руками. Афанасий Иванович объяснял что-то, проводя пальцем вдоль сгиба; оба мужчины стояли плечом к плечу, одинаково наклонив головы. Мише вдруг стало стыдно не за Антона, а за всю подготовленную заранее защиту от него.

Уходили уже в сумерках. Лидия вышла к калитке, простилась с Антоном и оставила руку в Мишиной на лишнюю секунду. Он хотел поцеловать её, но отец ждал рядом. Лидия сама поднялась на носки и коснулась его щеки.

Антон ничего не сказал, пока они не отошли от дома.

— Хорошая, — произнёс наконец.

— Знаю.

— С тобой и поговорить не о чем. Ты всё знаешь?

— Не всё.

Отец остановился под фонарём и тронул внутренний карман пиджака. Вынул пустую тряпицу, посмотрел на неё, сложил опять.

— Заберёшь, когда сделает?

— Заберу. Ты читаешь её?

— Иногда открываю. Она там карандашом отмечала.

Антон убрал тряпицу и пошёл дальше. Заговорил о завтрашней дороге, о том, что в Гирсове встретят люди от фабрики, что Зотов наконец нанял толкового человека для разгрузки. Миша слушал, иногда отвечал. Слова о книге ещё оставались рядом, хотя отец уже спрашивал, не сменили ли булочную возле поворота и где теперь печёт тот толстый человек, который давал им в долг.

Глава 4. До станции и обратно

Утром Миша вышел раньше обычного, с узлом, в котором лежали сменная рубаха и еда на день. Инструменты он забыл у зверинца — не все, только собственную стамеску, угольник и маленький молоток, завернутые после ремонта в мешок. Вечером, выходя с отцом к Лидии, оставил их под пустым ящиком и вспомнил уже дома. Теперь предстояло забрать до погрузки.

На месте разобранного сарайного выступа лежала солома. Повозки были готовы, разборную ограду связали частями и уложили отдельно. Над львиной клеткой натянули плотное полотнище, прикрыв её сверху и с боков от лишних взглядов. Из-под края виднелись большие колёса и отцовский сапог.

Антон сидел на низкой скамейке, зажав правую руку между коленями. Левой растирал основание большого пальца. Увидев сына, встал слишком быстро, с той бодростью, которой люди иногда опровергают собственный возраст.

— А ты зачем?

— За инструментом.

— Правильно. Под ящиком остался. Я хотел передать.

Миша нашёл мешок, развернул, проверил. Стамеска на месте, угольник тоже. Молотка не было. Он оглянулся на отца, тот показал на переднюю часть повозки: Филипп прибивал ременную петлю к ящику с кормом.

Конюх, заметив Мишу, перестал стучать и сразу отдал молоток.

— Спасибо. Не знал, чей.

Он выглядел так, будто ночь провёл на ногах. Под глазами лежали тёмные тени, воротник был расстёгнут. Рядом с ним стоял молодой служитель, которого Миша вчера видел лишь мельком: рыжеватый парень с бинтом на кисти. Он придерживал здоровой рукой ремень и старался не показывать, что больно.

— Что случилось? — спросил Миша.

— Ящик прищемил, — ответил парень. — Пустяк.

— Пустяк, а канат держать не можешь, — произнёс Зотов за его спиной. — Я тебе не за боль выговариваю. Сказал бы сразу, человека искали бы вчера.

Парень отвернулся. Миша убрал инструменты, собираясь уходить, но Зотов попросил его подержать край полотнища, пока закрепляют. Это было дело на минуту. За ним нашлось другое: ремень не проходил в петлю, мешал завернувшийся угол. Затем лошадь переступила, и пришлось подождать, чтобы Филипп закончил упряжь.

Когда всё было готово, солнце поднялось над крышей. Миша посмотрел на его свет, потом на дорогу к мастерской. Захар Ильич ещё не успел бы рассердиться, но задержка уже перестала быть незаметной.

Антон вышел из-за клетки, вытирая лицо платком.

— Вот теперь езжайте, — сказал он Филиппу. — Я пешком рядом.

— Вам бы сесть, — ответил конюх.

— Успею.

Миша глянул на отцовскую руку. Антон держал её свободно, однако пальцы не распрямлял до конца. Он увидел этот взгляд и сам объяснил:

— По утрам ломит. Днём проходит.

— Давно?

— Сколько мне лет? Столько и давно.

Зотов разговаривал с нанятым рабочим о станционной погрузке. Миша услышал обрывки: второй человек не пришёл; другого возьмут на месте; в Гирсове обещали встретить, но нужно ещё снять повозку, собрать ограду и проверить, как встал переход. Всё это было обычной работой зверинца, которой он больше не касался. Он даже любил думать о ней как о законченной части жизни.

— Я до станции пройду, — сказал он отцу.

Антон кивнул, как будто другого ответа и не ожидал, но затем остановился.

— Тебе же в мастерскую.

— По дороге зайду. Дальше до погрузки помогу.

— Скажи, я заплачу за день, — предложил Зотов.

Миша покачал головой. Ему не хотелось, чтобы решение сразу стало наймом. Он пошёл к Захару Ильичу, оставив узел на ящике рядом с отцом.

Хозяин выслушал без удивления. Только спросил, надолго ли.

— До погрузки. Если понадобится, до Гирсова проеду и обратно. Не дальше.

Слова появились прежде, чем Миша решил, что они означают. Захар Ильич посмотрел на него, потом на стоявший у стены недоделанный шкаф.

— Твою часть закончим без тебя. За сегодняшний день не получишь. В понедельник нужен здесь.

— Буду.

— С утра. Не к обеду.

Миша кивнул и вышел. Он знал, что хозяин сердится меньше, чем имеет право, и эта умеренность была неприятнее брани.

* * *

На товарном дворе всё двигалось слишком медленно для человека, который собирался вернуться к обеду. Сначала ждали свободного места, затем работников, затем бумаги, которую Зотов унёс и не сразу принёс обратно. Клетки стояли прикрытые. Служитель с перевязанной рукой сидел на ящике, отцепив от себя ненужную теперь сумку с мелким инструментом; барабанщик Матвей ходил вокруг него и всё спрашивал, больно ли.

Матвею было семнадцать, но рядом с ранением он сразу делался ребёнком. Сам недавно вытянулся, рукава стали коротки; в каждом движении чувствовалась обида на неудобное тело. Миша вспомнил себя в его возрасте, только не стал от этого добрее: чужие вопросы мешали сосредоточиться.

— Принеси воды, — попросил он. — И ему, и себе.

Матвей обрадовался поручению. Вернулся с ведром, расплескав часть по дороге, и сел рядом с товарищем. На несколько минут стало тихо.

Погрузка тяжёлой повозки потребовала всех нанятых людей. Миша делал только то, что ему показывали опытные грузчики, и отцу не позволял браться за тяжесть одной больной кистью. Антон раздражался, пробовал шутить, но дважды действительно не удержал мелкую застёжку и отдал её сыну.

— Сырость была ночью, — объяснил он.

Миша не спорил. Работа закончилась без новой ссоры. Повозку закрепили, проверили, убрали лишнее; за прикрытой решёткой послышался глухой удар. Цезарь переменил положение. Филипп отступил сразу на два шага.

— Не к тебе он, — сказал Антон.

— Я знаю.

Он явно не знал. Миша почувствовал странную, почти родственную жалость к этому большому человеку, который согласился на работу с лошадьми, а теперь должен был всё время находиться возле льва. Зотов не обманул его насчёт зверинца; Филипп сам рассказал, что рассчитывал привыкнуть. Лошади его слушались лучше людей, и он думал, что с остальными животными будет похоже.

Когда наконец стало ясно, что до отправления осталось недолго, Миша мог уйти. Инструмент был при нём, отцовские вещи погружены, клетка закрыта. Он даже сделал несколько шагов к выходу со двора. Потом услышал, как Антон объясняет Филиппу устройство перехода, а тот кивает, глядя в сторону лошадей.

Миша остановился.

— Я с вами доеду, — сказал он. — Разгрузиться помогу.

Отец не сразу ответил.

— Зотов, — позвал он, — сын с нами.

Миша хотел добавить «только до Гирсова», но уже говорил Зотов, благодарил, объяснял, как добраться обратно. Возможность возвращения звучала просто: поездом либо с одной из подвод в город. У фабрики люди ездили туда и обратно постоянно. К вечеру он должен был успеть, если не тратить время зря.

— Мне написать надо, — сказал Миша.

Он достал из кармана огрызок карандаша, выпросил у Зотова клочок бумаги. Написал Лидии, что поехал помочь с перевозкой и вернётся, как закончат. Не стал обещать час. Потом дописал про воскресенье: «Помню». Сложил бумагу и отдал человеку, который привёз на станцию их последние вещи и возвращался тем же путём в город. Объяснил адрес переплётчика, дождался, пока посыльный повторит.

Отец стоял рядом, держал Мишин узел.

— Ты мог не ехать, — сказал он.

— Мог.

— Я бы справился.

— Знаю.

Антон хотел что-то ответить на это слово, но передумал. Отдал узел, поправил сыну подвернувшийся воротник и пошёл к остальным.

* * *

Дорога оказалась короткой по сравнению с ожиданием. За окном проходили поля, тёмные полосы леса, отдельные строения; Миша пытался узнать, где они находятся, и скоро перестал. Он знал окрестности города пешими прогулками и поездками по заказам, однако железная дорога показывала всё с непривычной стороны.

Антон сидел напротив. Везли их не вместе со зверем: к Цезарю можно было подойти лишь на остановке, и отец делал вид, что спокойно переносит эту разлуку. Достал папиросу, покрутил, убрал. Потом стал рассказывать, как однажды в дороге у него сбежал попугай. Миша слушал вполуха, пока не понял, что истории не помнит.

— Далеко улетел?

— До крыши. Дальше оказался умнее нас. Там и сидел. Мы с лестницей, он на другой край. Мы на другой край, он обратно.

— Сняли?

— Сам слетел. К женщине, у которой семечки были.

Антон засмеялся и потёр кисть. Миша смотрел на него через солнечную полосу, падавшую из окна. Отец был уже не тот красный, уверенный человек с афиши; возле шеи кожа собиралась мелкими складками, на подбородке остался пропущенный бритвой серый островок. Если смотреть долго, хотелось помочь ему во всём сразу. Если слушать долго, желание проходило.

— Ты бы к Нине пожить приехал, — сказал Миша. — Когда ребёнок родится.

— Они и без меня тесно живут.

— Вот это ты заметил.

Антон отвернулся к окну. Миша пожалел о реплике, но не нашёл простой замены. Сказать «прости» значило бы начать разговор, для которого в вагоне не было ни места, ни времени.

До Гирсова доехали уже после полудня. Пока разгружались, прибыл человек от фабрики — сухой, загорелый, с лицом, которое словно вырезали из одного куска дерева. Назвался Саввой, привязал двух своих лошадей и сразу пошёл смотреть повозку. Потом сам провёл новую упряжку мимо клетки, спокойно, не разрешая Матвею приближаться с барабаном.

— Этим пугать будете — до ночи не тронемся, — сказал он.

Матвей отнёс барабан подальше. Савва осмотрел колёса, тормоз, крепление дышла, спросил Филиппа, как повозка ведёт себя на спуске. Тот ответил охотно: наконец заговорили о том, что он знал. Зотов принёс бумаги, пересчитал людей и дал последние распоряжения. Сам должен был остаться ещё ненадолго на станции с частью груза; другие клетки и сложенная ограда пойдут следом.