Этой смены не было

— Из-за чего они спорят?

— Из-за всего. Сергей хранит мусор, Олег хочет порядок.

— А вы чего хотите?

— Чтобы документы лежали там, где должны.

Она потянула коробку к себе. Вера убрала руки. Нина поднялась на этаж и скрылась за дверью отдела кадров.

Вера вернулась вниз. Фомин укладывал папки обратно в шкаф. На табурете лежал спорный наряд со следом от скобы, который он отказался выбрасывать.

— Унесла? — спросил он.

— Да.

— Значит, унесла.

Он закрыл дверцу.

— Вы специально оставили тот лист в коробке? — спросила Вера.

— Она его забрала. Это не одно и то же.

— Вы могли не отдать.

— Мог. Тогда она позвала бы Ракитина, он забрал бы весь шкаф, а меня отстранил от работы с нарядами. Мне надо знать, что именно им мешает.

— Им мешала новая версия.

— Возможно.

Фомин достал из внутреннего кармана сложенный жёлтый лист. Старую копию с временем 19:05.

— Но эта осталась.

— Где вы её будете хранить?

— Не здесь.

— Дома?

— Чем меньше вы знаете, тем короче объяснение.

Он снова побледнел, прислонился плечом к шкафу. Вера заметила, что коробочка с таблетками всё ещё у него в руке.

— Сергей Аркадьевич, вам правда надо домой.

— Мне надо сначала подписать четыре акта.

— Таблетка помогла?

— Помогла бы быстрее, если бы вы не смотрели.

Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

Вера взяла с тележки пустую коробку и поставила её рядом с ним как сиденье. Фомин хотел отказаться, потом всё же сел.

— У вас кто-нибудь есть, кому позвонить?

— Жена. Но если позвоните, она приедет и убьёт меня раньше сердца.

— Тогда посидите пять минут.

— Командовать научились быстро.

— Это не команда. Я могу вызвать скорую, и будет команда.

— Скорая из-за давления увезёт, начальство из-за нарядов уволит. Богатый выбор.

Он прикрыл глаза. Вера засекла время на настенных часах. Секундная стрелка дёргалась, на каждой отметке будто решая, двигаться ли дальше.

Через две минуты цвет вернулся к лицу Фомина. Он открыл глаза и протянул Вере жёлтую копию.

— Подержите.

Она не взяла.

— Вы сказали, мне лучше не знать, где она.

— Я сказал — не здесь. Положите в мою папку, под акты. До конца смены. Потом заберу.

— Почему сами не положите?

— Потому что сейчас пойду мерить давление и могу встретить Нину.

Вера взяла сложенный лист. Бумага была тёплой от его кармана.

— Это рабочий документ. Я не вынесу его из здания.

— И не надо. В серую папку.

Она открыла папку. Под актами лежали схемы щитов, ведомость ламп и несколько чистых бланков. Вера поместила копию между двумя актами и закрыла замок.

— Теперь мы оба знаем, где она, — сказала она.

— До семи утра.

— А потом?

— Потом посмотрим, кто ещё захочет сделать шкаф красивым.

Фомин поднялся и пошёл в медпункт торгового центра. Вера понесла папку наверх.

До начала смены оставалось девять минут. В диспетчерской была Лена. Ракитин стоял у её пульта, просматривая закрытые события. На свободном столе лежала новая пачка бумаги.

— Добрый вечер, — сказала Вера.

Ракитин обернулся. Его взгляд сразу опустился к серой папке.

— Где Сергей?

— Измеряет давление.

— А папка почему у вас?

— Попросил донести.

— Давайте я передам.

Он протянул руку.

Вера держала папку за ручку. Отказ выглядел бы признанием, хотя она ещё не решила, в чём её могут обвинить. Передать — значило отдать старую копию человеку, после чьего распоряжения новая отправилась в шредер.

— Сергей просил положить у щита, — сказала она.

— Я положу.

— Он сказал мне.

Несколько секунд они стояли по разные стороны свободного пульта. Лена перестала щёлкать мышью.

Ракитин опустил руку.

— Вы сегодня были в техническом коридоре до смены?

— Да.

— Зачем?

— Фомин попросил помочь разобрать шкаф.

— Оператор не должен разбирать технические документы.

— Я читала номера вслух.

— Какие номера?

— Нарядов.

— Запомнили что-нибудь интересное?

Вера почувствовала, как в памяти всплывают последние четыре цифры спорного листа. Они сами просились на язык, потому что ей приказали их не помнить.

— Я один раз перепутала тройку с восьмёркой, — сказала она. — Сергей перепроверил.

Лена коротко усмехнулась и снова посмотрела на экран. Ракитин улыбнулся ей, будто Вера рассказала безобидную историю.

— Вот видите. Бумага тоже ошибается.

— Ошиблась я. На бумаге цифра не менялась.

Улыбка исчезла.

— Положите папку и принимайте смену.

Вера отнесла её к электрическому щиту. Там стояла узкая металлическая полка для инструментов. Она положила папку сверху, не открывая. Когда вернулась, Ракитин был в кабинете и говорил по телефону. Сквозь стекло Вера видела его губы, но не слышала слов.

Лена передала два незакрытых объекта. В магазине одежды не вставала на охрану задняя дверь, в гаражном кооперативе пропала связь с одной панелью. Вера проверила карточки, записала номера групп и расписалась в бумажном журнале.

— Что вы там делили? — спросила Лена.

— Старые наряды.

— Нашла государственную тайну?

— Пыль.

— Это у нас главный секрет.

Лена ушла. Тамара должна была прийти к полуночи. До тех пор Вера оставалась на пульте одна.

В 20:17 Фомин вернулся. Он выглядел лучше и нёс справку из медпункта.

— Сто сорок пять, — сказал он. — Для разговора с кадрами почти норма.

— Папка у щита.

— Видел.

Он не пошёл за ней сразу. Сначала открыл электрический шкаф, проверил две лампы на панели, записал показания счётчика в маленький блокнот. Только после этого снял папку с полки.

Ракитин вышел из кабинета.

— Сергей, зайди.

— Я акты не подписал.

— С папкой.

Фомин взглянул на Веру, затем на часы над дверью.

— Двадцать двадцать две, — сказал он.

— Я вижу время.

— Это я себе.

Он вошёл в кабинет. Ракитин закрыл дверь и опустил жалюзи.

Вера приняла сигнал неисправности из гаражного кооператива, позвонила ответственному и направила техника. Потом ещё раз проверила карточку магазина. Она не прислушивалась к кабинету: сквозь стекло всё равно ничего нельзя было услышать.

В 20:31 дверь открылась. Фомин вышел без папки.

Он прошёл к электрическому щиту, будто собирался продолжить работу. Вера не спросила при Ракитине. Фомин снял крышку, наклонился к автоматам и тихо сказал:

— Старую копию он не нашёл.

— Она осталась в папке?

— Нет.

Вера повернула голову.

— Где она?

— Между актами был чистый бланк.

— Я сама положила копию.

— Верю.

— Кто открывал папку?

— Этого я не знаю.

Ракитин стоял в дверях кабинета. Теперь серая папка лежала у него на столе.

— Сергей, ты закончил? — спросил он.

— Почти.

Фомин щёлкнул автоматом, хотя свет не изменился.

— Вы видели, кто подходил к щиту? — спросила Вера.

— Я смотрела на экран.

— Тогда не видели.

Он произнёс это ровно, без упрёка. Между тем, что Вера знала, и тем, что могла подтвердить, снова открылся пропуск.

В 20:36 Ракитин вынес серую папку и положил на свободный пульт.

— Сергей, не оставляй рабочие документы где попало.

— Не буду, — сказал Фомин.

Он забрал папку. Вера видела, как напряглись его пальцы на ручке.

До полуночи ничего необычного не произошло. Вера закрыла три неисправности, вызвала группу на сработавший датчик склада и дважды ошиблась при наборе телефонного номера, потому что пальцы нажимали цифры быстрее мысли. Оба раза она стёрла номер до соединения.

В 23:48 Фомин собрал инструменты. Перед уходом положил на край её стола полоску жёлтой бумаги размером с ладонь.

— Что это?

— Не то, что мы ищем.

На полоске сохранился только нижний край старой копии: две пустые строки и часть печатной рамки. Ни номера, ни времени, ни названия работы.

— Нашли в папке?

— За подкладкой. Видимо, оторвалось, когда лист вытаскивали.

— Это доказывает, что копия там была.

— Это доказывает, что в папке была жёлтая бумага.

— Такая же.

— Такая же бумага лежит в каждом наряде.

Фомин убрал полоску в карман.

— Но вы мне верите? — спросила Вера.

— Верю, что положили. Вы можете ошибиться, я могу ошибиться, а бумагу мог взять кто угодно, пока папка лежала у щита.

— Кроме нас, о ней знала Нина. И Ракитин смотрел на папку, когда я вошла.

— Это список людей, а не ответ.

— Вы сами позвали меня свидетелем.

— Чтобы у меня была не только моя память. Теперь есть ваша. Две памяти лучше одной, но в суд их пока не понесёшь.

Он надел куртку.

— А если бы я сразу сфотографировала копию?

— Получили бы фотографию рабочего документа на личном телефоне и увольнение за её хранение. Может, ещё правильное время. Может, нет. Мы не знаем, когда создали старый наряд в системе. Знаем только, когда его дали мне.

— В 19:05.

— Это напечатано. Дали чуть позже.

Вера посмотрела на часы. Без пяти двенадцать.

— Что теперь?

— Теперь работаем. Бумагу у нас забрали, зато показали, что знают, какую забирать.

— Это уже история, Сергей Аркадьевич.

Он кивнул.

— Правильно. Поэтому не будем считать её фактом.

Фомин ушёл. В дверях столкнулся с Тамарой Евгеньевной, пропустил её и напомнил проверить вилку, если погаснет монитор. Она ответила, что за двадцать лет научилась отличать вилку от начальства.

Вера приняла от неё приветствие, открыла журнал и посмотрела на ровные строки событий. Пропуск оставался там же. Теперь рядом с ним существовала ещё одна пустота: место между актами, где девять минут лежал жёлтый лист.

Первую пустоту создали в программе. Вторую — на расстоянии нескольких шагов от неё.

Ни одна не сообщала, кто это сделал.

Но обе появились после того, как Вера задала вопрос.

Глава 5. Квартира бабушки

К концу смены дом напротив исчез за снегом.

Сначала пропал верхний этаж, потом окна, потом тёмный прямоугольник крыши. Фонари освещали только густые белые полосы. Вера трижды подходила к жалюзи и каждый раз видела собственное отражение вместо двора.

Ночь была обычной. На складе заело дверь, в аптеке уборщица ввела старый код, в гараже восстановилась связь. Тамара Евгеньевна вязала серую варежку под столом и поднимала руки к клавиатуре раньше, чем программа успевала подать второй звук. Ракитин уехал в час ночи. Нина Павловна не появлялась. Фомин не звонил.

От этой обычности Вера устала сильнее, чем от тревог. Каждый спокойный час предлагал ей согласиться, что ничего не происходит. В программе оставалась дыра, но вокруг неё нарастали новые строки. Через неделю номер потеряется среди тысяч других. Через месяц его увидит только человек, который заранее знает, где искать.

В семь утра Вера передала смену Лене и спустилась к техническому коридору. Средний шкаф был заперт на новый навесной замок. Старый висел рядом на гвозде с раскрытой дужкой.

Она не стала трогать ни один.

На улице снег доходил до щиколоток. Дворник прокладывал узкую тропу между подъездами, оставляя по сторонам ровные стенки. Белого фургона у четырнадцатого дома не было. Вера дошла до своего подъезда и увидела на лавке Раису Семёновну. Старуха сидела в пуховом платке, поставив сумку между валенками.

— Вы чего на снегу? — спросила Вера.

— Отдыхаю.

— Здесь мокро.

— Дома тоже мокро. Стояк потёк.

Вера подняла сумку. Внутри звякнули банки.

— Давайте провожу.

— Я сама хожу.

— Я вижу.

Раиса Семёновна позволила взять себя под локоть. На ступеньках двигалась медленно, зато в подъезде сразу выпрямилась.

— Ты ночами теперь?

— Пока да.

— Бабка твоя тоже ночью не спала. Сядет у окна и смотрит, кто пришёл, кто ушёл. Потом утром всё знала.

— Я думала, у неё бессонница.

— Одно другому не мешает.

В лифте старуха спросила:

— А у четырнадцатого опять охрана была?

Вера посмотрела на неё.

— Когда?

— Ночью. Машина через двор прошла, синяя полоса мигала.

— Вы видели номер?

— Я без очков кружку не вижу. Какая мне машина.

— Почему решили, что охрана?

— Потому что полиция ярче мигает.

Лифт остановился на пятом. Раиса Семёновна забрала сумку.

— Ты не ходи туда одна, — сказала она.

— Куда?

— К чужим дверям. Ты в детстве любила звонить и убегать. Теперь возраст не тот.

Она вышла, не объяснив, шутит ли.

Вера поднялась на свой этаж. На коврике у двери лежал рекламный листок: «Срочный выкуп квартир. Деньги в день обращения». Такие листки торчали из каждой второй двери. Она подняла его, чтобы выбросить, и заметила внизу название фирмы — «Рубеж-недвижимость».

Слово «Рубеж» ничего ей не говорило. Вера вошла, положила листок на тумбу, сняла мокрые сапоги. Потом вернулась, взяла рекламу и прочитала мелкий текст. Бесплатная оценка, помощь с долгами, переезд за счёт покупателя. Адрес офиса находился в другом районе. Ни одного упоминания дома номер четырнадцать.

Она смяла листок и бросила в мусор.

Через минуту достала, разгладила и положила возле телефона.

Квартира встретила её запахом сухой пыли и яблок. Яблок не было. Запах держался с бабушкиных времён, особенно зимой, когда окна не открывали. После похорон Вера вымыла кухню, выбросила крупы и банки с засохшим вареньем, но из деревянного буфета всё равно тянуло антоновкой.

Она прожила здесь первые семнадцать лет. Потом уехала учиться, вышла замуж, возвращалась по воскресеньям с Полиной, привозила лекарства и пакеты из магазина. После смерти бабушки квартира стояла пустой почти год. Вера собиралась сдавать её, бывший муж советовал продать, Полина просила не спешить. В результате сюда переехала сама Вера с двумя чемоданами, коробкой посуды и папкой о разводе.

Коробки до сих пор стояли в маленькой комнате. На одной чёрным маркером было написано «Книги», на второй — «Полина», на третьей — «Разобрать». Последняя содержала вещи, для которых Вера не смогла выбрать ни владельца, ни место: общий фотоальбом, мужскую перчатку, гарантийный талон на давно проданный холодильник, школьную медаль дочери.

Она включила чайник и открыла шторы. Снег поредел. Дом номер четырнадцать снова появился, бледный и плоский. Возле подъезда стояла тёмная машина без мигалки. Следы шин пересекали двор, но определить, чьи они, было невозможно.

Вера поставила телефон на зарядку. Полина звонила ночью два раза.

Она набрала дочь.

— Мам, ты живая? — спросила Полина вместо приветствия.

— Только пришла со смены.

— Я знаю. У тебя она в семь заканчивается.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Потому что ты вчера ответила одним словом, потом исчезла.

— Работала.

— А до работы?

Вера посмотрела на коробки.

— Спала.

— Врёшь.

— Почему?

— Когда ты спишь, ты не ставишь точки в сообщениях. Ты написала «Хорошо.» с точкой. Значит, злилась.

— Я не знала, что у меня есть такая примета.

— У тебя их миллион. Ты ещё чашку моешь, когда хочешь закончить разговор.

Вера убрала руку от чашки, которую только что поднесла к крану.

— Как макет?

— Не переводи.

— Я правда спрашиваю.

— Преподаватель сказал, что двор неживой. Я всю ночь переставляла деревья, теперь он просто двор с переставленными деревьями.

— Людей добавь.

— Фигурки в этом масштабе будут как крошки.

— Без людей любой двор неживой.

Полина помолчала.

— Вот. Сейчас ты говоришь как обычно. Что случилось?

— Ничего.

— Ты устроилась три дня назад и уже не спишь.

— Я всегда плохо сплю после ночной.

— Ты раньше не работала ночью.

— Работала, когда тебя родила.

— Очень смешно.

Вера налила кипяток в чашку. Чайный пакетик всплыл и прилип к краю.

— На работе странно ведут журнал, — сказала она.

— Насколько странно?

— Одна запись исчезла.

— Компьютер сломался?

— Возможно.

— А ты решила починить?

— Нет.

— Мам.

— Что?

— Я слышу это твоё «нет». Ты так говорила, когда папа спрашивал, проверяешь ли ты закрытую дверь.

— Дверь надо проверять.

— Один раз.

Вера подошла к прихожей и посмотрела на замки. Верхний был закрыт, нижний тоже.

— Я не чиню программу, — сказала она. — Просто хочу понять, куда делась запись.

— Спроси начальника.

— Спросила.

— И?

— Он говорит, учение.

— А ты не веришь.

— Не всё сходится.

Полина вздохнула. В телефоне зашуршала бумага.

— Опять как тогда?

Вера села.

— Как когда?

— На старой работе.

— Это другое.

— Ты тоже говорила, что не всё сходится.

— Потому что не сходилось.

— А потом оказалось, что запись учебная.

Чайник щёлкнул, хотя уже выключился. Остывающий металл менял форму.

— Тебе отец рассказал? — спросила Вера.

— Ты рассказала. Частями. Остальное папа.

— Что именно остальное?

— Что из-за тебя поезда стояли почти час. Что был разбор и тебе предложили уйти.

— Движение стояло тридцать семь минут.

— Какая разница?

— Большая, если мы говорим о том, что было.

— Хорошо. Тридцать семь. Ты услышала звонок и решила, что человеку плохо на путях.

— Не решила. Там были слова о человеке на путях.

— На учебной записи.

— Да.

— И ты остановила движение.

Вера провела пальцем по трещине на клеёнке. Бабушка заклеила её прозрачной лентой лет десять назад. Лента пожелтела, но держалась.

— Я передала сигнал дежурному, — сказала она. — Решение об остановке принимала не одна я.

— Мам, я не судья.

— Тогда не произноси обвинение.

— Я не обвиняю. Я боюсь, что ты снова не спишь и ищешь подтверждение, что в первый раз была права.

Вера встала и всё-таки вымыла чашку. Вода заглушала голос дочери. Она выключила кран.

— В первый раз я была неправа.

— Я знаю.

— Нет, — сказала Вера. — Ты знаешь короткую версию.

— А есть длинная?

— Всегда есть.

— Расскажи.

Вера посмотрела в окно. У четырнадцатого дома из тёмной машины вышел мужчина. Он очистил стекло от снега, сел обратно. Обычный водитель, ожидающий пассажира.

— Не сейчас.

— Конечно.

— Полина.

— Ты сама начала.

— Ты начала.

— Прекрасно. Значит, мы обе виноваты.

Связь оборвалась.

Вера посмотрела на экран. Полина не сбросила вызов — в углу исчезли полоски сети. Через несколько секунд телефон зазвонил снова.

— У меня интернет упал, — сказала дочь. — Не думай, что я бросила трубку.

— Я не думаю.

— Думаешь. Поэтому говорю.

Они обе замолчали. Вера слышала, как Полина отодвигает линейку, как кто-то в общежитии хлопает дверью и смеётся в коридоре.

— Мам, я не хочу быть папой, — сказала Полина. — Не хочу следить, сколько ты спала и закрыла ли дверь. Но ты умеешь не замечать себя, когда за что-то цепляешься.

— А он умел замечать за всех.

— Вот поэтому вы развелись. Я не предлагаю повторять.

— Тогда чего ты хочешь?

— Чтобы ты сказала кому-нибудь на работе про запись официально. И пришла к врачу, если опять не спишь.

— Я сплю.

— Два часа не считается.

— Откуда ты знаешь, сколько?

— Ты ответила в одиннадцать сорок восемь и была в сети в четыре семнадцать.

— Это и есть слежка.

— Это мессенджер показывает.

Вера хотела возразить, но увидела на телефоне время последнего посещения Полины. Она сама проверяла его утром, не отдавая себе отчёта.

— Хорошо, — сказала она. — Сегодня посплю. Если через неделю не наладится, запишусь к врачу.

— Через три дня.

— Через пять.

— Четыре.

— Договорились.

— А официально про запись?

— Сначала нужна точность.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

Полина тихо выругалась. Потом спросила:

— Ты квартиру хоть разобрала?

— Почти.

— Покажи маленькую комнату.

— Зачем?

— Хочу увидеть твоё «почти».

Они включили видео. Вера медленно провела телефоном по коробкам. Полина велела открыть ту, на которой было написано её имя.

— Там твои школьные вещи.

— Поэтому и открой.

Внутри лежали альбомы, голубой рюкзак, пачка грамот и деревянный домик без одной стены. Полина делала его в двенадцать лет для школьной выставки. Крыша снималась, внутри сохранились крошечный стол и кровать из спичечных коробков.

— Я его искала, — сказала Полина.

— Зачем он тебе?

— Поставлю в макет. Масштаб не тот, зато двор станет живой.

— Преподаватель не поймёт.

— Ты же сама сказала добавить людей.

— Это домик.

— В нём люди подразумеваются.

Вера улыбнулась.

— Забирай, когда приедешь.

— Я могу в выходные.

— У тебя макет.

— Заодно посмотрю, где ты работаешь.

— В охранном центре нечего смотреть.

— Тогда посмотрю квартиру.

— Хорошо.

После разговора Вера сложила вещи обратно, кроме домика. Поставила его на подоконник. Через пустой проём стены был виден настоящий двор и дом номер четырнадцать. Получалось, будто маленькая комната смотрит в большую.

Она легла в спальне, но уснуть не смогла. Слова Полины вернули старую смену яснее, чем хотелось.

Тогда тоже была зима. В железнодорожной справочной гудели обогреватели, окна запотевали, операторы пили растворимый кофе из одинаковых кружек. На линию поступил звонок: мужской голос сообщил о человеке у служебного перехода. Запись была короткой, с шумом. Вера услышала название перегона, повторила его дежурному и настояла, что это не шутка.

Она не остановила движение одной кнопкой. Такой кнопки у неё не было. Но говорила уверенно, а уверенность по цепочке стала срочностью.

Через тридцать семь минут выяснилось, что запись использовали на утреннем обучении. По ошибке её подали на рабочую линию второй раз. Человека на путях не было.

На разборе Вера сказала, что метка учебного звонка появилась после принятия. Начальник ответил, что метка была с самого начала. Технический журнал подтвердил его версию. Две коллеги не вспомнили, что видели на экране. Вера продолжала спорить дольше, чем следовало.

Это была короткая версия.

Длинная начиналась раньше, за несколько недель до звонка, и включала вещи, о которых Вера не рассказала даже Полине. Пока она не собиралась произносить их вслух. Не потому, что они делали её невиновной. Наоборот.

Она встала и открыла форточку. С улицы вошёл холод и далёкий гул машины. Возле четырнадцатого дома тёмного автомобиля уже не было.

На кухне лежала разглаженная реклама «Рубеж-недвижимости». Вера набрала название в поиске. Сайт открылся медленно: фотографии счастливых семей с ключами, обещание срочного выкупа, адрес офиса. Компания работала семь лет. Отзывы были обычными — кто-то благодарил за скорость, кто-то жаловался на низкую цену.

Вера ввела адрес дома номер четырнадцать вместе с названием фирмы. Поиск показал объявления о продаже трёх квартир. Одно сняли неделю назад, второе — месяц назад, третье обновили сегодня. Все объявления вёл один агент, Константин Лазарев.

Костя у подъезда не называл фамилию. Мог быть другим Константином.

На фотографии квартиры из свежего объявления Вера увидела знакомую прихожую. У стены стояла коробка с надписью «Прихожая 74». Та самая или такая же. В объявлении был указан восьмой этаж, двухкомнатная квартира без жильцов, быстрый выход на сделку.

Она увеличила снимок. Возле двери висел синий женский халат.

Вера закрыла фотографию.

Несколько минут она сидела неподвижно. Потом открыла снова и прочитала дату публикации: объявление разместили вчера в 09:12, уже после того, как коробки вынесли к фургону. Никакого противоречия. Люди освободили квартиру, агент выставил её на продажу. Красный индикатор мог принадлежать сигнализации, которую снимали перед показами.

Но Лида сказала, что ночью никто не переезжал. Костя подтвердил. При этом коробка из фургона оказалась на фотографии квартиры, которую продавал Константин Лазарев.

Вера не стала сохранять снимок. Объявление было открытым, но квартира оставалась чужой. Она записала на обороте рекламного листка только адрес страницы и время просмотра. Потом остановилась. Страница могла исчезнуть. Ссылка без снимка доказывала ещё меньше, чем память.

Она позвонила по номеру агента.

Ответили после четвёртого гудка.

— «Рубеж-недвижимость», Константин.

Голос был похож на голос мужчины у подъезда, но по телефону становился выше.

— Я по объявлению на Садовой, четырнадцать, — сказала Вера.

— Восьмой этаж? Двушка?

— Да. Она свободна?

— Полностью. Собственница переехала, документы готовы.