Полная версия
Цена твоей покорности
За пятнадцать лет мы научились сосуществовать, как два партнера по неудавшемуся проекту, соблюдая видимый этикет на людях и сохраняя ледяную дистанцию дома.
Игорь не был садистом, он не бил меня, но его грубость, его пренебрежение к моим чувствам были обыденной, серой частью моей жизни. Я привыкла к этому, как привыкают к постоянной, тупой боли в суставах.
— Если ты хочешь спасти свой бизнес, тебе стоит говорить с ним, а не со мной, — холодно ответила, отворачиваясь обратно к окну. — Я не имею на Марка никакого влияния. Ты же сам слышал — он меня презирает.
— Ты поедешь со мной на переговоры, если я скажу, — его голос снова стал тихим, зловещим и плотным, как мазут. — Самойлов не просто так устроил этот цирк. Он хочет поиграть. Ему нужно уязвить меня через тебя. И если ценой моего терминала будет то, что ты посидишь рядом на ужине и поглотаешь его дерьмо, ты будешь сидеть там с самой очаровательной улыбкой. Ты поняла меня?
Я ничего не ответила. Автомобиль плавно свернул в ворота нашего загородного особняка. Мир вокруг снова становился безопасным, хрустальным и совершенно мертвым.
Я знала, что Игорь прав. Настоящая игра Марка только начиналась, и в этой игре мне была отведена роль безгласной жертвы, которую собственник добровольно принесет на алтарь своего благополучия.
Глава 4. Правило рычага
МаркОтчёт Назарова лёг на мой стол ровно в шесть утра. Плотная кожаная папка, в которой уместилась вся ничтожная, насквозь гнилая изнанка благополучия Игоря Соболева.
Я не стал зажигать верхний свет. В утренних серых сумерках, едва пробивавшихся сквозь панорамные окна кабинета, страницы отчёта казались блёклыми, но цифры и факты говорили сами за себя.
Промышленная империя покойного Романова, которую Соболев так яростно пытался выдать за свою собственную, трещала по швам.
Я медленно перелистывал листы, чувствуя, как на губах застывает жесткая, ледяная усмешка.
Классическая история провинциального рвача, который дорвался до больших денег, но так и не приобрёл ума. Чтобы удержаться на плаву и соответствовать статусу зятя «уважаемого человека», Соболев набрал неподъемных кредитов под залог ключевых активов. Но финальной точкой его глупости стал новый логистический терминал. Он влил туда всё, что имел, не просчитав риски, и теперь этот объект полностью зависел от поставок стального проката, которые контролировали мои структуры.
Один мой звонок, одна задержка отгрузки на таможне — и весь его хрустальный замок сложится за неделю, погребая Соболева под миллионными исками и банкротством.
— Значит, прыгнул выше головы, слизняк, — негромко произнес я в пустоту кабинета.
Я откинулся на спинку кресла, глядя на ровные строчки текста. Тот мальчишка, который жил во мне пятнадцать лет назад, требовал немедленно нажать на рычаги. Раздавить его. Обрушить акции «Пром-Инвеста», перекрыть кислород и пустить Соболева по миру без гроша в кармане.
Но я-бизнесмен понимал: быстрая расправа — это слишком дешёвое удовольствие. Уничтожить его бизнес — секундное дело. Заставить его страдать медленно, наблюдая, как рушится его иллюзия контроля, и видеть, как он сам, своими руками, приносит мне всё, что мне нужно, — вот настоящая плата за мой личный ад. За те ночи, когда я заново учился дышать через сломанные ребра и выжигал в себе любые намеки на человеческую жалость.
Я не собирался звонить ему сам. Настоящий хищник никогда не выдает своего присутствия раньше времени, позволяя жертве самой загнать себя в угол.
Ближе к полудню я отдал короткое распоряжение юридическому департаменту: приостановить подписание всех текущих спецификаций и договоров с «Пром-Инвестом» для «дополнительного аудита рисков».
Это был мягкий, почти незаметный щелчок по носу, но для Соболева, чьи счета трещали от обязательств перед банками, этот щелчок должен был прозвучать как взрыв противопехотной мины под ногами.
Результат превзошел мои ожидания. Уже через два часа личный секретарь осторожно постучала в дверь кабинета.
— Марк Борисович, там… господин Соболев из «Пром-Инвеста». Звонит уже четвертый раз. Очень настойчиво просит связать его с вами. Говорит, возникло какое-то чудовищное недоразумение с логистикой.
Я даже не поднял глаз от документов.
— Пусть повисит на линии. Скажи, что я на селекторном совещании с министерством.
Я выдержал паузу. Нарочно. Заставил его повариться в собственном соку, сойти со ума от страха и неопределенности еще около двух часов.
Я буквально физически ощущал, как он там, на другом конце города, измеряет шагами свой кабинет, потеет в дорогом костюме и срывается на подчиненных. И, конечно же, на Анне.
Мысль о том, что он сейчас отыгрывается на ней за свой страх, полоснула по нервам, но я заставил себя остаться холодным. Это часть игры. Она должна была понять, какую цену имеет ее фарфоровое благополучие.
Только когда солнце начало клониться к закату, окрашивая стены кабинета в багровые, тревожные тона, я поднял трубку внутренней связи.
— Назначь Соболеву встречу на завтра, на семь вечера, но не в офисе. Пусть везет свои бумаги в мой загородный клуб. И передай ему лично одну маленькую деталь. Скажи, что вопросы такого масштаба я предпочитаю обсуждать в закрытой, неформальной обстановке, и буду рад видеть его вместе с супругой. Без Анны Николаевны разговор не состоится. Поняла меня?
— Да, Марк Борисович. Всё сделаю.
Я положил трубку на полированный стол и подошел к окну. В груди ворочалось странное, тяжелое предвкушение, от которого по телу разливался опасный жар.
Ловушка была взведена. Я знал, что Соболев приползет. Приползет, даже если ему придется связать свою жену и притащить ее ко мне насильно, потому что свой статус и свои миллионы этот мужик ценил гораздо выше, чем гордость женщины.
Я закрыл глаза, и перед мысленным взором снова вспыхнуло её лицо. Не то мертвенно-бледное, фарфоровое, со светского раута, а прежнее.
Июльский вечер, проливной теплый дождь, легкое платье липнет к ее телу, а она смеется, убирая мокрые пряди с лица, и клянется, что построит со мной дом прямо здесь, среди старых шин и запаха бензина.
А потом тот же голос, но ледяной, высокомерный, выплевывающий слова о моем ничтожестве и о том, что я был для нее лишь глупой забавой.
— Ты сама выбрала этот мир, Анечка, — тихо произнес я, открывая глаза, в которых снова застыл серый, безжалостный лед. — Мир, где у всего есть цена. Завтра я покажу тебе, сколько стоит твоя покорность.
Глава 5. Точка невозврата
АннаЗагородный клуб Марка напоминал закрытую крепость для тех, кто привык решать судьбу миллионов вдали от посторонних глаз. Вековые сосны, укутанные вечерними сумерками, обступали подъездную аллею, словно глухая, безмолвная стража.
Когда наш автомобиль затормозил у массивного крыльца из темного гранита, у меня внутри все окончательно заледенело.
Я смотрела на панорамные окна двухэтажного особняка, за которыми тускло горел теплый, приглушенный свет, и понимала: это не просто деловой ужин. Это капкан. И мой муж ведет меня туда своими руками.
Игорь всю дорогу молчал, нервно барабаня пальцами по рулю, но перед самым выходом обернулся ко мне. Его взгляд, подсвеченный салонным фонарем, был тяжелым, злым и отчаянным.
— Напоминаю, Анна, — процедил он, перехватывая мое запястье, и его пальцы сжались слишком сильно, оставляя на коже невидимые клейма его страха. — От того, как пройдут эти два часа, зависит всё. Если он захочет поиграть в кошки-мышки — подыгрывай. Нам нужна его подпись. Любой ценой. Ты меня поняла?
Я не стала вырывать руку. Просто посмотрела на него — прямо, опустошенно — и молча кивнула. Внутри меня не осталось места для злости на мужа. Была только глухая, расползающаяся по венам паника перед встречей с человеком, который когда-то владел моей душой, а теперь вернулся, чтобы забрать долги.
Администратор в безупречном черном костюме встретил нас у дверей и молча повел на второй этаж, в закрытый VIP-кабинет.
Каждый шаг давался мне с трудом, туфли на высокой шпильке казались чугунными. Подол моего темно-изумрудного шелкового платья, мягко скользивший по ногам при каждом движении, казался сейчас слишком откровенным, хотя вырез был целомудренно закрыт.
Это платье я выбрала сама, подсознательно пытаясь закрыться от Марка, спрятать свое тело под тяжелой, дорогой тканью. Но стоило дверям кабинета открыться, как вся моя броня рассыпалась в прах.
Марк сидел в глубоком кожаном кресле у камина. В темноте комнаты горели только дрова и пара настенных бра, отчего его огромный силуэт казался еще более пугающим, окруженным пляшущими тенями. В руке он держал неизменный стакан с янтарной жидкостью. На нем не было смокинга — простая черная рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами и закатанными до локтей рукавами.
Этот неформальный, хищный образ бил по моим нервам гораздо сильнее, чем его вчерашний лоск. Под темной тканью угадывались рельефные плечи, а сильные предплечья, покрытые едва заметными шрамами, заставили мое горло мгновенно пересохнуть.
— Проходите, — его голос, низкий, с хриплыми бархатными нотками, провибрировал в пространстве комнаты, заставив волоски на моих руках встать дыбом. — Я не люблю долгих прелюдий в делах, Игорь. Садитесь.
Муж поспешно шагнул вперед, расплываясь в заискивающей улыбке, и увлек меня за собой к длинному столу из мореного дуба.
Я опустилась на стул, стараясь не смотреть на Марка, но его взгляд… я физически ощущала его на себе. Он не смотрел на документы, которые Игорь суетливо вытаскивал из папки. Его серые, грозовые глаза медленно, с убийственной неторопливостью сканировали меня.
Этот взгляд скользил по моим ключицам, спускался к затянутой в шелк талии и поднимался обратно к губам.
Это было так интимно, так раздевающе, что по моей коже пробежала яростная, предательская дрожь. Внизу живота, вопреки всему моему страху и здравому смыслу, болезненно потянуло.
Мое тело, помнившее каждое его прикосновение пятнадцать лет назад, отзывалось на его присутствие вопреки моей воле. Это было унизительно. Я ненавидела себя за эту слабость, за то, что от одного его запаха — смеси дорогого табака, дерева и чистого мужского тепла — у меня кружилась голова.
— Марк Борисович, вот спецификации по терминалу, — Игорь пододвинул к нему бумаги, заглядывая в лицо магната. — Наши юристы проверили всё, задержек с нашей стороны быть не может…
— Соболев, — Марк перебил его лениво, даже не взглянув на контракт.
Он медленно поднялся с кресла, и его высокая, мощная фигура мгновенно подчинила себе всю комнату. Он подошел к столу, остановившись прямо за моей спиной.
Я замерла, боясь сделать вдох. Воздух вокруг меня уплотнился, наполнился его жаром. Я чувствовала, как его дыхание едва заметно колышет волоски у меня на затылке. Мое сердце колотилось в груди так гулко, что, казалось, этот стук слышен всем присутствующим.
Марк медленно опустил ладони на спинку моего стула по обе стороны от моих плеч, фактически зажимая меня в ловушку. Жесткие, крупные пальцы, находились в каких-то сантиметрах от моей обнаженной шеи.
— Вы слишком торопитесь, Игорь, — тихо произнес Марк, и от вибрации его голоса у меня внутри все сжалось в тугой, горячий узел. — Бизнес — это не просто цифры на бумаге. Это вопрос доверия, а ваша компания… вызывает у меня слишком много сомнений. Как и люди, которые ею управляют.
Он наклонился чуть ниже. Я почувствовала, как его грудь почти коснулась моей спины через тонкий шелк. Каждое мое нервное окончание буквально кричало от этого запретного, опасного притяжения.
В его глазах, когда я наконец осмелилась поднять голову и встретиться с ним взглядом, плескалась не просто холодная злость. Там горело темное, голодное обещание.
Обещание сломать меня до основания. И самое страшное было в том, что какая-то часть моей иссушенной, мертвой души отчаянно этого хотела.
Глава 6. Право обладания
Марк— Соболев, выйди.
Мой голос прозвучал в полумраке кабинета слишком тихо, но в нём было достаточно свинцовой тяжести, чтобы Игорь замер на полуслове, так и не донеся руку до очередной пачки финансовых графиков. Он захлопал глазами, переводя растерянный, жалкий взгляд с меня на свою жену.
Анна не пошевелилась. Она продолжала сидеть, выпрямив спину, словно в позвоночник ей вставили стальной штырь, но я видел, как бешено забилась тонкая жилка на её шее.
Её изумрудное шелковое платье, так глухо закрывающее ключицы, сейчас казалось мне личным вызовом. Мне хотелось запустить пальцы в этот безупречный гладкий шелк и рвануть его вниз, чтобы содрать с неё эту маску дорогого, недоступного фарфора. Чтобы проверить, осталась ли под ней та горячая, податливая плоть, которую я помнил каждую чертову ночь последние пятнадцать лет.
— Марк Борисович… — заикнулся Соболев, его голос дал петуха от накатившего страха. — Но мы ведь еще не обсудили дополнительные условия по кредитной линии…
— Твоя кредитная линия закрыта, Игорь, — я медленно убрал руки со спинки стула Анны и обошел стол, садясь напротив них.
Откинулся на спину, лениво разглядывая его вспотевшее лицо.
— Точнее, она будет закрыта через десять минут, если ты сейчас же не оставишь нас наедине. Мне нужно обсудить некоторые… специфические юридические нюансы романовского наследства с Анной Николаевной. Как с прямой наследницей. Без посредников. Жди внизу, в баре.
Соболев побелел так, что стал похож на стену. Он всё понял. Этот приспособленец, выросший на серых схемах, моментально считал подтекст.
На долю секунды в его глазах мелькнул остаток мужского достоинства, но страх перед мгновенным, сокрушительным банкротством оказался сильнее. Он бросил короткий, почти умоляющий взгляд на жену — немой призыв спасти его шкуру, — поспешно сгреб свои бумаги в папку и, не прощаясь, буквально выбежал из кабинета. Тяжелая дубовая дверь закрылась с глухим, окончательным щелчком.
Мы остались одни.
Тишина в комнате стала осязаемой, густой, пропитанной треском дров в камине и ароматом её жасминовых духов, который сейчас, без присутствия посторонних, казался удушающим. Я поднялся, не торопясь налил себе еще виски и повернулся к ней.
Анна сидела всё в той же позе. Но стоило мне сделать первый шаг в её сторону, как её идеальная осанка дрогнула. Она шумно, судорожно втянула воздух сквозь плотно сжатые зубы.
— Ну вот мы и без свидетелей, Анечка, — я подошел вплотную, останавливаясь так близко, что носки моих туфель коснулись подола её платья.
Я поставил стакан на стол и наклонился, перехватывая пальцами её подбородок. Моя ладонь, огрубевшая от жесткого труда и тренировок, контрастировала с её шелковистой, невероятно нежной кожей. Я сжал её челюсть чуть сильнее, чем требовали приличия, заставляя закинуть голову и посмотреть мне прямо в глаза.
Её губы приоткрылись, дыхание стало частым, прерывистым. В этих огромных темных глазах плескался чистый, первобытный страх, но под ним… под ним я разглядел то, что заставило мою кровь мгновенно превратиться в жидкий огонь.
Там было голодное, темное влечение. Наше общее проклятие, которое не смогли выжечь ни годы, ни её предательство.
Её тело предавало её прямо сейчас: я видел, как побледнели её щеки, как соски отчетливо проступили сквозь тонкую ткань изумрудного шелка, отзываясь на мою близость.
— Всё такая же гордая, — тихо, почти шепотом произнес я, проводя большим пальцем по её нижней губе, заставляя её слегка деформироваться. — Сидишь здесь, как королева на троне. А твой муж только что продал тебя мне за подпись на контракте. Ты ведь понимаешь это? Он оставил тебя здесь, зная, что я могу сделать с тобой всё, что захочу.
— Марк… пожалуйста… — её голос сорвался на хриплый, едва слышный выдох.
Это имя, произнесенное её губами впервые за пятнадцать лет, ударило меня под дых, выбивая остатки хваленого самоконтроля.
— Что «пожалуйста»? — я наклонился еще ниже, так что мои губы почти касались её уха, ловя её горячее, паническое дыхание. — Пожалуйста, не напоминать тебе, кем ты стала? Или пожалуйста, не трогать тебя? Но ты ведь сама пришла в мой капкан, принцесса. Твой покойный папочка больше не спрячет тебя за своими силовиками. Твой муж — ничтожество. Ты осталась один на один со своим прошлым. Со мной.
Я медленно опустил ладонь от подбородка ниже, к её шее, чувствуя, как под моими пальцами бешено, на пределе стучит её пульс.
Моя рука скользнула по закрытому вороту платья, сминая шелк, и остановилась прямо над её сердцем. Она вздрогнула, из её груди вырвался тихий, прерывистый стон, который она попыталась задушить, прикусив губу.
— Ты ненавидишь меня, — выдохнула она, закрывая глаза, но не пытаясь оттолкнуть мою руку.
— Ненавижу, — согласился я, чувствуя, как внутри меня окончательно срывает все тормоза от этой невыносимой, болезненной близости. — Я ненавижу тебя так сильно, что готов сжечь этот город дотла, лишь бы выжечь тебя из своей памяти. Но сначала ты заплатишь мне всё до последней капли, Анна. Каждую секунду той боли, которую я пережил по твоей вине.
Я резко потянул её за руку, заставляя подняться со стула, и прижал её спиной к холодной стене рядом с камином.
Шелковое платье взметнулось, обнажая её колени, а моё тело навалилось сверху, намертво фиксируя её между каменной кладкой и моим жестким, сгорающим от вожделения телом.
Ловушка захлопнулась, и пути назад больше не было.
Глава 7. Точка излома
АннаХолод штукатурки прошил спину сквозь тонкую ткань платья, но я почти не почувствовала его — все мое существо сейчас было сосредоточено на тяжелой, обжигающей массе тела Марка, навалившейся сверху.
Он зажал меня между каменной кладкой камина и собственной грудью, намертво лишая возможности сделать полноценный вдох.
В кабинете пахло смолой, дорогим табаком и им — тем самым терпким, мускусным запахом чистой мужской кожи, который я безуспешно пыталась выжечь из своей памяти все эти годы.
Я открыла глаза, натыкаясь на его серый, потемневший взгляд исподлобья. Жизнь не пощадила его, она выковала из него бронированного, циничного хищника, и виной этому была я.
— Ну что, принцесса, — его голос, низкий, вибрирующий где-то у меня в груди, прозвучал как приговор. — Поиграем по твоим правилам? По правилам мира, где у всего есть цена?
Мои пальцы, до этого бессильно прижатые к его плечам, непроизвольно сжались, сминая дорогую ткань его черной рубашки. Под моими ладонями перекатывались жесткие, плотные жгуты мышц.
Тот прежний Марк был худым и жилистым, этот — казался огромным, подавляющим. Его крупная ладонь медленно переместилась с моей шеи выше, пальцы грубо запутались в волосах, безжалостно руша безупречную вечернюю укладку.
Шпильки с тихим стуком посыпались на паркет, тяжелые пряди упали на плечи, и я увидела, как в его зрачках вспыхнуло что-то первобытное и опасное.
— Ты пришла сюда ради него? — Марк наклонился еще ниже, его губы почти касались моих, но в этих словах не было ни капли нежности. Только выдержанная, скопившаяся за полтора десятилетия ярость. — Ради этого слизняка, который оставил тебя здесь, чтобы спасти свою шкуру?
— Нет, — выдохнула, и этот звук затерялся между нами. Щёки горели от яростного прилива крови, выдавая меня с головой.
Я не могла сказать ему правду. Не могла признаться, что пошла за Игорем только потому, что у меня не было сил сопротивляться, и потому, что внутри, в самом темном углу моей иссушенной души, жила безумная, эгоистичная надежда еще раз увидеть его. Хотя бы на расстоянии. Хотя бы ледяным, чужим и презирающим.
Марк не стал слушать. Его губы обрушились на мои — жестко, требовательно, с каким-то карающим, голодным отчаянием.
Это не было похожим на наши прежние юношеские поцелуи. В этом не было трепета. Его зубы больно прикусили мою нижнюю губу, заставляя меня тихо вскрикнуть, и в этот же миг его язык ворвался внутрь, забирая все мое дыхание, подчиняя себе мой рот так же властно, как он подчинял этот город.
Внизу живота отозвалось такой резкой, горячей волной, что у меня подкосились ноги. Если бы не его сильное тело, удерживающее меня у стены, я бы просто упала.
Пятнадцать лет онемения, пятнадцать лет серого, безвкусного существования в браке, который был лишь юридической сделкой, рассыпались от одного этого грубого прикосновения. Мое тело, дремавшее в сытом коконе, просыпалось с такой ошеломляющей, болезненной скоростью, что мне захотелось закричать.
Его свободная рука скользила по моему бедру, бесцеремонно задирая подол изумрудного платья.
Жесткие пальцы Марка обжигали кожу сквозь тонкий капрон чулок. Он дышал тяжело, прерывисто, его грудь вздымалась, толкаясь в мою.
В каждом его движении сквозила эта страшная двойственность: он хотел наказать меня, хотел унизить за то давнее предательство, но его собственное тело выдавало его с головой — оно жаждало меня с той же неистовой, разрушительной силой.
Когда его ладонь накрыла мое бедро, сжимая его до легкой боли, я запрокинула голову, кусая губы, чтобы не застонать во весь голос. Из моих глаз вопреки воле покатились горячие слезы, оставляя влажные дорожки на лице.
Это было унизительно. Я ненавидела себя за эту слабость, за то, что от одного его жесткого прикосновения, от его тяжелого веса и злости у меня кружилась голова, а разум полностью отключался.
— Марк… — прошептала я в его приоткрытые губы, растворяясь в этом запретном, пропитанном обидой и страстью хаосе. — Пожалуйста…
Он на секунду замер, глядя на мои слезы своими потемневшими, почти черными от нахлынувшего вожделения глазами. На его жестком лице проступила едва заметная судорога, но взгляд остался непреклонным. В нем не было жалости. Только первобытное право сильного, который пришел забрать то, что принадлежит ему по праву.
Глава 8. Излом гордости
МаркВкус её слёз — солоноватый, горький, смешанный с помадой — осел на губах чистым ядом. Я вжимал Анну в холодный камень стены, кожей ощущая, как под моими пальцами дрожит её хрупкое, но до предела натянутое тело.
Она пыталась отвернуться, уйти от поцелуя, но я держал её мёртвой хваткой за затылок, запуская пальцы глубоко в тяжёлые тёмные пряди. Чертов жасмин. Этот запах преследовал меня в кошмарах, и сейчас, когда он заполнил мои лёгкие, внутри закипело что-то первобытное.
Она плакала. Тихо, судорожно, но её глаза… Господи, её глаза. В этих огромных карих зрачках, несмотря на влажный блеск, не было покорности. Там горело то самое породистое, выпестованное романовское достоинство, которое я когда-то так отчаянно пытался разглядеть в её отце.
Она понимала всё. Понимала, что я делаю. Понимала, что этот кабинет, этот внезапно выставленный за дверь муж и этот грубый натиск — всего лишь моя попытка растоптать её светский лоск, потешить своё эго и отыграться за пятнадцать лет личного ада.
И эта её ясная, холодная осознанность бесила меня сильнее всего. Мне хотелось сломать именно её гордость, а не просто взять тело.
— Хватит строить из себя жертву, Аня, — процедил я ей в самые губы, на секунду отстраняясь, чтобы увидеть, как её бледные щёки заливает краска — не от стыда, а от глухого, сдерживаемого сопротивления. — Твой муж сдал тебя мне за паршивый контракт на терминал. Так не делай вид, что тебе брезгливы мои руки. Вы оба пришли ко мне за деньгами.
— Я пришла, потому что у меня не было выбора, Марк, — её голос прозвучал на удивление тихо и ровно, хотя дыхание оставалось рваным.
Она смотрела на меня прямо, не пытаясь спрятать лицо, и в этом взгляде замужней, умудрённой горьким опытом женщины было слишком много силы.
— И если тебе нужно это… чтобы почувствовать себя победителем — бери. Но не думай, что сможешь купить моё уважение. Или мою память.
Слова ударили под дых. Эта девчонка, превратившаяся в холодную светскую даму, умудрялась защищаться даже тогда, когда её запястья были зажаты в моих ладонях.
Её тело предательски отзывалось на мою близость — я чувствовал, как бешено колотится её пульс под моими пальцами, как прерывисто вздымается грудь, — но её разум оставался неприступной крепостью. Она не собиралась умолять. Она собиралась выстоять.
Это осознание окончательно выбило из меня остатки хвалёного самоконтроля. Я перехватил обе её руки одной ладонью, вздернул их вверх и зафиксировал над головой, наваливаясь всем весом, чтобы лишить её малейшего пространства для маневра.
Свободной рукой я рванул замок на спине её изумрудного платья. Ткань с сухим, зловещим треском разошлась, обнажая прохладную кожу. Анна вздрогнула, на секунду зажмурилась, и из её груди вырвался глухой, задушенный вздох, но она тут же снова открыла глаза, продолжая смотреть на меня с тем самым мертвенным, пугающим достоинством.
