Цена твоей покорности

Ника Стоун

Цена твоей покорности

От автора

ВНИМАНИЕ! Только для читателей старше 18 лет!

Книга содержит сцены жестокости, эмоционального и физического насилия (включая неконсенсуальные действия со стороны отрицательного персонажа). Между главными героями присутствуют сложные, созависимые отношения, элементы психологического давления, грубая страсть и откровенные эротические сцены.

* Автор ни в коем случае не романтизирует насилие и абьюз в реальной жизни. Все описанные события являются художественным вымыслом.

* Если вы чувствительны к тяжелым психологическим темам, пожалуйста, читайте с осторожностью.

Глава 1. Призрак в хрустале

Наши жизни определяются мгновениями. Одно слово. Один шаг. Один выбор.

Мой выбор был сделан пятнадцать лет назад — жарким июльским вечером, когда я сказала «прости» единственному, кого любила.

Я думала, что похоронила тот день. Я ошибалась.

Анна

Зал дышал.

Огромный, залитый хрустальным светом, он вздымался и опадал в такт сотням разговоров. Люди — мужчины в безупречных смокингах, женщины в платьях, стоивших годовой бюджет небольшой компании, — текли между колоннами, как дорогое шампанское по стеклянной пирамиде.

Где-то играл струнный квартет. Где-то звенели бокалы. Где-то рождались и умирали сделки, которые завтра перетряхнут город.

Меня здесь не было.

То есть физически я, разумеется, присутствовала. Моя рука лежала на сгибе локтя Игоря — мужа, которого я не выбирала. Мои губы растягивались в улыбку — вежливую, отрепетированную, пустую. Моё платье цвета слоновой кости, расшитое серебряной нитью, сидело безупречно. Я была идеальным аксессуаром: дорогим, ухоженным и абсолютно безмолвным.

Но внутри, под этой фарфоровой оболочкой, не было ничего. Вот уже пятнадцать лет.

— Анна, ты меня слушаешь? — пальцы Игоря сжали мой локоть чуть сильнее, чем требовалось.

Не больно, но достаточно, чтобы напомнить: я здесь — его собственность. Его инвестиция, как он любил говорить в кругу партнёров по бизнесу, не подозревая, что я слышу.

— Да, конечно, — ответила я, хотя не слышала ни слова из того, что он говорил последние пять минут.

Скука на этих приёмах была особой, густой, почти осязаемой. Она затягивала, как болото. Я давно перестала бороться, просто позволяла ей нести меня от одного светского мероприятия к другому. От ужина к благотворительному аукциону. От аукциона к гала-вечеру. Лица менялись, имена забывались, а внутренняя пустота оставалась неизменной.

— Сегодня здесь особый гость, — голос Игоря приобрёл тот маслянистый оттенок, который всегда появлялся, когда речь заходила о деньгах и власти. — Человек, который за последние пять лет скупил полгорода и ни разу не появился на публике. Все хотят с ним познакомиться, но он… избирателен.

Я кивнула. Мне было всё равно. Мир бизнеса, в котором жил мой муж, существовал параллельно со мной, не пересекаясь. Игорь говорил о сделках и поглощениях, а я в это время мысленно перебирала книги, прочитанные за неделю, или вспоминала, не забыла ли полить цветы в оранжерее. Моя жизнь состояла из таких мелочей. Безопасных. Ничего не значащих.

— Говорят, он начинал с нуля. Абсолютный ноль. Грязная автомастерская где-то на окраине, представляешь? — Игорь хмыкнул. — А теперь у него состояние, сравнимое с бюджетом небольшой страны. И связи. Такие связи, что даже наши силовики предпочитают с ним дружить, а не ссориться.

В груди что-то слабо кольнуло. Автомастерская? Я отогнала воспоминание прежде, чем оно успело оформиться. Слишком много лет прошло. Мало ли автомастерских в этом городе.

— Как его зовут? — спросила я из вежливости.

— Самойлов. Марк Самойлов. Слыхала?

Кровь отхлынула от моего лица.

Игорь не заметил. Он уже высматривал кого-то в толпе, привстав на носки, как гончая, почуявшая добычу. Его рука соскользнула с моего локтя, и я осталась стоять одна посреди бального зала — внезапно оглушённая, ослепшая, задыхающаяся.

Марк. Мой Марк. Мой мальчик из автомастерской, пахнущий бензином и летним ветром. Мой мотоциклист, мой полуночник, моя первая — и единственная — любовь.

Нет. Этого не может быть.

Случайное совпадение. Мало ли в мире Самойловых? Мало ли парней, начинавших в автомастерских? Господи, это просто смешно. Я не видела его пятнадцать лет. Я не знаю, где он, кем стал, жив ли вообще. Вероятность, что тот самый Марк сейчас войдёт в эти двери — исчезающе мала.

Я заставила себя дышать ровно. Я заставила себя улыбнуться — вежливо, пусто, как всегда.

Но внутри, под толщей пятнадцатилетней пустоты, что-то дрогнуло. Как старая, давно забытая мелодия, которую случайно услышишь в чужом окне.

Игорь уже тянул меня куда-то сквозь толпу. Его пальцы снова сжали мой локоть. Его голос бубнил о важности момента, о необходимости произвести впечатление, о том, что от этой встречи зависит его будущее — а значит, и моё.

Я не слушала. Мои глаза шарили по залу, ловили каждое движение у главного входа. Сердце колотилось где-то в горле, гулко, набатом. Глупо. Нелепо. Мне не девятнадцать. Я не та девочка, которая сбегала по ночам к своему парню. Я взрослая женщина, замужняя дама, светская леди с безупречной репутацией. Я не должна…

И тут я его увидела.

Он стоял у колонны — впрочем, «стоял» было не совсем правильным словом. Он возвышался. Занимал пространство. Сам воздух вокруг него, казалось, уплотнялся, подчиняясь его присутствию.

Чёрный смокинг сидел на нём как вторая кожа — не как напрокат взятый костюм, а как униформа хищника, привыкшего к роскоши. Широкие плечи расправлены. Властный разворот головы. В пальцах — бокал с виски, янтарная жидкость неподвижна, он её даже не пробовал.

Но лицо…

Я смотрела на него и не узнавала. И узнавала одновременно.

Тот мальчик, которого я помнила, был солнечным. У него были вечно растрёпанные тёмные волосы, падавшие на смеющиеся серые глаза. Ямочка на левой щеке, когда он улыбался. Тёплые руки, пахнущие машинным маслом. Он был лёгким, быстрым, живым.

Этот мужчина был вырезан из камня. Острые скулы, тяжёлый подбородок, жёсткая линия губ, которые когда-то были такими мягкими. Волосы — всё ещё тёмные, но теперь в них пробивалась серебряная седина на висках, и они были коротко подстрижены, по-деловому. Ни следа той мальчишеской растрёпанности.

И глаза. Господи, его глаза. Серые, как грозовое небо, они скользили по залу с выражением холодного, ленивого превосходства. Так смотрит лев на стадо антилоп, зная, что может выбрать любую — и никто ему не помешает. В них не было ни тепла, ни любопытства, ни интереса. Только власть. Только лёд.

Это был не мой Марк. Мой Марк умер. Остался в прошлом, в той автомастерской, где мы целовались украдкой. А этот человек… я не знала, кто он.

Но моё сердце, предатель, узнало его раньше, чем разум успел осознать. Оно рванулось в груди с такой силой, что перехватило дыхание. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет пустоты, забвения, мёртвого сна — и вот, одно мгновение, и всё внутри ожило.

Это было больно. Так больно, что я чуть не вскрикнула.

— Аня, ты слышишь? — голос Игоря прорвался сквозь вату, заложившую уши. — Вон он, у восточной колонны. Самойлов. Мы должны подойти. Связи с ним — это пропуск в высшую лигу, понимаешь?

— Нет, — выдохнула я. — Игорь, пожалуйста, я не могу…

— Что за глупости? — он раздражённо дёрнул плечом, даже не взглянув на меня. — Ты моя жена, Анна. Твоя задача — выглядеть красиво и улыбаться. Остальное я беру на себя.

Он потащил меня сквозь толпу, не слушая возражений, не замечая моего побелевшего лица и дрожащих пальцев. А я шла — потому что не могла не идти. Потому что за пятнадцать лет привыкла подчиняться. Потому что сопротивление требовало сил, которых у меня давно не было.

И ещё — потому что какая-то часть меня, та самая, девятнадцатилетняя, которая никогда не умирала до конца, отчаянно хотела подойти ближе. Хотела увидеть его глаза вблизи. Хотела проверить: осталось ли там хоть что-то от того парня, которого я любила.

Мы приближались. Двадцать шагов. Пятнадцать. Десять.

Марк в этот момент закончил разговор с каким-то седым мужчиной — тот почтительно кивнул и растворился в толпе — и обернулся.

Наши взгляды встретились.

Мир замер.

Звуки бала — смех, музыка, звон бокалов — отъехали куда-то на периферию, стали неразборчивым, приглушённым гулом. Остались только его глаза. Серые, холодные, чужие. И мои — в которых, я знала, сейчас плескалось всё, что я хоронила полтора десятилетия.

На долю секунды в его взгляде что-то мелькнуло. Узнавание. Шок. Тень прежней боли, которую не смогли стереть ни годы, ни деньги, ни ненависть. Я видела, как его пальцы чуть крепче сжали бокал.

Но это длилось лишь мгновение.

Потом его лицо превратилось в маску светской скуки. Губы изогнулись в улыбке — холодной, оценивающей, неприятной. Он смотрел на меня так, как смотрят на неожиданно встреченного врага: с предвкушением.

— Марк Борисович! — Игорь буквально лучился подобострастием, протягивая руку. — Какая честь для нас. Позвольте представиться: Игорь Соболев, генеральный директор «Пром-Инвест». И моя супруга, Анна…

Марк не пожал протянутую руку. Он даже не взглянул на моего мужа. Его глаза были прикованы к моему лицу — как лезвие ножа, медленно входящее в рану.

Медленно, невыносимо медленно, он протянул руку и взял мою ладонь.

Его пальцы сомкнулись вокруг моих. Крепко. Жёстко. Это не было рукопожатием. Это был захват. Проверка. Помнишь ли ты меня? Чувствуешь ли?

Я помнила.

Его прикосновение было точно таким же, как пятнадцать лет назад, — горячим, грубоватым, от него по коже бежали мурашки, а в животе разливалось предательское тепло. Только теперь это тепло было отравлено всем, что случилось потом.

— Так-так-так, — протянул он.

Голос стал ниже, гуще. В нём появилась ленивая, опасная хрипотца — такая бывает у людей, которые слишком много курят или слишком много приказывают.

— Анна. В девичестве, кажется, Романова? Наследница империи. Дочь уважаемого человека.

Последние два слова он произнёс с особым, ядовитым смаком. Уважаемый человек. Мой отец. Человек, который угрожал уничтожить Марка, если я не брошу его. Человек, перед которым я сломалась.

— Вы знакомы? — выдохнул Игорь, и в его голосе послышались первые нотки тревоги.

— О, мы были очень близко знакомы, — Марк всё ещё держал мою руку.

Его большой палец медленно, почти невесомо провёл по моему запястью — собственнический, интимный жест, от которого у меня перехватило дыхание.

— Когда-то. В другой жизни, когда я ещё был никем, а ваша жена была… — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, и его губы растянулись в усмешке. — …принцессой, которая не брезговала пускать в свою постель окрестных щенков. Знаете, есть такой тип девушек. Вроде бы из хорошей семьи, с воспитанием, с манерами, а на деле — обыкновенная шлюха. Просто дорогая.

Слова ударили, как пощёчина. При всех. При муже. При людях, которые стояли в трёх шагах и делали вид, что не подслушивают, но, конечно, подслушивали — я видела, как дёрнулась голова какой-то дамы в рубиновом колье.

Игорь побелел.

А я… я просто смотрела на Марка.

Пятнадцать лет я представляла эту встречу. Пятнадцать лет я репетировала, что скажу. Пятнадцать лет я готовилась к его гневу, к его презрению, к его ненависти. Я заслужила это, говорила я себе. Я действительно предала его. То, что это было ради его спасения, не меняло факта: я выбрала способ, который уничтожил его веру в любовь и в людей.

Но одно дело — знать это. И совсем другое — слышать такие слова из его уст. Видеть этот ледяной, уничтожающий взгляд. Чувствовать, как его пальцы всё ещё держат мою ладонь, и понимать: тот мальчик умер. Я убила его.

Я не стала оправдываться, плакать или отводить взгляд. Просто смотрела на него — прямо, спокойно, — и внутри у меня всё рушилось.

— Ты… — начал Игорь, но Марк перебил его, не удостоив взглядом.

Вместо этого он медленно поднёс мою руку к губам. Его дыхание обожгло кожу. Он не поцеловал запястье — лишь коснулся губами, едва-едва, продолжая смотреть мне в глаза исподлобья.

В этом жесте было всё: напоминание о прошлом, угроза на будущее, интимность, которой он захватил меня одну на глазах у всего зала.

— Но знаете что, Игорь? — он наконец выпустил мою ладонь, и я бессильно уронила руку вдоль тела. — Я не держу зла. Такие, как ваша жена, — он бросил на меня ещё один короткий, презрительный взгляд, — они полезны. Они учат мужчину тому, чему не научат ни книги, ни университеты. Они учат, что в жизни нельзя полагаться ни на кого, кроме себя.

Он повернулся к Игорю, и его лицо озарилось улыбкой — обаятельной, почти дружеской, но глаза остались ледяными. Абсолютно ледяными.

— Знаете, чему я научился за эти годы? Я научился покупать. Всё и всех. А то, что не продаётся… — он сделал крошечную паузу, — …я научился ломать.

Он хлопнул Игоря по плечу — покровительственно, как хозяин треплет по холке породистого пса. Игорь вздрогнул.

— Рад был повидаться, Аня, — Марк снова повернулся ко мне, и его улыбка стала шире, страшнее. — Искренне рад. Я часто вспоминал тебя все эти годы. Особенно в трудные времена. Ты была… вдохновляющим примером.

Примером чего — он не уточнил. Да и не нужно было.

Он коротко, небрежно кивнул и ушёл обратно в толпу, которая расступалась перед ним, как море перед Моисеем. Чёрный смокинг поглотили золото и хрусталь.

Я осталась стоять.

Рука горела в том месте, где он её держал. Губы всё ещё помнили его дыхание. В ушах звенело: «шлюха», «покупать», «ломать».

Игорь что-то шипел мне на ухо — кажется, требовал объяснений, грозил, негодовал. Я не слышала. Не могла слышать. Перед моими глазами стояло его лицо. Не то, которое было минуту назад — ледяная маска хищника, — а то, прежнее. Лицо мальчика, который когда-то целовал меня под летним дождём и обещал, что мы всегда будем вместе.

Я спасла его от тюрьмы, от пожизненного срока, который сфабриковал бы мой отец, используя свои связи. Я заплатила за это собой. Своей жизнью и своим счастьем. Я думала, что, получив свободу, он сможет построить что-то хорошее, настоящее и светлое.

Но вместо этого он построил империю изо льда и стали. Он стал жестоким, циничным и опасным. Тем, кого боится весь город. Тем, кто «покупает всё и всех» и «ломает то, что не продаётся».

Он стал монстром.

И виновата в этом была я, потому что это моё предательство сделало его таким. Я хотела спасти его — и уничтожила.

Струнный квартет играл что-то нежное, лиричное. Гости смеялись, звенели бокалами, обсуждали погоду и политику. А я стояла посреди этого сияющего зала, оглушённая и раздавленная, и думала только об одном.

Он здесь…

И судя по тому, как он на меня смотрел — он ещё не закончил.

Глава 2. Анатомия онемения

Марк

Дорога назад всегда казалась мне самой спокойной частью дня, но сегодня тяжелый седан словно пробирался сквозь густой, удушливый туман, скопившийся на улицах засыпающего города.

За тонированным стеклом лениво плыли огни витрин и высоток — мегаполиса, который я за последние пятнадцать лет научился подчинять своей воле безжалостно, шаг за шагом, никогда не прося о пощаде.

Я сидел на заднем сиденье, глубоко откинув голову на мягкий кожаный подголовник, и размеренно дышал, пытаясь вернуть то привычное, спасительное онемение, которое выстраивал годами как надежную броню.

Но в салоне автомобиля, вопреки дорогому запаху новой кожи и дерева, все еще отчетливо ощущались едва уловимые, горьковатые ноты жасмина. Чертов парфюм, который, казалось, намертво въелся в мои пальцы в тот момент, когда я слишком сильно сжал ее тонкую, совершенно ледяную ладонь.

Я не планировал эту встречу и уж точно не вынашивал планов красивого, кинематографичного возмездия. Месть вообще казалась мне занятием глупым и мелочным, достойным лишь слабых мальчиков, у которых слишком много свободного времени и слишком мало реальных забот.

Тот двадцатилетний дурак, работавший в полутемной автомастерской на окраине и веривший в общие планы на будущее, сдох слишком давно. Я сам похоронил его в сыром и холодном провинциальном изоляторе, куда угодил сразу после нашего расставания, ввязавшись в слепую, яростную драку на заправке.

Тогда мне было абсолютно плевать, выживу я или нет, и именно этот фатализм, полное безразличие к собственной судьбе помогли мне выстоять в жесткие, полукриминальные годы передела автомобильного рынка.

Там, где другие просчитывали риски, осторожничали и отступали, я шел напролом, потому что терять или ломать внутри меня было уже попросту нечего.

Опасные кредиты, серые схемы логистики, жесткие столкновения с конкурентами — год за годом я выгрызал свое право стоять на вершине, пока грязный автосервис не растворился в прошлом, уступив место моей промышленной империи.

Я добился всего, чего можно было пожелать, но сегодня один-единственный случайный взгляд перечеркнул это сытое, многолетнее торжество.

Когда ко мне посреди зала подошел этот Соболев — суетливый, со вспотевшими от волнения ладонями и фальшивой заискивающей улыбкой, — я привычно приготовился выслушать очередное скучное предложение о слиянии или партнерстве.

Такие люди крутились вокруг меня постоянно, надеясь урвать крохи с барского стола и погреться в лучах чужого влияния. Но затем Соболев слегка отступил в сторону, представляя свою супругу, и мой привычный, контролируемый мир с глухим треском раскололся надвое.

Анна…

Она стояла, покорно опустив ресницы, пугающе бледная, хрупкая, словно фарфоровая статуэтка, которую по недоразумению притащили на этот ярмарочный аукцион тщеславия.

На секунду в ее широко раскрытых глазах мелькнуло что-то настолько живое и отчаянное, что я едва не выказал своего замешательства. Но я успел справиться с собой, намертво вцепившись в маску ленивого светского превосходства.

Древняя, уязвленная часть моей натуры требовала закричать, потребовать объяснений за те жестокие, высокомерные слова, которыми она растоптала меня пятнадцать лет назад, назвав пустым местом. Вместо этого я заговорил тихо, размеренно, выплевывая яд прямо в ее красивое лицо и методично унижая ее перед подслушивающим бомондом.

Больше всего меня взбесило даже не то, что она когда-то нашла себе другого мужчину. Меня до глубины души поразило, как безропотно и трусливо Соболев проглотил чудовищное оскорбление в адрес своей спутницы.

Ради призрачной надежды получить мою подпись на контракте этот человек был готов продать остатки собственной гордости. Он лишь сильнее побледнел, но не сделал ни единого движения, чтобы защитить жену. И Анна тоже молчала, принимая удары с каким-то мертвенным, отрешенным достоинством. Она действительно превратилась в покорный, безвольный аксессуар, за который заплатили хорошую цену.

Машина плавно затормозила у моего жилого комплекса. Я вышел из салона, стремительным шагом направляясь к лифту. Поднимаясь на верхний уровень своего пентхауса, я впервые за долгие годы признался себе в том, что моя безупречная жизнь была неполной.

Мне не нужна была банальная интрижка в постели, чтобы потешить самолюбие. Я хотел разрушить ту иллюзию безопасности и комфорта, в которой она пряталась от старых грехов.

Если Анна выбрала мир, где все покупается и продается, я заставлю ее сыграть по этим правилам до самого конца. Это не будет физической расправой — это станет медленной, изысканной психологической пыткой, которая заставит ее сбросить эту маску безразличия.

Я хотел снова увидеть в ее глазах живые эмоции: страх, отчаяние, злость — все то, что доказывало бы, что она все еще способна чувствовать.

Я вошел в просторную, залитую лунным светом гостиную и, не зажигая ламп, подошел к панорамному окну. Город лежал у моих ног, послушный и тихий. Достав из кармана телефон, я набрал номер своего начальника службы безопасности, и мой голос прозвучал в тишине комнаты как щелчок взводимого курка:

— Назаров, подними мне всю информацию по Игорю Соболеву и его конторе «Пром-Инвест». Мне нужны все его долги, просроченные кредиты, серые схемы и уязвимые места. Все, за что его можно прижать к стене. Сделай так, чтобы к утру у меня на столе лежал полный отчет. И подготовь договор на аудит их активов. Мы устроим им проверку, от которой этот слизняк не сможет отказаться.

Положив трубку на стеклянный столик, я налил в тяжелый стакан немного виски, но так и не сделал ни одного глотка. Ловушка была готова захлопнуться, и теперь оставалось лишь дождаться, когда Соболев сам принесет мне ключи от ее личного ада.

Глава 3. Излом фарфора

Анна

Дверь представительского автомобиля захлопнулась с тяжелым, глухим стуком, мгновенно отрезав нас от сияющего фасада отеля, шума уезжающих лимузинов и приглушенных звуков разъезжающегося бала.

В салоне воцарилась душная, звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим рокотом мощного мотора. Игорь не заговаривал со мной, пока мы не выехали на полупустую ночную трассу. Его профиль, подсвеченный зеленоватым огнем приборной панели, казался резким, застывшим, словно высеченным из дешевого, серого гранита.

Я сидела у самого окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как мимо проносятся размытые огни фонарей.

Рука под тонкой тканью платья все еще горела — там, где Марк коснулся ее своими горячими, жесткими пальцами. Внутри меня все дрожало, но внешне я оставалась неподвижной куклой. Пятнадцать лет тренировок не прошли даром.

— Что это, черт возьми, сейчас было, Анна? — голос Игоря прозвучал негромко, но в нем отчетливо послышался тот самый опасный, вибрирующий тон, который всегда предшествовал его вспышкам гнева.

Я не пошевелилась. Не повернула головы.

— О чем ты? — тихо спросила, стараясь, чтобы голос звучал максимально ровно, без единой лишней интонации.

— Не притворяйся дурой! — Игорь резко крутанул руль, перестраиваясь в левый ряд, и краем глаза я увидела, как побелели его костяшки на кожаной оплетке. — Самойлов. Ты слышала, что он нес? На глазах у половины торгово-промышленной палаты! Он назвал мою жену… шлюхой. Обыкновенной дорогой шлюхой. И ты стояла там, как вкопанная, хлопала ресницами и даже не попыталась его заткнуть!

— А что я должна была сделать, Игорь? — я наконец повернулась к нему, глядя на его раздувающиеся ноздри. — Устроить скандал? Потребовать дуэли? Ты сам притащил меня к нему как выставочную лошадь, требуя, чтобы я улыбалась и молчала. Я выполняла твою инструкцию. С точностью до буквы.

Игорь резко затормозил на светофоре, и ремень безопасности больно врезался мне в плечо. Он повернулся ко мне всем телом, его тяжелая, крупная ладонь с силой опустилась на спинку моего сиденья, опасно близко к моей голове.

От него пахло дорогим коньяком, сигарами и тем самым животным, примитивным раздражением, которое всегда появлялось, когда его уязвленное эго не находило выхода.

В Игоре никогда не было аристократизма моего покойного отца; он поднялся в девяностые из простых региональных перекупщиков, и эта глубинная, грубая мужицкая суть проступала сквозь его итальянские смокинги каждый раз, когда ситуация выходила из-под контроля.

— Ты думаешь, я идиот? — процедил он, приблизив свое лицо к моему так близко, что я почувствовала его горячее дыхание. — «Мы были очень близко знакомы в другой жизни». Его слова? Твой бывший трахаль, Ань? Тот самый, из-за которого твой старик пятнадцать лет назад чуть инфаркт не схватил и заставил меня спешно подписать брачный контракт?

Мое сердце сделало тяжелый, болезненный кувырок, но я заставила себя выдержать его тяжелый, налитый кровью взгляд.

— Это было очень давно, Игорь. До того, как я узнала о твоем существовании. И это не имеет никакого отношения к твоим нынешним делам.

— Имеет! — он сорвался на глухой, сдавленный крик, снова дергая машину вперед, когда загорелся зеленый. — Этот ублюдок контролирует сейчас все поставки сырья для моего нового терминала! Он заблокировал контракт, Анна! Один его жест — и «Пром-Инвест» пойдет с молотка. Я выгрызал этот бизнес зубами, пока твой отец пил виски в своем кабинете, и я не позволю какому-то выскочке из автосервиса пустить все прахом из-за того, что ты когда-то неразборчиво раздвигала ноги!

Слова ударили по лицу, как физическая пощечина, но я даже не зажмурилась. Между нами никогда не было любви. Наш брак был чистой, сухой сделкой, заключенной под чутким руководством моего отца: Игорю нужны были связи и стартовый капитал романовской империи, отцу — жесткий, исполнительный человек, готовый взять управление на себя и пристроить «опозоренную» дочь.