Развод. Я не предам себя

— Вот же…., — шипит она, словно змея. Затем начинает стучать пальцами по подлокотнику дивана, скорее всего, яростно подбирая в голове слова. Потом не выдерживает и громко, отчётливо заявляет. — У меня нет нормальных слов, Алис. Уж прости. Но этот… в общем… да чтоб его! В общем, ты же не собираешься его простить?! Ты же понимаешь, что он сотворил? Что это даже не “оступился”, не “разок”. У него ребёнок! Ре-бё-нок! Это же… это… да этот негодяй хоть раз попробовал встать на твое место?! А если бы это ты родила от другого?! Вот просто родила бы, а потом пришла к нему с тестом ДНК и сказала: “А этот ребёнок, вон от того мужика”! Что бы он сделал? Тоже бы сказал: “Ничего страшного, я готов содержать вас обоих”? — она коверкает его вчерашние слова с таким убийственным сарказмом, что я невольно улыбаюсь сквозь слёзы. — Может, и мужика твоего бы содержал, второго? А что — удобно, я считаю. И главное все счастливы! А ты в особенности.

Её возмущению нет предела, и её интонация это ясно выдаёт.

— Хотя нет, плохой пример, — тут же спохватывается она, махнув рукой. — Но, знаешь, если бы ты сказала, что залетела от другого, то я бы тебя судить не стала. Потому что нефиг было постоянно в командировках пропадать! У тебя тоже есть потребности, так-то! — тут же добавляет она, и в её глазах снова мелькает знакомый огонёк. — Ты вообще-то женщина довольно молодая и имеешь право на желания! Удобно так устроились эти мужики. Как он пошел на сторону, так у него “потребности”, он может “содержать” вас обеих. А как женщина на сторону свернула, так сразу шалава! Я считаю, что таким мужикам, как твой муж надо прямо в лоб об этом говорить. Вот прям усаживать их за стол и спрашивать, а что если я найду себе другого?

Я смотрю на неё, на эту экспрессивную, горячую, искреннюю речь. На ее разгоряченное гневом лицо. И понимаю. Понимаю до мурашек, до щемящей боли где-то рядом с сердцем, что у меня есть она.

Та, кто всегда будет за меня горой. Пусть это пока только крохотная, шаткая опора в моём рухнувшем мире. Но она уже здесь. Она уже помогает мне встать. Даже если вот так громко, нецензурно и экспрессивно. Это мой тыл. Мой единственный, но нерушимый тыл. И пока она здесь, я не разобьюсь окончательно.

Глава 13

Алиса

Мы сидим на кухне за столом, допивая уже остывший чай. Я успокоилась. Слез больше нет, внутри ровная, холодная пустота, но уже не та, что была раньше. Это пустота после бури. Она позволяет думать. Анализировать. Мыслить.

Катя все еще смотрит на меня с тихой тревогой, но уже без паники. Её приезд, её гнев, её объятия — всё поставило меня на ноги. Теперь именно я должна сделать следующий шаг.

— И что ты думаешь сейчас делать? — спрашивает она осторожно, обхватывая ладонями кружку. — Как… скажешь Артёму?

Я вздыхаю. Этот вопрос висел в воздухе с самого начала, но только сейчас он обрел ясность.

— А как я могу ему сказать? Только прямо. Он не маленький, должен понять. Плюс ты же сама знаешь, что в таком возрасте с ними надо говорить как со взрослыми, иначе будет только хуже. А наша семья и так на грани. Портить отношения еще и с сыном я не хочу.

— А если он будет защищать отца? — тихо роняет Катя. — Ты же знаешь, насколько у них сильная связь. Если начнет бунтовать? Будешь пытаться его переубедить?

Я задумываюсь. Сердце сжимается от предчувствия новой, ещё более страшной боли. Что я буду делать, если мой сын посмотрит на меня с недоверием или с обвинением? Уговаривать его понять меня? Доказывать что-то? Объяснять?

— Нет, наверное, не буду, — говорю я себе и ей одновременно. — Мне будет больно. Ещё больнее, чем от предательства мужа. Потому что предательство детей… оно куда глубже. Оно попадает прямо в самое сердце. Но я не могу запретить ему любить и защищать отца. Каким бы тот ни был. Это его право. И его боль.

Я смотрю на Катю.

— Но ты же должна попробовать достучаться до него. В любом случае, будет лучше, если именно ты расскажешь ему правду такой как она есть, а не его отец, который все исковеркает и преподнесет со стороны, где виновница именно ты.

— Я знаю, — честно говорю. — Но при этом я не могу его заставить выбрать кого-то из нас. Был бы он маленьким, я бы пыталась ему объяснить, что такое хорошо и что такое плохо, но он подросток. И далеко не глупый подросток. Так что… я правда не знаю, Кать. И честно говоря, не хочу пока об этом думать. Это выше моих сил в данный момент, — я чувствую, как к горлу подкатывает новая волна усталости. — Я просто расскажу ему всё как есть. Если этого ещё не сделал его отец. А дальше… дальше будем смотреть по ситуации.

— Боже, — качает головой Катя. — Это ж надо было тебе угодить в такую ситуацию. Ещё и эта клиентка. Ты же не думаешь, что это совпадение? Это явно мамаша той… его девки. Она пришла заявить права на твоего мужа. Чтобы разрушить вашу жизнь, чтобы подстелить своей дочке соломку. Она пошла ва-банк, а дальше вам “помогла” сама судьба, если так можно сказать.

— Я также думаю, — киваю я. — И надеюсь, что она больше не заявится ко мне на приём.

— А она записалась на повторный? — глаза Кати округляются от шока.

— Да, в тот же день. На следующую среду.

— Ну слушай, если она придёт… то это будет просто верх наглости и цинизма.

— Ты права. Это будет слишком. Даже для неё. И даже если это касается её дочери...

Я замолкаю на полуслове. Дверь в квартиру открывается. Звук ключа, щелчок замка. Мы с Катей замираем, как школьницы, пойманные за чем-то запретным.

— Мам, я дома! — раздаётся голос Артёма из прихожей. Я слышу, как он скидывает рюкзак, пинает кроссовки. — Прости, что вчера поздно предупредил о том, что задержусь. Я отцу днём говорил. Думал, он передаст.

Катя смотрит на меня. В её взгляде та же самая застывшая боль и паника, что и наверное сейчас есть и у меня. Он не знает. Максим ему не сказал. Или сказал, но какую-то свою, удобную версию? Сердце начинает колотиться где-то в горле.

Я поднимаюсь со своего места. Ноги чуть дрожат, но держат. Выхожу из кухни в коридор.

Артём стоит, доставая что-то из кармана куртки. Увидев меня, он улыбается своей обычной, немного ленивой улыбкой.

— О, ты тут, — улыбается он.

— Да, отец сказал, что ты останешься у друга. Всё хорошо?

— Да, — он пожимает плечами. — Просто решили посидеть все вместе, раз пятница. Там у него предки новую игру купили для приставки.

— Футбол? — улыбаюсь я, стараясь, чтобы голос звучал естественно.

— Аааа, смекаешь, да? — смеётся он, и в его глазах мелькает одобрение. Я ещё не совсем отстала от жизни.

— Смекаю, смекаю, — отвечаю я, уже привыкшая к его подобным разговорам. Другое поколение. Свои словечки, фразы, мемы. Сначала они меня слегка раздражали, а сейчас я готова слушать их часами, лишь бы этот момент, этот хрупкий мир, продлился ещё немного.

— Тогда отлично. Мам, я к себе тогда пока пойду. У нас, кстати, есть, что перекусить.

С кухни выходит Катя. Её лицо уже приветливо улыбается.

— О, тёть Кать! А вы тут как?

— Зашла к твоей маме в гости, — легко отвечает она. — Надо же иногда культурно пообщаться, а не только в телефоне чатиться.

— А, ну понятно, — кивает Артём. — Вы там, надеюсь, винишко из холодильника не всё выпили?

— Мы не пили, — спокойно говорю я, хотя внутри всё сжимается от его непринужденного тона. Он живёт в том мире, где всё ещё нормально.

— Это вы молодцы, — бросает он и уже направляется к своей комнате.

— Я, наверное, пойду, — Катя кивает в сторону уходящего сына, а потом смотрит на меня. Её взгляд говорит яснее слов. Он буквально кричит: “Вам надо поговорить. Сейчас. Пока не поздно”.

Я киваю в ответ.

— Хорошо.

Она проходит в коридор, начинает обуваться. Надевает свою совсем тонкую осеннюю куртку.

— Катя, там лето что ли? — ворчу я, переключаясь на бытовые мелочи, чтобы не сойти с ума. — Заболеть решила?

— Да, знаешь, как-то не до этого было, — отмахивается она. — Схватила, что первое под руку попало, и к тебе.

— Ладно… Спасибо, что приехала. Без тебя я бы, наверное, с ума сошла со своей болью.

— Не переживай. Я всегда рядом. Как этот… Чип и Дейл! — смеется она, пытаясь разрядить обстановку. — Давай. Я буду держать за тебя кулачки, а ты как поговоришь, сразу звони. А если все пойдет не по плану, то лучше приезжай. Можно без звонка.

— Хорошо.

Она уходит. Я закрываю за ней дверь. Звук щелчка замка снова кажется таким громким в тишине. Я оборачиваюсь, прислоняюсь спиной к двери и смотрю вглубь коридора.

Всего десять шагов до его комнаты. Потом два шага направо от моей спальни. Расстояние, которое я преодолевала тысячи раз, чтобы позвать к ужину, чтобы сказать, что пора спать, чтобы просто проверить, как он. Обычное, домашнее расстояние.

Сейчас оно кажется огромным. Бескрайним полем, усеянным минами. Каждый шаг отдается эхом в моей пустой грудной клетке. Каждое слово, которое я скажу, навсегда изменит его мир. И мой.

Мне потребуются все мои силы, вся моя любовь к нему и вся моя боль, чтобы преодолеть эти десять шагов и постучать в его дверь. Чтобы начать тот разговор, после которого ничего уже не будет по-прежнему. Ни для него. Ни для меня.

Глава 14

Алиса

Подхожу к двери в комнату сына и тихонько стучу. Сердце бьется где-то в горле. Артем подросток. Его вспыльчивость — это его суть в этом возрасте, но выбора у меня нет.

— Да? — раздается из-за двери.

— Можно? — толкаю дверь вперед, переступая порог его комнаты.

— Мам, что-то случилось? — спрашивает Артём, стоя посреди своей комнаты.

Он смотрит на меня с лёгким прищуром, в котором читается не детская напряжённость. Он чувствует, как воздух в квартире становится тяжелым.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь втянуть в себя хоть каплю уверенности, но, кажется, ничего не получается.

— А тётя Катя что у нас делала? — спрашивает он на опережение, и я замечаю, как в его голосе скользит легкое подозрение, предчувствие.

— Она приходила поговорить со мной. Артём, нам нужно с тобой кое-что обсудить, — произношу я. Каждое слово выходит туго, будто я вытаскиваю его из глубокой, вязкой трясины.

— О чём? — он еще не подозревает, что его ждет, но я уже кончиками пальцев, всем нутром ощущаю, как земля уходит из-под его ног. Как сейчас дрогнет, а потом рухнет его мир.

— Дело в твоём отце. Мы… мы с ним будем разводиться. В ближайшее время.

Я говорю Артёму правду, глядя прямо в глаза. Не отвожу взгляд, даже когда вижу, как его лицо сначала озаряется недоумением, потом скептицизмом. Вижу, как его мир, такой прочный и понятный, начинает трещать по швам.

— Чего? — он моргает. — Мам, что за шутки в такое время? Какой развод? Ну ты даёшь, — усмехается он. — У тебя вроде уже возраст, чтобы так шутить, — пытается отшутиться он.

Затем проходит мимо меня, подходит к стулу, скидывает толстовку и бросает её на его спинку с привычным, размашистым жестом. Он отворачивается, начинает что-то искать на столе, делая вид, что это просто неудачная попытка пошутить.

— Артём, посмотри на меня.

— Мам, да хватит. Я не хочу слышать подобные шутки. Это не смешно. Слушай, а у нас что сегодня на ужин? Я дико голодный.

— Артём! — я чуть повышаю голос, не кричу, а просто придаю ему твердость, чтобы вернуть себе и ему хоть тень контроля. — Я не шучу. Я говорю тебе правду. Мы с твоим отцом разводимся. В ближайшее время я подам на развод. Тебе стоит подумать, с кем из нас ты останешься, так как ты уже довольно взрослый и имеешь право выбора.

Он замирает. Стоит ко мне спиной, с рюкзаком в одной руке. Его плечи напрягаются. Он медленно поворачивается. Смотрит на меня. И в его глазах я вижу ту самую секунду, когда до него доходит. Это не шутка. Мама не шутит таким тоном. Мама никогда не смотрит на него пустыми, выжженными глазами.

— То есть ты говоришь, что вы разводитесь... на полном серьёзе? — его голос становится тише, глуше.

— Да, — тяжело выдыхаю я.

— И почему же?

Потому что твой отец… У твоего отца… Слова застревают в горле, образуя болезненный, колючий ком. Я заставляю себя произнести их. Чётко. Без дрожи.

— У твоего отца есть другая женщина. И… ребёнок.

Артём слегка отшатывается. Его лицо бледнеет.

— Нет, мам. Этого не может быть. Ладно, я еще могу понять развод, не сошлись характерами, поссорились и эмоции взяли верх, но то, что ты говоришь сейчас…, — он мотает головой, как бы отгоняя назойливую муху. Но в его глазах уже не уверенность, а паническое отрицание.

— К сожалению, это правда. У него растет дочь. О которой я не подозревала. Ей три года. Она реальна, Артём.

Я вижу, как ему больно. Вижу, как эта боль отражается в его глазах. В тех самых, что так похожи на глаза его отца. Но я обязана сказать всё как есть. Он должен знать всю чудовищную правду, чтобы понять. Чтобы осознать, что это не просто ссора, где мама и папа поругались и разошлись на ровном месте. Это удар. Подлый, расчетливый удар от его отца. Удар по мне. По нашей семье. По всему, во что мы верили все эти годы.

Он стоит, сжав кулаки. Дышит часто, рвано. И внезапно с какой-то неприсущей ему остервенелостью швыряет рюкзак в стену. Тот ударяется с глухим стуком и падает на пол. Учебники, канцелярия, все рассыпается по полу.

— ТЫ ВРЁШЬ! — кричит он, и его голос, ломающийся на взрослый баритон, полон такой ярости и боли, что мне хочется закрыть уши. — Мой папа не такой! Он бы так не поступил! Это ты всё выдумала! От скуки! От… от зависти!

Его неверие бьёт меня с новой, неожиданной силой. Больнее, чем холодное признание Максима. Больнее, чем вид той девочки. Потому что это мой сын. И он выбирает не верить мне. Он выбирает обвинить меня. Я чувствую, как между нами в эту секунду проходит глубокая, ледяная трещина. Она растёт, расширяется, угрожая разломить нас навсегда.

— Артём, тебе придётся принять этот факт, — говорю я, и мой голос звучит устало, но без колебаний. — Я всё видела собственными глазами. И я могла бы списать на то, что мне показалось. Но он сам во всём признался. Он сам сказал, что это правда. Что та девочка — его дочь.

— Он бы сказал! — почти рычит Артём, подступая ко мне, но, кажется, не слушая то, что я говорю. — Мне бы сказал! Может, не тебе, но мне бы точно сказал! Мы же… мы с ним всё и всегда обсуждаем! Мы делимся с ним всем.

— Он бы не сказал, Артём, — тихо возражаю я. — Это невозможно. Как ты себе это представляешь?

— Не знаю! Не важно! Но он бы мне рассказал, мама!

В его крике мольба. Он хочет, чтобы я призналась, что сошла с ума, что это чудовищная ошибка. Он умоляет вернуть ему его стабильный, понятный мир, где папа — герой, а мама иногда слишком строга.

— Артём, прошу, услышь меня, — умоляю я, уже чувствуя, что теряю его. — Дело не в том, кто кому и что должен был сказать. Дело в том, что теперь это наша новая реальность. И нам с ней жить. Каждому из нас. Принимать или нет, это твоё право. Но я надеюсь, что ты меня услышал. Пожалуйста, подумай над тем, что я сказала. Я понимаю, что тебе понадобится время…

— Мама, выйди, — шипит он уже не криком, а каким-то сдавленным, остервенелым шёпотом. В этой интонации, в этом взгляде, точь-в-точь как у отца, та самая ярость, что была вчера в глазах Максима. Генетика. Проклятая генетика.

— Артём…

— Мама, я сказал, оставь мою комнату. Я не хочу сейчас ни о чём говорить. И слышать тоже ничего не хочу. Даже не думай проворачивать со мной все эти свои психологические трюки!

Его слова как пощёчина. Он знает, куда бить.

— Артём, я просто хочу помочь тебе справиться…

— МАМА, ВЫЙДИ! — кричит он так сильно, так пронзительно, что у меня в ушах начинает звенеть. Я слегка вздрагиваю, отступаю на шаг. Не от страха. От боли. От вида его искаженного страданием лица.

Я смотрю на своего сына. На этого высокого, почти взрослого парня, который сейчас снова стал маленьким, испуганным мальчиком, но который выбрал защищать не маму, а своего идеального отца. Я вижу в его глазах ту самую боль, которую хотела смягчить, но не смогла.

Я медленно киваю. Ничего не говоря, осторожно прикрываю за собой дверь в его комнату. Не захлопываю. Просто прикрываю, оставляя щель, как будто оставляя ему лазейку.

Выхожу в коридор.

Прислоняюсь спиной к стене напротив его комнаты. Колени подгибаются, но я стою. Молча, с невыносимой болью на душе, уставившись в противоположную стену.

— Алиса, успокойся, — шепчу я сама себе, обхватывая себя руками. Голос в голове звучит так же, как я обычно говорю своим клиентам в острых фазах отчаяния. — Невозможно помочь тому, кто не хочет принимать помощь. Он в стадии отрицания. Сильнейшего отрицания. Это нормальная реакция на травму. Просто подожди. Дай ему время. Это единственное, что ты сейчас можешь сделать для него.

Я знаю это. Как профессионал, я понимаю каждую стадию его горя. Но как мать… как мать я чувствую, как каждый его крик, каждое обвинение режут меня изнутри острее любого ножа. Я только что потеряла мужа. И теперь, кажется, начинаю терять сына.

Глава 15

Алиса

Я допиваю свой утренний кофе перед работой. На кухне тихо. Артём так и не вышел из своей комнаты. Я не давлю на него, не лезу с разговорами, не стучусь. Ему, так же как и мне, нужно время. Время, чтобы всё осознать, переварить ту ситуацию, в которой мы все оказались.

Внезапный щелчок замка заставляет меня вздрогнуть. Кровь на секунду стынет в жилах. Дверь открывается. В прихожей слышны шаги. Тяжелые, уверенные. Максим. Он вернулся.

Но какая-то натянутая до предела струна интуиции внутри меня подсказывает, что он пришёл не для того, чтобы просить прощения. Да и кому оно сейчас нужно, это дешёвое, запоздалое извинение? Я не встаю, не иду его встречать, не устремляюсь выяснять отношения. Всё и так предельно ясно. Мы уже сказали всё, что хотели.

Он проходит мимо кухни, удостоив меня лишь коротким, тяжёлым взглядом. В этом взгляде нет раскаяния. Есть усталое, глубокое раздражение. Максим, судя по всему, играет роль “обиженного”. Того, кого несправедливо обвинили, и теперь он вынужден разгребать последствия.

Он направляется к комнате Артёма. Слышен тихий, но настойчивый стук в дверь.

— Артём, это я. Открой.

В ответ тишина. Та самая, которую я слышала всю ночь.

Он ждет пару секунд, потом возвращается ко мне. Останавливается в дверном проеме, опираясь плечом о косяк. Его поза расслабленная.

— Я так понимаю, ты ему всё рассказала? — спрашивает он. Голос ровный, но в нём упрёк. Его взгляд говорит больше, чем слова. Он зол. Не на себя. На меня. За то, что я разрушила его иллюзию нормальности, за то, что вскрыла гнойник.

— А ты предлагаешь молчать и делать вид, что ничего не случилось? — спокойно, даже холодно отвечаю я. — Он взрослый парень. И он имеет право знать, какой ты на самом деле. Тем более развод и разъезд родителей, не скроешь. Это очевидно, и лучше ему узнать обо всем сразу.

— Алиса, прекрати нести всякую чушь, — отмахивается он. — Я остался точно таким же, каким и был. Именно тем, за кого ты когда-то вышла замуж.

Эти слова, произнесённые с такой уверенностью, с таким полным отсутствием саморефлексии, вызывают во мне острое, почти физическое отвращение.

— Я не выходила замуж за того, кто предаёт, Максим. Мой муж был человеком, который дорожит мной, нашими отношениями и нашим ребенком. Сейчас всё не так. Далеко не так.

Он смотрит на меня секунду, будто решая, какую тактику выбрать дальше. Потом пожимает плечами.

— Хорошо. Если ты так думаешь, то будь по-твоему. Но скажу тебе сразу. Я не собираюсь отказываться от Артёма.

От этих слов в груди всё сжимается в тугой, болезненный узел. Он даже не понимает. Не понимает всей чудовищности ситуации. Для него это просто передел имущества. Сын, как часть имущества, от которой он не готов отказаться.

— А ты разве уже не сделал этого? — тихо спрашиваю я. — Или ты представишь ему свою дочь как сестрёнку? “Вот, Артём, познакомься, это твоя сестра. Только мама у неё другая, а папа я”. Так, ты себе это представляешь?

— Алиса! — его голос резко обрывает меня. В нём звучит предупреждение. Граница. За эту границу я переходить не должна.

Я отворачиваюсь к окну. Больше не хочу видеть его лицо. В груди всё свербит, но я не даю этому чувству вырваться наружу.

Он разворачивается и снова уходит. Стук в дверь сына становится громче, настойчивее.

— Артём, открой. Нам надо поговорить.

Тишина. Потом скрип. Дверь открывается. Я невольно замираю, прислушиваясь, хотя знаю, что не должна. Но не могу.

— Привет, — голос Максима звучит нарочито спокойно, обволакивающе.

— Это правда? — сразу, без предисловий, спрашивает Артём. Его голос полон той самой хрупкой, детской надежды, которую я вчера пыталась не разрушить, но была вынуждена. Надежды на то, что отец сейчас скажет, что всё это страшный сон, что мама ошиблась, что он всё объяснит. — Вы разводитесь?

Я слышу, как Максим делает паузу. Короткую, но очень весомую.

— Я не собираюсь разводиться, — говорит он твердо, убедительно. — Это твоя мать сходит с ума. Она заладила про развод.

Я аж фыркаю в пустоту кухни. Слова застревают в горле. У него вторая семья, трёхлетняя дочь, а я схожу с ума. Идеальная логика.

— Но послушай меня внимательно, — продолжает Максим, и его тон становится доверительным, мужским. — Пока обстановка в нашей семье, мягко говоря, напряженная, я предлагаю тебе пожить со мной. Успокоиться. Отвлечься. У нас же есть свободная квартира. Ты будешь сам себе хозяин. Никаких упрёков, никаких истерик.

Я резко выдыхаю. Сердце начинает колотиться где-то в висках. Он хочет отнять у меня сына. Не силой, а аккуратно, с помощью манипуляций, переманить на свою сторону. Предлагает ему “свободу”, “отсутствие истерик”. Ставит меня в роль ненормальной, неадекватной истерички, а себя в роль спасителя, островка стабильности.

Я встаю и тихо иду к ним. Не врываюсь. Просто подхожу и останавливаюсь в двух шагах, опираясь о стену. Они оба видят меня. Артём смотрит на меня с каким-то испуганным вызовом. Максим с холодным презрением.

— Давай, решайся, Артём, — говорит Максим, не глядя на меня. Всё его внимание сосредоточено на сыне. — Пока мама не опомнится и не прекратит этот театр абсурда. Поживёшь со мной. Как взрослый.

Я вижу, как он ловко, почти виртуозно вертит словами. Он не говорит “Выбирай между мной и мамой”. Он говорит: “Убеги от проблем к спокойствию. Ко мне”. Он представляет ситуацию не как трагедию, а как ссору, где мама “не понимает” его мужских потребностей, а он, бедный, просто пытается сохранить мир для сына.

И я вижу, как это работает. Артём, обожающий отца, сбитый с толку, обиженный на меня за то, что я разрушила его идеал, соблазнённый миром успеха, свободы и мужского понимания, который рисует Максим… Он бегает глазами от меня к отцу, потом обратно. Его лицо выражает мучительную нерешительность.

Мой мир замирает на эти несколько секунд. Время растягивается. Я вижу каждую морщинку на его лбу, каждый проблеск в его глазах. Я молчу. Я не умоляю. Не кричу: “Не верь ему!”. Потому что я знаю, что это будет воспринято как очередная истерика. Я просто смотрю. И молюсь про себя, чтобы он увидел. Увидел подвох. Увидел ложь в глазах отца.

Но он — его отец, его герой. Герой, который сейчас протягивает ему руку помощи, предлагает спасательный круг.

Артём немного мнётся. Вздыхает. Потом смотрит на отца и кивает. Один раз. Коротко.

— Хорошо. Ты прав. Я лучше… я лучше поживу у тебя.

Боль от его слов огненная, прожигающая душу насквозь. Она не кричащая, не рвущаяся наружу. Она тихая, всепоглощающая, как белый пепел после пожара. Я чувствую, как что-то внутри отмирает, превращается в уголь.

Максим кладёт руку ему на плечо, ободряюще похлопывает. На его лице играет едва уловимая победоносная улыбка.

— Иди собирай вещи, — говорит он Артёму. — Я подожду.

Артём бросает на меня последний, быстрый, виноватый взгляд и скрывается в комнате.

Мы с Максимом остаёмся вдвоём в коридоре. Он медленно поворачивается ко мне.

— Видишь? — тихо говорит он. — Ему нужна стабильность. А не истерики. Одумайся, Алиса. Прекрати свою песню с разводом. Подумай еще раз. Я дам тебе пару дней, а потом вернусь. Подумай, ты настолько хочешь развестись, что готова потерять собственного сына? Или в тебе просто говорит гордость?

Я не отвечаю. Я просто смотрю на него. Смотрю на этого человека, который только что на моих глазах совершил самое страшное предательство. Он использовал любовь нашего сына как оружие против меня.

Глава 16

Алиса

Руки слегка дрожат. Я сжимаю их в кулаки, чтобы остановить эту предательскую дрожь.

Они ушли. Оба. Артём даже слова не сказал на прощанье. Не обнял, не посмотрел в глаза. Он просто пошёл за отцом, как за гидом, в незнакомом, но манящем месте. А Максим… он даже не оглянулся. Его спина была прямая, уверенная. Он сделал это специально. Я понимаю это той частью себя, которая всё ещё профессионал, которая сейчас, как хирург, вскрывает эту гниющую рану, стараясь всё держать под контролем. Именно эта часть не позволяет моей раненой, кричащей душе окончательно сломаться и рухнуть на пол.