Пленник империи

Когда я снова начал различать горницу, сестры уже сидели порознь. Лада - у изголовья, натянув на колени край покрывала, и расплетала пальцами опаленную прядь, морщась, как от зубной боли. Влада - на самом краю кровати, спиной к нам обоим, сгорбившись, и на ее лопатках блестел пот. На подушке рядом с моей головой темнели два коричневых отпечатка ладоней, прожженных сквозь наволочку насквозь.

Обе молчали. Не смотрели ни на меня, ни друг на друга. Они выглядели так, как выглядят люди, очнувшиеся после пьяной драки в чужом доме, - пристыженные, злые, испуганные тем, что сделали, и тем, что им это понравилось.

Мне было страшно тоже. Я лежал, раскинув руки, и слушал, как под ребрами гудят канаты, и понимал, что они переплелись. Теперь, думая о Владе, я чувствовал и Ладу. Обе сестры сидели у меня внутри одним горячим колючим клубком, и я не знал, развяжется ли этот клубок когда-нибудь.

- Утром… - начала Лада и откашлялась. - Утром наволочку надо сжечь. И простыню. Я пришлю служанку, которая мне обязана, она поменяет белье до того, как проснется ключница.

- Ты опять распоряжаешься, - глухо бросила Влада через плечо, не оборачиваясь. - Даже сейчас.

- Кто-то же должен. Или ты предпочитаешь, чтобы государыня увидела на его подушке твои ладони?

Влада дернулась, и я понял, что сейчас начнется все сначала. Я приподнялся. Голова кружилась, по груди стекал пот, смешанный с воском, обожженные места горели, но я заставил себя заговорить - негромко, раздельно, чтобы каждое слово было услышаною

- Я не хочу быть вашей вещью.

Они обе замерли.

- Ни одной из вас. И государыне я не принадлежу, как бы она ни считала. - Голос у меня дрожал, но я не останавливался. - Вы только что дрались за меня, как за соболью шубу на торгу. Вы говорите «мое», «я свое получила», «он собственность короны», а я сидел между вами и слушал, как меня делят. Я живой, у меня есть имя. И если вы обе думаете, что после этой ночи будете решать за меня - вы ошибаетесь.

Ни одна из них ничего не ответила. А потом канат, тянувшийся к императорской спальне, дернулся. Рванул меня изнутри так, что я задохнулся и согнулся пополам. Где-то там, за стенами, за переходами, в широкой постели под шелковым пологом проснулась Елизария - я почувствовал это так же ясно, как чувствуют удар. Проснулась с ощущением, что у нее что-то украли. Ее тревога, ее подозрение, ее злость потекли по толстому канату прямо в меня, навстречу злости сестер, и внутри опять поднялась круговерть, и в носу стало горячо и мокро. Я поднес ладонь к лицу. Кровь. она текла по губам, по подбородку, капала на покрывало.

- Гриша, держись, слышишь меня? - Влада метнулась ко мне, подхватила за плечи.

Горница накренилась. Свечи поплыли в сторону, превращаясь в длинные рыжие полосы. Я еще успел увидеть лицо Лады - белое, как полотно, с широко распахнутыми глазами - и услышать ее голос, долетевший откуда-то издалека, сквозь нарастающий звон в ушах.

- Она проснулась. Ты чувствуешь? Он связан с ней. Если он умрет в эту ночь в этой горнице, с нами обеими в постели, Влада, нас не спасет даже Бог…

Дальше была только темнота.

Глава 6

Первым, что я почувствовал, была горечь - густая, травяная, от которой сводило язык и щипало небо. Кто-то держал мою голову и настойчиво вливал в меня эту дрянь с деревянной ложки, а я глотал, давился и снова глотал, потому что сопротивляться не было сил.

- Пей, пей, дурень, - ворчал над ухом знакомый сиплый голос. - Ишь, нос воротит. Кто ночью сам себе кровь пускал, тот утром горькое пьет без капризов.

Я разлепил веки. Надо мной нависало морщинистое лицо Добронеги, ее светло-голубые глаза, неправдоподобно ясные для такой древней старухи, и серебряная пластина с гербом, качавшаяся на цепочке прямо у моего носа. За ее плечом в окно лился утренний свет, пробиваясь сквозь узорную решетку. Я скосил глаза на подушку - наволочка свежая, хрустящая, отдающая щелоком и речной водой. Ни пятнышка крови, ни следов опаленных ладоней. Лада сдержала слово: ее служанка успела поменять белье до того, как проснулась ключница.

- Который час? - прохрипел я.

- Полдень скоро, - Добронега отставила кружку на столик и вытерла ложку о передник. - Сотница твоя подняла меня среди ночи, прибежала в одной рубахе, волосы дыбом. Думала, помираешь. А ты и помирал, милок, если хочешь знать. Кровь у тебя шла так, что я уж хотела к батюшке в монастырь посылать.

Влада стояла у двери, привалившись плечом к косяку, в полном гвардейском облачении - кольчуга поверх стеганки, перевязь с мечом, волосы прибраны. Лицо у нее было серым от бессонницы, под глазами залегли тени. Она поймала мой взгляд и тут же отвела свой, будто обожглась.

Добронега тем временем расстегнула ворот моей рубахи и распахнула ее на груди. Я вспомнил, что там, и дернулся, но было поздно. Старуха уставилась на мою кожу. На ребрах, слева и справа от грудины, краснели два ожога - ровные, четкие, в форме растопыренных ладоней. Волдыри уже подсохли, но отпечатки были такими ясными, что по ним можно было, наверное, опознать руку. Добронега подняла глаза на Владу у двери. Влада смотрела в стену.

- Грелку, видать, неловко приложили, - проговорила старуха ровным голосом. - Бывает. Гусиным жиром смажу, через пару дней сойдет. - Она достала из своей котомки глиняную баночку, зачерпнула пальцем что-то желтое, отдающее хвоей, и принялась втирать мне в ожоги. - Государыне я про грелку так и скажу.

Влада у двери выдохнула - коротко, почти неслышно.

- Ты знаешь, отчего у тебя кровь пошла? - спросила Добронега, не прекращая растирать жир по моей коже.

- Догадываюсь, - ответил я. - Дар забирает силы. Когда отдаешь его много, он берет взамен.

- Дар жжет тебя изнутри, как свечу, которую запалили с двух концов, - старуха покачала головой. - Одной женщине отдаешь - тает с одного конца. Двоим разом - с обоих. Спящие сказания про это тоже писаны, если хочешь знать. Про то, что разбудивший не может принадлежать одной, потому что будить ему назначено многих, и про то, что многие его и сожгут, если он не выучится меру держать. - Она закрыла баночку и заглянула мне в лицо. - Еще одна такая ночь, и я тебя не откачаю. Уразумел?

- Куда уж яснее, - отозвался я тихо.

- Вот и умница. - Добронега поднялась, опираясь на клюку, и заковыляла к двери. На пороге она обернулась. - А ты, сотница, в следующий раз, как понадобится грелку прикладывать, рукавицы надевай. Говорю, потому что сама молодой была. Давно, правда.

Дверь за ней закрылась. Влада осталась стоять у косяка, и ее щеки постепенно заливались краской - от шеи вверх, к скулам, до самых корней светлых волос.

Императрица пришла сама. Я узнал о ее приближении задолго до того, как в переходе раздались шаги: связь под ребрами натянулась и загудела, как струна, по которой провели пальцем, и в груди тяжело заворочались чужая подозрительность и чужой гнев, еще не нашедший, на кого обрушиться. Я запахнул рубаху и затянуть шнурок у ворота. Влада успела отлепиться от косяка и вытянуться, положив руку на рукоять меча.

Дверь распахнулась. Елизария вошла стремительно, в сопровождении рослой гвардейки с бляхой старшей стражи на груди - широкоплечей, с тяжелой челюстью и равнодушными глазами. Императрица была бледной, и под глазами у нее лежали тени. Она явно не спала.

- Мне доложили, что ночью бегали за лекаркой, - проговорила она с порога, не здороваясь. - Что у тебя шла кровь. Много крови.

- Еще немного, и Добронега позвала бы священника, Ваше Величество, - ответил я, приподнимаясь на подушках.

- И отчего же она шла?

- От вашей ночи. Вы получили все, что я мог дать, и еще немного сверху. Тело не выдержало.

Елизария прищурилась. Прошла через горницу, остановилась у кровати. Ее ладонь легла мне на лоб - проверяя жар.

- Я проснулась среди ночи, - произнесла она тихо, не убирая руки. - Проснулась, будто меня толкнули. Мне приснилось, что в моей сокровищнице хозяйничают воры. Что они уносят мои вещи, одну за другой, а я стою и смотрю и не могу пошевелиться. - Ее пальцы на моем лбу чуть сжались. - Я лежала до утра с открытыми глазами и чувствовала… тебя. Как ты мечешься. Как тебе плохо. И как что-то тянет тебя в стороны, будто растаскивают собаки.

Я молчал. Сердце колотилось так, что она наверняка ощущала его ладонью.

- Сотница, - Елизария повернула голову к Владе, не снимая руки с моего лба. - Что здесь было ночью?

Я видел, как Влада сглотнула. Как на мгновение побелели ее пальцы на рукояти меча. А потом она подняла подбородок и ответила ровно, по-уставному, тем голосом, каким, наверное, докладывала о смене караулов с юности:

- После полуночи я услышала шум, государыня. Он кричал во сне. Я вошла, как положено по уставу, чтобы проверить, не случилось ли чего. У него шла кровь носом, он был в беспамятстве, бредил, метался. Я отправила девчонку-посыльную за сестрой, потому что сестра знает, где ночует Добронега. Сестра привела лекарку. Добронега поила его отварами до рассвета. Больше в горнице никого не было.

Она солгала. Солгала глядя в глаза своей государыне, которой служила всю жизнь, - и голос у нее ни разу не дрогнул. Я видел только, как на шее у нее дергается жилка под воротом стеганки.

Елизария изучала ее долго. Потом перевела взгляд на меня.

- Почему ты кричал?

- Не помню, - соврал я. - Помню только, что внутри горело. Будто меня самого подожгли.

- Хм. - Императрица наконец убрала ладонь с моего лба. - Добронега говорит то же самое. Ладно. Сегодня ты отдыхаешь. Ешь, спи, пей свои горькие отвары. А завтра вечером я жду тебя у себя.

- Не пойду я к вам завтра, Ваше Величество, - выдохнул я.

Слова повисли в горнице, тяжелые, как брошенная на стол подкова. Рослая гвардейка за спиной Императрицы шевельнулась. Влада замерла. Елизария повернулась ко мне всем телом, будто не расслышала.

- Повтори, северянин. Мне почудилось.

- Вам не почудилось. - Я заставил себя смотреть ей в глаза, хотя канат под ребрами натянулся так, что заныло все нутро. - Добронега объяснила ясно: еще одна такая ночь, и она меня не откачает. Вы хотите наследника. Мертвый я вам его не дам. Мне нужно время.

- И сколько же тебе нужно?

- Пока я не перестану истекать кровью после каждой ночи. Неделю, может, больше.

- Целую седмицу? - Она произнесла это так, будто пробовала на вкус что-то прокисшее. - Всемила Ростиславна ждать не станет, северянин. И я сама не могу, после того как… - Она осеклась и сжала губы в тонкую линию.

- Тогда ждите мертвеца, - ответил я тихо. - Мне все равно. Больше мне терять нечего.

Это было вранье. Мне было что терять - жизнь, как минимум, и нити, тянувшиеся к сестрам. Но она не должна была этого знать. Елизария наклонилась ко мне так близко, что я различил золотистые крапинки в ее карих глазах.

- Ты забываешься, - проговорила она очень тихо. - Ты мой. Ты вещь короны. И если вещь начинает перечить хозяйке, ее чинят. Или выбрасывают. У Добронеги есть отвар из смирной травы. Мужчины в Теремах пьют его каждое утро. От него становятся послушными, как телята, и ни о чем не думают, кроме того, что им велят. Кровь от него не идет, сила не убывает. Правда, и дар, говорят, тускнеет. Но немного дара лучше, чем никакого.

У меня похолодели руки.

- Даю тебе сегодняшний день и завтрашнюю ночь, - продолжила Императрица, выпрямляясь. - Отлежишься. А послезавтра утром Добронега принесет тебе первую чашку. И ты либо выпьешь ее добровольно, либо тебя будут держать, пока не выпьешь. Выбирай.

- Пить я не стану.

- Ратмира. - Елизария, не оборачиваясь, щелкнула пальцами.

Рослая гвардейка шагнула к кровати. Ее тяжелая рука легла мне на плечо, и пальцы впились в мышцу, как клещи, пока только предупреждающе, и потянули вниз, вдавливая в подушки. Я дернулся. И тут между нами оказалась Влада. Я видел по ее лицу, что она сама не поняла, как это сделала. Просто в одно мгновение стояла у двери, а в следующее уже стояла у кровати, и ее ладонь лежала поверх руки Ратмиры, сжимая ее запястье.

- Не трогай, - произнесла Влада негромко. - Ему нельзя. Лекарка запретила. У него внутри все горит, ты его убьешь.

Ратмира перевела на нее равнодушный взгляд.

- Отпусти мою руку, сотница.

- Сначала ты убери свою от него.

Елизария смотрела на Владу, и в ее глазах разгоралось что-то нехорошее - понимание, которое она пока не могла облечь в слова.

- Ратмира, отпусти, - проговорила Императрица наконец. Гвардейка убрала руку. Влада - тоже, и отступила на шаг, вытянувшись, будто ничего не случилось. Щеки у нее горели.

- Сотница, - голос Елизарии стал вкрадчивым, почти ласковым. - Ты сотница гвардии или нянька при пленнике?

- Я отвечаю за него головой, государыня. Вы сами приказали. Если Ратмира его убьет, спросите с меня.

- Верно. - Императрица кивнула, будто соглашаясь, но взгляд ее не смягчился ни на волос. - Так и будет, сотница, можешь не сомневаться. - Она повернулась к двери. - Послезавтра утром, северянин. Подумай хорошенько, что тебе дороже - твоя гордость или твоя голова. Ратмира, идем.

Дверь закрылась. Шаги затихли в переходе. Канат под ребрами ослаб, продолжая ныть глухо, как старый ушиб. Влада стояла посреди горницы, глядя на свою ладонь, ту самую, которой только что сжимала запястье Ратмиры. Потом сжала ее в кулак так, что проступили жилы на тыльной стороне.

- Зачем я это сделала? - прошептала она, не мне, себе. - Зачем, во имя всех святых?

- Спасибо тебе, - проговорил я.

Влада подняла на меня глаза, полные злости - на меня, на себя, на весь этот дворец.

- Не благодари меня, северянин. Я солгала государыне. Впервые за всю службу. Я, дочь боярского рода, давшая клятву на мече. - Голос ее сорвался. - И я сделала бы это снова, не раздумывая. Вот что страшно.

Она развернулась и вышла, хлопнув дверью.

Лада появилась после обеда, когда меня вывели в малый сад. Сад был крохотным, зажатым между стенами дворцовых крыльев: несколько яблонь с уже налившимися плодами, клумбы с поздними астрами, дорожка, посыпанная речным песком, и в дальнем углу - пруд размером с лошадиную поилку, в котором лениво поворачивались жирные золотистые рыбы. На скамье у входа сидели гвардейки, мои новые сторожа. Не Влада. Ее, судя по всему, отослали куда-то до вечерней смены.

Лада шла по дорожке с восковой дощечкой в руках, в сопровождении писчей, той самой унылой Милавы с чернильным пятном на мизинце. Лицо у Лады было деловым, придворным, и она поздоровалась со мной официальным кивком, как с человеком, который ей безразличен.

- Государыня велела составить расписание, - сообщила она громко, чтобы слышали стражницы на скамье. - Мне нужно задать тебе несколько вопросов о твоем здоровье и твоей силе. Милава, ступай к фонтану, запиши, какие цветы там цветут, государыня любит знать.

Милава побрела к пруду. Лада взяла меня под руку и повела по дорожке вдоль яблонь, неторопливым прогулочным шагом, и со скамьи это, наверное, выглядело как беседа придворной дамы с полезным имуществом короны.

- Ты вел себя глупо, - проговорила она сквозь улыбку. - Отказать ей в лицо. При Ратмире. Ты хоть понимаешь, кто такая Ратмира?

- Судя по рукам, кузнец, который по ошибке пошел в гвардию.

- Ратмира - начальница личной стражи. Она не спит, не пьет, не ест из чужих рук и докладывает государыне обо всем, что видит. А видела она сегодня, как моя сестра заслонила тебя собой, как мать дитя. - Лада остановилась у яблони, будто разглядывая плоды, и сорвала одно яблоко, повертела его в пальцах. - Государыня вызывала меня утром. Спрашивала, кто ночью ходил в Соколиную горницу. Я ответила, что по зову сестры ходила за лекаркой, и больше не знаю ничего. Она поверила. Пока.

- А сестра твоя как же?

- Сестра моя врать долго не умеет. - Лада надкусила яблоко и поморщилась: кислое. - Сегодня она соврала хорошо, я слышала от Ратмиры, как она докладывала. Но это как с вином: первый кубок идет легко, а на пятом она расплачется и во всем сознается. Она не создана для этого. Ее учили рубить. Плести - мое ремесло.

- Ты хочешь ее сдать? - Я остановился и развернул Ладу к себе, забыв на миг про стражниц. - Чтобы спасти себя?

Ее серые глаза сузились.

- Вытащить нас всех, умник, вот чего я добиваюсь. Ее в том числе. Потому что, если государыня докопается до того, что было ночью, моей сестре отрубят руку, а меня в лучшем случае сошлют в монастырь до конца жизни. И ребенка, если он будет, - она невольно коснулась ладонью живота, коротко, тут же отдернула руку, - у меня отнимут. Так что не смей думать, будто я кого-то сдаю.

Она пошла дальше, и я поплелся за ней, чувствуя, как привязка к ней натягивается под ребрами. Ее страх тек ко мне - острый, тщательно запрятанный под придворной улыбкой.

- Смирная трава, - проговорила Лада негромко, когда мы дошли до угла сада, где стену оплетал дикий виноград. - Она говорила тебе про смирную траву?

- Обещала напоить меня ею послезавтра утром.

- Значит, у нас есть сегодня, завтра и ночь на послезавтра. - Лада помолчала, крутя в пальцах надкушенное яблоко. - Я считаю варианты, и их до обидного мало. Белье из прачечной вывозят к реке на телегах, досматривают их кое-как, а ключница прачечной мне должна за дочь, которую я пристроила в писчие. Только телега тащится через весь город, и тащится долго. Еще есть посольство Думы, оно едет к княгине Уваровой в имение, при нем обоз, подводы, лишние люди, - но там на каждого беглеца по дюжине любопытных глаз. Речные ворота я даже не считаю, там стоят люди Ратмиры, а они взяток не берут.

- А твои ходы в стенах?

- Из дворца они выведут в город. - Она бросила яблоко в кусты. - Из города в поле ведут ворота, и на воротах стоит стража. Тебя знает в лицо половина столицы, северянин, ты забыл, как тебя провозили по улицам? Выйти мало. Нужно выйти так, чтобы до утра никто не хватился. А с утра еще и знать, в какую сторону бежать, чтобы Ратмира со своими людьми не догнала к полудню.

Лада повернула голову и окинула меня долгим, изучающим взглядом.

- Я еще не решила, стоишь ли ты того, чтобы я ради тебя бросила все. - Она оглянулась на скамью, где стражницы уже начинали поглядывать в нашу сторону. - Решу к завтрашнему вечеру. Если Влада откажется, я одна не пойду. Без ее меча нам не пройти даже до конюшен.

Она возвысила голос, снова становясь придворной дамой:

- Благодарю за ответы. Государыне будет доложено, что пленник слаб и нуждается в отдыхе. Милава, идем.

И ушла по песчаной дорожке, прямая, строгая, с восковой дощечкой под мышкой, ни разу не обернувшись.

Вечером за мной прислали служанку. Конопатая, в белом переднике, она робко постучала и сообщила, опустив глаза в пол, что государыня желает видеть северянина после ужина. Повидать, быстро добавила она, покраснев, поговорить, узнать, как здоровье.

- Передай государыне, что я нездоров, - ответил я. - Лекарка велела лежать до утра.

Служанка ушла. Вернулась она через время, которое мне показалось бесконечным, и пролепетала, все так же глядя в пол:

- Ее Величество передает, что сегодня она милостива. Что завтра она будет милостива тоже. А послезавтра утром милость кончится.

Дверь за ней закрылась. Я лежал на кровати, глядя на ковер с соколиной охотой, и слушал, как тянет меня туда, в императорскую спальню, к женщине, которая сейчас, наверное, сидела на троне. Я чувствовал ее гнев. Ее нетерпение. И под ними - что-то совсем другое, чему я не хотел давать названия, потому что это было похоже на тоску. Тело хотело к ней. Я лежал и не шел.

Влада пришла после полуночи, когда сменилась стража. Кольчугу она уже сменила на стеганку, расстегнутую на груди, а перевязь с мечом тут же сняла и повесила на крюк у двери.

- Лада говорила с тобой, - проговорила она.

- Да. Считала варианты, прачечную да посольство Думы.

- И ни один не годится. - Влада опустилась на лавку у двери, уперлась локтями в колени и уронила лицо в ладони. - Я знаю. Я весь день думала. Стояла на посту в Малой галерее и думала, как увести тебя из дворца так, чтобы меня не повесили на воротах.

Я поднялся с кровати, подошел и опустился на лавку рядом с ней. Она не шелохнулась.

- Мне страшно, Гриша, - прошептала Влада в свои ладони. - Я никогда ничего не боялась. На северной границе я рубилась с лесными племенами, меня однажды чуть не утащили в болото вместе с конем. Я не боялась. А сейчас мне страшно так, что руки трясутся. Смотри.

Она вытянула перед собой ладонь, и я увидел, как мелко дрожат ее пальцы. На кончиках вспыхивали и гасли крохотные рыжие искры, как угольки в остывающем очаге, будто ее Атрибут не мог решить, разгореться ему или угаснуть. Я взял ее руку в свою. Искры защекотали мне ладонь, теплые, покалывающие.

- Я боюсь с той минуты, как очнулся в повозке со связанными руками, - признался я.

Влада подняла голову. Ее глаза блестели.

- Прошлой ночью… - она запнулась, сглотнула. - Прошлой ночью я ненавидела тебя с сестрой, да и себя заодно. То, что было, походило на пожар в сухом лесу. Меня несло, остановиться я не могла, мне было хорошо, до стыда хорошо, а рядом была Лада, и ее хотелось сжечь. Я не хочу больше так. Я хочу…

Она осеклась.

- Чего же ты хочешь? - тихо спросил я.

- Знать, что это я. - Она сжала мои пальцы так, что искры на ее коже погасли. - Там, у меня в тереме, в первый раз… ты ведь и тогда что-то делал со мной? Твой дар? Я чувствовала, будто изнутри поднимается теплое, чего не было никогда. А теперь я думаю: может, это все он. Твой дар. Может, во мне самой ничего и нет, и никогда не было, и я просто пустая, как все мы, и ты наливаешь в меня тепло, как вино в кубок. - Она помотала головой. - Не трогай меня даром, Гриша. Сегодня не трогай. Хочу знать, осталось ли во мне хоть что-нибудь свое.

Я смотрел на нее и понимал, что она просит о самом страшном для себя. О проверке, которая может показать, что она пустая.

- Хорошо, - проговорил я. - Я закрою дар. Совсем.

И закрыл. Внутри, в животе, где жил дар, я задвинул засов, запер дверь, привалил ее камнем, и зверь недовольно заворчал, но остался на месте.

Влада раздевалась неловко, путаясь в завязках стеганки, и я помог ей, развязывая узлы один за другим, а потом стянул с нее рубаху, и ее кожа в лунном свете была бледной.

Я прижался к ее спине, обнял сзади, и некоторое время мы просто лежали так. Я чувствовал, как ее сердце бьется мне в ладонь, лежащую у нее под грудью, - часто, неровно, испуганно. Я целовал ее плечо, там, где оно переходило в шею, целовал лопатку, выступающую под кожей, как сложенное крыло, и она лежала неподвижно, напряженная, как тетива.

Постепенно напряжение уходило. Я гладил ее живот, ее бедро, ее грудь, неторопливо, не спеша, и ждал. Зверь внутри бился о запертую дверь, но я держал засов. Влада задышала глубже. Она сама подалась назад, прижимаясь ко мне ягодицами, и я скользнул в нее сзади, неглубоко, осторожно, и замер, давая ей привыкнуть.

Мы двигались едва-едва. Больше покачивались, чем двигались. Я держал ее обеими руками, одной обхватив за грудь, другой - под животом, прижимая к себе, и чувствовал, как по ее спине идут мелкие волны дрожи, как она то напрягается, то снова отпускает себя, будто прислушиваясь к чему-то внутри. Ее пальцы нашли мою руку на своем животе, сжали, потянули ниже. Я понял. Ладонь скользнула вниз, пальцы нашли то, что искали, и я гладил ее там кругами, в том же ленивом, покачивающемся ритме, и не отпускал засов ни на миг, хотя зверь внутри уже выл и скребся.

Я не знаю, сколько это длилось. Луна успела сползти по решетке вниз, и тень от узора поползла по стене. Влада дышала все тяжелее, все прерывистей, и в какой-то момент ее пальцы стиснули мое запястье так, что хрустнули суставы. Она замерла. Я почувствовал, как все ее тело постепенно затвердело в моих руках, от пальцев ног до кончиков волос, и застыло так на долгий, бесконечно долгий вдох.

А потом оно раскрылось изнутри, как раскрывается бутон, лепесток за лепестком, волна за волной, теплыми, неспешными толчками, которые поднимались откуда-то из самой глубины ее живота и расходились по телу, как круги по воде от брошенного камешка. Она не кричала. Только выдыхала - долго, прерывисто, со всхлипом на каждом выдохе, и внутри сжимала меня мягко, ритмично, будто ее тело вздыхало вместе с ней. По моей руке, лежавшей у нее на груди, текли ее слезы. Я чувствовал их - горячие, частые.