Пленник империи

- Объяснить я не сумею, - ответил я. - Просто позволь себе чувствовать.

Она прикрыла глаза на мгновение, а потом опять потянулась ко мне, и властности в ее движениях уже не осталось ни капли, осталась женщина, которую слишком долго лишали простого человеческого тепла.

Шелковое покрывало на широком ложе холодило спину, когда мы опустились на него, и я нарочно не торопился, распуская шнуровку ее платья. Поначалу плечи у нее оставались напряженными, и я провел губами по ее шее, от уха вниз, туда, где под тонкой кожей билась жилка, пока напряжение не начало уходить из нее вместе с прерывистым выдохом. Ладонью я скользнул вдоль ее спины к пояснице и задержался там. Елизария сама прижалась ко мне, неловко, как человек, вспоминающий давно забытое движение.

Когда я коснулся губами соска, она коротко ахнула. Дар разгорался все ярче, отзываясь на ее доверие, и я ощущал, как между нами протягивается что-то глубже телесной тяги, привязанность, рождавшаяся прямо тут, на смятом шелке. Я целовал ее живот, гладил внутреннюю сторону бедер, и с каждым прикосновением с нее спадал очередной слой брони, которую она носила годами, пока из груди не вырвался тихий стон, какого она, судя по растерянному взгляду, не издавала очень давно.

Когда мы соединились, она на мгновение замерла, привыкая, а потом сама подалась навстречу, сперва осторожно, затем все увереннее. Я подстроился под ее ритм, придерживая ее за ягодицы. Пик настиг ее резко: она вцепилась мне в плечи с силой, неожиданной для женщины ее положения, бедра свело дрожью, все тело на миг окаменело, и она застонала в голос, протяжно и так искренне, что я невольно ощутил гордость. Потом она обмякла подо мной, тяжело дыша, и не сразу разомкнула веки, а когда разомкнула, в ее глазах плескалось потрясение пополам с благодарностью, и глубже пряталось нечто, очень похожее на зарождающуюся зависимость.

- Сколько же лет, - прошептала она, все еще не вполне веря случившемуся, - сколько лет я не чувствовала ничего подобного, даже в молодости. Ты хоть понимаешь, что это значит? - В голосе снова прорезалась прежняя властность, хотя в глазах еще не улеглось недавнее потрясение. - Такой дар - редкость, о какой Совет и мечтать не смел. Ради него они пойдут на что угодно, лишь бы удержать тебя при дворе, да и я сама пойду.

Ее слова отрезвили меня. Способность к зачатию отходила на второй план, теперь во мне обнаружилось кое-что куда более желанное, и это превращало меня в добычу, за которую станут драться всерьез.

За неплотно задернутой портьерой, отделявшей спальню от смежной комнаты, что-то едва заметно шевельнулось, прошуршала ткань, как если бы кто-то поспешно отступил в тень. Елизария тоже это уловила, но виду не подала, только прищурилась на миг в ту сторону, прежде чем снова перевести взгляд на меня.

- Похоже, мы здесь не одни, Ваше Величество, - проронил я вполголоса.

Она усмехнулась.

- Мои гвардейки не смеют переступить порог без зова, но и оставить меня наедине с пленником без присмотра тоже не смеют, какой бы приказ я ни отдала. - Она поднялась с ложа с прежним достоинством. - Думаю, за портьерой стоят те, кто доставил тебя во дворец. Любопытство пороком не считается.

Я невольно напрягся: кто-то, быть может Лада, видел все от начала до конца, и неловкость во мне мешалась с тревогой за собственное будущее.

Елизария подошла к столику у окна, наполнила кубок вином и протянула мне.

- О наблюдателях не беспокойся, - проговорила она, вновь опускаясь в кресло с царственной невозмутимостью. - Этой ночью решается твоя судьба, северянин, а возможно, и судьба всей Империи. Совет ждет моего слова к рассвету. Теперь, когда я знаю, на что ты способен, отпускать такую находку в Терем Плодородия, к десяткам безликих просительниц, что дожидаются очереди на зачатие, я не собираюсь. Ты остаешься при дворе, под моим личным покровительством, - отчеканила она тоном, исключавшим любые возражения. - Так что готовься: за твое внимание развернется борьба куда серьезнее, чем ты можешь себе представить.

Осмыслить услышанное я не успел: за той же портьерой опять шевельнулись, теперь заметнее, и в полумраке коротко блеснуло то ли лезвие, то ли драгоценная застежка, после чего тень снова застыла, продолжая следить за тем, что происходит в спальне Императрицы.

Глава 4

- Руки подними, северянин, и не дергайся, вода у нас не кусается.

Банщица была немолода, широка в кости, с закатанными до локтей рукавами и красными от кипятка предплечьями, и распоряжалась мной с тем же спокойствием, с каким, наверное, распоряжалась бельем в корыте. Меня вывели из императорской спальни еще затемно, провели узким служебным переходом, где под ногами поскрипывали доски и где-то за стеной ворчала кухня, и втолкнули в мыльню - низкую, жаркую, пропаренную так, что с балок срывались тяжелые капли и шлепались мне на плечи. Девушки помоложе возились у печи, подкидывали березовые поленья и старательно отворачивались. Одна все равно косилась, и я видел, как у нее розовеют уши.

Я поднял руки. Лыковая мочалка прошлась по ребрам, по животу, ниже, деловито, как по конской спине, и я стиснул зубы, уставившись на закопченную балку. Тело Гриши отзывалось на любое прикосновение с какой-то оскорбительной готовностью, кровь приливала туда, куда ее не звали, и банщица хмыкнула, заметив это, - одобрительно, как хозяйка, у которой опара поднялась с первого раза.

- Здоров, - бросила она девушкам через плечо. - Вот что значит лесная кровь. Наши, теремные, к зрелым годам квелые, как прошлогодняя репа, а этот - гляньте-ка, стоит, будто на смотр вызвали.

Девушки прыснули в рукава. Я закрыл глаза и попытался думать о чем угодно другом - о научном руководителе, о зачетке, оставшейся в рюкзаке на подоконнике архивного корпуса, о том, что в моем мире сейчас, наверное, тоже утро и кто-то пьет кофе из автомата. Не помогало.

Всю дорогу из спальни перед глазами крутилась одна картинка: пальцы Елизарии на моих плечах, впившиеся так, что под кожей до сих пор ныли тупые отметины, ее лицо после - растерянное, мокрое, почти девичье, и то, как стремительно, за какие-нибудь несколько вдохов, это лицо снова застыло в царственную маску. «Я не намерена отпускать подобную находку». Находку. Так говорят о кладе, который выкопали на огороде и теперь прикидывают, кому бы его сбыть подороже.

Банщица окатила меня из ковша, и я охнул - вода оказалась ледяной, колодезной, от нее свело лопатки.

- Для крови полезно, - пояснила она равнодушно. - Ее Величество велела подготовить тебя как следует. После полудня осмотр. Настоящий, по уставу, с лекаркой Думы и с писчей, чтобы все в книгу занести.

- Разве ночного осмотра мало? - выдавил я, отфыркиваясь и стряхивая капли.

- То была ее прихоть, милок, - хмыкнула банщица и сунула мне в руки грубое полотенце. - А прихоти в книгу не пишут. В книгу пишут то, что Дума потом с Императрицы спросит, и спросит строго, уж поверь старой Агафье.

Мне выдали новую одежду: рубаху из тонкого беленого льна, мягкие штаны, пояс, расшитый красной нитью. Все сидело чуть свободно и явно шилось на кого-то другого, повыше и пошире в груди, и я вдруг подумал, что прежний хозяин этой рубахи, возможно, тоже был пленником, и неплохо бы знать, где он теперь. Спрашивать я не стал.

Осмотр проходил в светлой палате с высокими окнами. Посреди палаты стоял длинный стол, за ним сидела писчая - худая девица с чернильным пятном на мизинце и таким унылым лицом, будто ей предстояло переписывать амбарную опись. Рядом с ней, опираясь на клюку, возвышалась лекарка Думы. Старуха - древняя, с кожей, сморщенной, как печеное яблоко, и с глазами неожиданно ясными, светло-голубыми, цепкими. На груди у нее висела серебряная пластина с тем же гербом, что я видел у городских ворот: мечи крест-накрест под короной.

У дальней стены стояла деревянная решетка. Резная, тонкой работы, с узором из листьев и птиц, а за ней в полумраке угадывалась ниша - не то каморка, не то проход в соседний покой. Я скользнул по ней взглядом и сразу понял, кто там стоит. Влада. Где-то под ребрами дернулась тонкая нить, протянувшаяся во мне к Владе, и отозвалась легким теплом. А рядом ощущалось что-то другое, незнакомое, собранное в тугой узел. Лада. Она тоже смотрела на меня сквозь резных птиц - пристально и жадно.

Елизария вошла последней. Свиту она оставила за дверью. Темно-вишневое платье с высоким воротом, волосы убраны под тонкий золотой обруч. При дневном свете она казалась старше: у губ залегли складки, на висках серебрились пряди, которых я ночью не разглядел при свечах. Она опустилась в кресло у окна, расправила подол и кивнула лекарке.

- Начинай, Добронега. И пусть Милава пишет каждое слово, Дума любит подробности.

Старуха заковыляла ко мне. Ее пальцы - сухие, горячие, неожиданно сильные - ощупали мне челюсть, оттянули нижнее веко, прошлись по шее под ушами, где что-то проверяли, надавливая и отпуская. Потом она велела снять рубаху и долго водила ладонью вдоль позвоночника, бормоча себе под нос, и писчая скрипела пером так старательно, будто от ее усердия зависела судьба урожая.

- Спина ровная, кость широкая, зубы все, - диктовала Добронега. - Жар в крови ровный, лихорадки нет. Семенная сила… - Она запросто положила ладонь мне пониже живота, прямо поверх льняных штанов, и я дернулся. - Стой, дурень, я таких, как ты, немало перещупала, и все дергались. Семенная сила есть, и немалая. Пиши, Милава: годен.

- Это я знаю и без тебя, - ровно отозвалась Елизария из кресла. - Меня занимает другое. Ты чувствуешь в нем что-нибудь? То, о чем я тебе говорила утром.

Старуха убрала руку. Отступила на шаг, опираясь на клюку, и впервые взглянула мне прямо в глаза. Так долго, что у меня защипало веки, но отвести взгляд почему-то не получалось - светло-голубые зрачки держали, как крючок держит рыбу.

- Жар от него идет, государыня, - произнесла она совсем другим голосом, низким и сиплым. - Ничего подобного не ощущала с тех пор, как бабка моя меня травам учила. Такой, какой от наших мужиков не идет уже много поколений. С тех самых пор, как проклятие легло.

- Это Атрибут? - Елизария подалась вперед.

- У мужчин его не бывает, - отрезала Добронега, и в ее голосе прозвучало упрямство человека, который всю жизнь держался за одну истину. - И никогда не было. Это другое. Старое. - Она пожевала губами и вдруг, понизив голос, добавила: - Про такое в Спящих сказаниях писано. Про того, кто придет и разбудит.

Перо писчей замерло над бумагой.

- Не пиши этого, - бросила Елизария, не поворачивая головы, и девица поспешно отдернула руку от листа. - Добронега, ты стара, и ум у тебя уже не тот. Сказания - для детских и для монастырских келий. Мне нужно знание. Сказки оставь послушницам.

- Тогда проверь сама, государыня, - старуха пожала костлявыми плечами. - Ты и так собиралась.

Елизария поднялась. Подошла ко мне, остановилась так близко, что я различил тонкие морщинки в уголках ее глаз и родинку под левой ключицей, едва выглядывающую из-под ворота. Ее ладонь легла мне на грудь - на голую кожу, туда, где под ребрами колотилось сердце, - и неторопливо поползла вниз, к животу, изучающе, по-хозяйски, так щупают ткань на ярмарке. Я чувствовал на себе взгляды из-за решетки, чувствовал взгляд писчей, которая старательно делала вид, что изучает свои чернила, и от этого унизительного многолюдья кожа горела сильнее, чем от прикосновения.

- Ночью ты не знал, что делаешь, - проговорила Елизария тихо, почти ласково. - Я видела твое лицо. Ты удивился не меньше меня. А сегодня ты будешь знать. И я хочу, чтобы ты сделал это нарочно. Покажи мне, что это не случайность, не луна, не вино, не моя усталость. Покажи, что это ты.

- А если я не умею нарочно? - Я постарался, чтобы голос не дрогнул, хотя под ее ладонью живот свело так, что стало трудно дышать.

- Тогда научишься, - пальцы на моей коже чуть сжались, ногти царапнули едва ощутимо. - Для мужчины, северянин, в этой империи есть два дома. Мой и Терем Плодородия. В моем доме шелк и вино. В Тереме тебя будут водить к просительницам по очереди, каждую ночь новую, пока ты не высохнешь, как колодец в засуху, а потом отправят на кухню колоть дрова. Выбирай, какой дом тебе больше нравится.

Она убрала руку и отступила на шаг.

- Добронега, Милава, свободны. Запишите: осмотр продолжен в личных покоях по воле Императрицы. - Она помолчала и добавила, чуть повысив голос в сторону резной решетки: - А вы, мои дорогие, останетесь при мне. Обе. Как и ночью. Только теперь по приказу. Любопытство свое оставьте за дверью.

За решеткой шевельнулись.

До вечера меня держали в маленькой комнате при императорских покоях, где из мебели была только лавка, умывальный таз да сундук, запертый на висячий замок. Окно выходило во внутренний двор. Я простоял у него половину дня - смотрел, как гвардейки меняются на постах, как пересекает двор ключница с тяжелой связкой на поясе, как пробегают девчонки-посыльные с корзинами, как в дальнем углу у колодца точит меч рыжая воительница, раз за разом проводя бруском по лезвию.

На историческом нам как-то рассказывали про византийских евнухов, которые из дворцовых комнатушек управляли империей через ключниц, писцов и начальников стражи. Преподавательница тогда смеялась, что любая власть держится на людях, которые носят ключи. Кто носит ключи от моей двери? Влада. Кто решает, куда меня вести и когда? Лада - если верить ее словам у городских ворот и тому, как почтительно с ней раскланивались служанки. Сестры. Одна при мече, другая при печати. И обе стояли сегодня за резной решеткой, и я чувствовал их обеих так же явно, как чувствуют сквозняк в комнате.

Когда стемнело, за мной пришли.

На этот раз Императрица ждала меня не в кресле у окна. Она стояла посреди спальни в одной рубашке из тончайшего полотна, простоволосая, босая, и распущенные волосы, густые, тяжелые, с частой проседью, спускались ей почти до поясницы. В углу, за той же портьерой, теперь было откинуто полотнище, и в глубине угадывалась скамья, а на скамье - две фигуры. Лица тонули в тени. Я видел только светлую стриженую макушку Влады и блеск броши-сокола на плече у Лады. Мне стало тошно.

- Не обращай на них внимания, - проговорила Елизария, проследив за моим взглядом. - Они здесь затем, чтобы видеть и запомнить. Завтра Лада передаст Думе все, что сочтет нужным, а Влада подтвердит. Свидетельницы. Так положено по закону о мужском праве, и не мне этот закон нарушать.

- Мне казалось, закон здесь - вы.

- Я лишь слежу, чтобы люди следовали законам, - она усмехнулась. - Подойди.

Я подошел. Она стянула мою рубаху через голову, и я остался стоять перед ней обнаженным по пояс, чувствуя на спине взгляды из угла. Елизария провела пальцами по моим ключицам, по плечам, по свежим отметинам от собственных ногтей, оставшимся с прошлой ночи, и в глазах ее мелькнуло что-то похожее на удовлетворение собственницы, разглядывающей клеймо на коне.

- Ты не хочешь меня, - выдохнула она почти беззлобно, изучая мое лицо. - Я вижу. У меня морщины, у меня седина, у меня тело, которое родило и схоронило. Ты смотришь на меня и думаешь о молоденьких.

Я промолчал. Врать ей в лицо было бессмысленно.

- Это неважно, - продолжила она спокойно. - Для того, что нам нужно, твое желание необязательно. Нужен твой дар. Мне говорили, мужчины из Теремов способны делать свое дело, думая о чем угодно - о доме, о еде, о прежних подругах. Думай о ком хочешь. А дар отдай мне.

И я вдруг понял, что могу. Понял там, стоя перед ней, когда ее ладонь снова легла мне на грудь. Теплая волна, которая прошлой ночью поднялась во мне сама, непрошеной, сейчас лежала где-то внутри, в глубине живота, свернувшись, как зверь в норе. И я ее видел. Ощущал ее границы, ее вес. Мог коснуться - и зверь приоткрывал глаза. Мог отпустить - и зверь снова засыпал. Это было похоже на то, как впервые осознаешь, что умеешь шевелить ушами: всю жизнь мышца была на месте, а ты о ней не знал. Я коснулся.

Елизария охнула. Ее пальцы на моей груди дрогнули и сжались, и она распахнула глаза, глядя на меня с изумлением, которое тут же сменилось острым интересом.

- Вот, - прошептала она. - Вот оно. Сейчас ты сделал это сам.

Я не ответил. Я взял ее за запястье, отвел ее руку от своей груди и потянул к ложу.

Она опустилась на кровать, откинулась на локти, и полотняная рубашка задралась выше колен. Я провел ладонью от ее щиколотки вверх, по икре, по внутренней стороне бедра. Дар шел следом за моей рукой - я чувствовал, как он стекает с пальцев, как ее тело впитывает его и отзывается. Елизария задышала чаще. Я потянул рубашку выше, и отбросил на пол.

Тело у нее было крепким, ухоженным, на животе тянулись тонкие серебристые следы давней беременности. Я коснулся их губами. Она вздрогнула всем телом и схватила меня за волосы, собираясь не то оттолкнуть, не то притянуть ближе, и так и застыла, не решив.

Я перестал думать о решетке, о скамье в углу, о Думе. Я думал о звере в животе. О том, сколько отпустить.

Сначала - совсем немного. Губами по груди, по темному соску, который сразу затвердел под языком, и одновременно - тонкую струйку тепла, ниточку, едва ощутимую. Елизария застонала сквозь стиснутые зубы и запрокинула голову на подушки, волосы рассыпались по шелку серой волной. Я прибавил. Ладонью между ее бедер, пальцами в горячую влагу, неторопливо, кругами, и тепло следом - щедрее, плотнее. Она дернулась навстречу моей руке, раз, другой, ее колени разошлись шире, пятки заскребли по покрывалу, и дыхание сорвалось в хриплые, рваные всхлипы.

И тогда я придержал. Рука осталась на месте, зато внутри я прикрыл дверь. Зверь в животе замер, и волна, которая уже поднималась в ней к самому краю, повисла. Застыла на гребне, не опадая и не обрушиваясь. Елизария распахнула глаза. Я видел, как она ищет это ощущение, как ее бедра двигаются вслепую, пытаясь поймать то, что только что было рядом, как ее тело дрожит на грани, в полушаге.

Я держал. Сердце у меня колотилось где-то в ушах, и от усилия на лбу выступил пот. Я чувствовал ее тело, как чувствуют натянутую тетиву, и понимал: одно касание - и она сорвется. Одно промедление - и она начнет умолять.

Она начала умолять без слов. Глазами. Она, Императрица Елизария, самодержица, перед которой склонялась Дума, смотрела на меня закусив губу, и ее тело дрожало под моей ладонью. Я раздвинул ее колени шире и подался внутрь одним сильным толчком, до упора, и в ту же секунду отпустил себя целиком.

Ее тело сжалось вокруг меня так судорожно и мощно, что у меня потемнело в глазах. Она закричала, и крик этот рос, переходил в рыдание, а внутри она стискивала меня горячими спазмами, будто ее тело пыталось удержать то, что получило, и не выпускать больше никогда. Я двигался в ней, продлевая, выжимая, отдавая дар толчок за толчком, и ее ногти раздирали мне спину, ноги обвились вокруг моей поясницы капканом, и я чувствовал, как по бедрам у нас обоих течет мокрое, как на шее у нее бьется жилка - часто-часто, как у пойманной птицы.

Моя собственная разрядка пришла следом, тяжелая, до звона в ушах, и я уткнулся лицом в ее плечо, вздрагивая, и несколько долгих вдохов не мог ни пошевелиться, ни думать.

Сначала пришел озноб. Пальцы онемели до запястий. Я попытался приподняться на руках и чуть не рухнул обратно: мышцы отказывались держать, будто я полночи бежал по сугробам. Из носа что-то потекло. Я провел ладонью по губе - на пальцах осталась кровь. Вот оно что. Вот какую цену берет дар, если выпускать его нарочно и всего сразу.

Но хуже было другое. Под ребрами, там, где раньше отзывалась тонкая ниточка к Владе, теперь натянулась еще одна - к женщине подо мной. Натянулась толстым, грубым канатом, и когда я отстранился и скатился на бок, этот канат потянул меня обратно. Физически. Тело хотело к ней. Ладони хотели лежать на ее коже.

Елизария повернула голову, и я увидел ее лицо - мокрое от слез, со спутанными прядями, прилипшими к щекам. Губы у нее дрожали. Она смотрела на меня так, как смотрят на явление святой в церкви - с потрясением и страхом.

- Еще, - прошептала она, и губы ее едва шевельнулись. - Сделай это снова, сейчас же, я хочу еще.

- Я не могу, - выдавил я, стирая кровь с губы. - Взгляните на меня, Ваше Величество. Я едва руку поднимаю.

- Еще раз, северянин, - повторила она громче и вцепилась мне в запястье с неожиданной силой. - Твоя императрица приказывает.

- Воля ваша, Ваше Величество, только тело мое не слышит. Если я сейчас сделаю это снова, вы получите мертвеца в постели, а Дума получит повод спросить, как у вас на ложе умер единственный мужчина с таким даром.

Она отпустила мое запястье. Приподнялась на локте, и что-то в ее лице изменилось - жадное восхищение схлынуло, и из-под него, как из-под талого снега, проступила ярость. Она ударила меня. Наотмашь, открытой ладонью, так, что голова мотнулась на подушке и в ухе зазвенело.

- Ты держал меня, - проговорила она сквозь зубы, и голос ее дрожал уже от бешенства. - Ты нарочно держал меня на краю. Ты заставил меня… ждать. Меня. Ты смотрел, как я… - Она осеклась, и щеки ее вспыхнули багровыми пятнами. - Ты понимаешь, что за это в Империи отрубают руки? Мужчина не смеет управлять телом женщины. Мужчина служит.

- Вы сами велели сделать это нарочно, - ответил я, чувствуя, как горит скула. - Я сделал. Вы хотели убедиться, что это я. Луну и вино можете вычеркнуть, Ваше Величество.

Она замахнулась снова - и рука застыла на полпути, а потом бессильно упала на покрывало. Елизария отвернулась. Опустилась на край ложа спиной ко мне, ссутулилась, и я увидел, как вздрагивают под распущенными волосами ее лопатки. Она плакала беззвучно, как плачут люди, давно разучившиеся делать это при свидетелях, и от этого зрелища мне стало хуже, чем от пощечины.

- У меня был сын, - проговорила она, не оборачиваясь, так глухо, что я едва разобрал слова. - Святослав. Первый юноша в нашем роду за целый век. Весь город звонил в колокола, когда он родился. Бабки плакали на площади. Он прожил до весны своего пятого года. Кашлял, кашлял, и лекарки ничего не могли сделать, и Добронега не могла, и все монастыри Империи молились за него, а он кашлял все тише и однажды утром просто перестал.

Я молчал. В углу, за откинутой портьерой, тоже стояла мертвая неподвижность, ни шороха, ни вздоха.

- После него я перестала чувствовать, - продолжала Елизария все так же ровно, будто зачитывала указ. - Не только это. Все. Вкус еды, тепло солнца, радость от побед. Мы все перестали, северянин. Женщины Империи давно спят, даже когда ходят и правят. Мы забыли, зачем нам тела, кроме как для того, чтобы рожать. И рожать мы тоже почти разучились. - Она наконец обернулась, и лицо ее было мокрым, но уже спокойным. - А ты пришел и разбудил меня так быстро, что я не успела испугаться. И теперь я не знаю, благодарить тебя или казнить.

- Я бы предпочел первое, - пробормотал я.

Уголок ее рта дрогнул.

- Мне сорок пять лет. Лекарки говорят, у меня осталось совсем немного времени, чтобы понести. Ты - моя последняя надежда на наследника, и я не отдам тебя ни Думе, ни Терему, ни самому Богу, если он явится за тобой лично. - Она поднялась, подобрала с пола рубашку и накинула ее на плечи. Голос снова обрел металл. - Лада. Влада. Подойдите.

Полотнище в углу шевельнулось. Сестры вышли на свет одна за другой - Лада впереди, прямая, собранная, в темном платье, с непроницаемым лицом придворной, повидавшей всякое. Влада следом, в гвардейском кафтане, бледная до синевы, с плотно сжатыми губами. Она не подняла на меня глаз ни разу. Смотрела в пол, в одну точку, где на половице темнело пятно от пролитого воска. А Лада, наоборот, смотрела. Прямо на меня, на мою голую грудь, на кровь под носом, на исполосованные плечи - и в ее серых глазах, так похожих на глаза сестры и совсем на них не похожих, горел холодный огонек. Так глядит купец на товар, который только что при нем подорожал многократно.

- Лада, - Елизария завязала шнурок рубашки у шеи неспешно, властным движением. - Завтра ты составишь расписание. Каждую ночь он у меня. Добронега будет давать ему отвары для силы, пусть подберет такие, чтобы восстанавливался быстрее. Если носом снова пойдет кровь, пусть лечит, но ночь пропускать нельзя. Днем - отдых, еда, прогулки по малому саду под охраной.