Пленник империи

Ирен Софи

Пленник империи

Глава 1

Тряска вывела меня из черноты, в которой не было ни снов, ни памяти. Сначала вернулось тело, и оно оказалось чужим: слишком длинное, слишком тяжелое в плечах, с руками, стянутыми за спиной грубой веревкой. Запястья горели там, где волокна впились в кожу, и боль усиливалась при каждом толчке. Под щекой лежали доски, шершавые, пропитанные чем-то кислым и застарелым, Меня мотало по ним из стороны в сторону, а позвоночник отзывался вспышкой боли на каждый удар колеса о камень. Веки поднимались с трудом, словно их держали пальцами.

Надо мной был дощатый верх повозки, в щелях которого пробивались полосы дневного света. Я попытался вспомнить: вместо связного куска всплывали обрывки. Снег. Огонь на опушке. Женский крик. Чужие обрывки памяти. Гриша. Имя пришло само, будто его вложили извне, и вместе с ним протянулась тонкая нить чужой жизни. Северные леса. Племя. Погоня по насту. Мешок на голове и удар по затылку, после которого все закончилось.

Последнее, что я помнил о своей настоящей жизни, - это лекция по раннему Средневековью, кофе из автомата в коридоре и спор с научным руководителем о теме диплома. Дальше - провал. А потом - вот это: чужое тело, связанные руки, трясущаяся повозка и голоса снаружи. Голоса были женские. Я прислушался, стараясь не выдать, что очнулся. За стеной цокали копыта. Тяжело позвякивало железо.

- Привал у ручья! Коней напоить, пленного проверить

Я попытался пошевелить плечами. Веревка держала намертво, узлы были затянуты умело, и тело Гриши отозвалось на попытку пошевелиться тупой болью в суставах. Его явно били, и не раз. Повозка резко остановилась. Полог откинулся, и внутрь хлынул свет, режущий глаза. Я зажмурился, а когда разлепил веки, надо мной нависло лицо. Молодое, обветренное, с рыжими расторепанными волосами и внимательными серыми глазами. Женщина в кожаном доспехе, с коротким мечом у бедра, разглядывала меня с любопытством.

- Очнулся, - бросила она через плечо. - Дышит ровно, глаза ясные. Крепкий попался, довезем живым.

- Хорошо, - отозвался второй голос. - Марья, вытащи его наружу, пусть ноги разомнет, пока стоим. Нечего везти в столицу полудохлого.

Меня подхватили под мышки и вытащили на свет. Ноги коснулись земли, и я чуть не упал: тело Гриши было выше и тяжелее моего, я к нему не привык и покачнулся, как пьяный. Марья придержала меня за локоть. Я огляделся, стараясь охватить взглядом как можно больше, пока мне позволяют. Отряд был немаленьким, десятка два всадниц. Кожа, стеганки, у некоторых кольчуги, тускло отсвечивающие на солнце. Лошади приземистые, крепкие, привыкшие к долгим переходам. Повозок было несколько, и в остальных, судя по виду, везли припасы и снаряжение. Вокруг простиралась равнина, поросшая высокой пожелтевшей травой, а за грядой холмов поднимался дымок - то ли от деревни, то ли от сторожевого поста. У ручья поили лошадей. Мужчин не было.

- Далеко еще ехать? - спросил я, и голос мой прозвучал хрипло, но разборчиво.

Марья искоса глянула на меня, словно удивляясь, что пленник вообще открыл рот.

- Два дня. - Она прищурилась. - Бойко говоришь для дикаря из северных чащ. Откуда ты умеешь?

Я прикусил язык. Гриша, судя по тем крохам, что мне от него достались, так гладко не говорил.

- Долго молчал, - выкрутился я. - Соскучился по разговору.

Марья фыркнула и повела меня обратно. Прежде чем меня затолкали в повозку, я успел разглядеть старшую, ту, что распоряжалась. Она сидела в седле поодаль и оглядывала своих людей. Темные волосы в тугой косе, жесткое лицо, на вид лет тридцати. Взгляд, брошенный на меня, был деловым, таким, каким проверяют, цел ли груз. Полог упал. Повозку тряхнуло, и мы покатили дальше.

Следующие дни слились воедино: тряска, остановки, короткие минуты на свету, когда меня выводили размяться и напоить из общей баклаги. Я вел себя тихо и слушал. Из обрывков разговоров складывалась картина, в которую не хотелось верить. Империя Елизария - так называли эту землю. Столица называлась Златоглав, и туда везли меня. На одном из привалов молодая всадница рассказывала про «новый улов с северных рубежей», и в голосе ее звучал азарт добытчицы, которой повезло. Улов. Это, надо полагать, я.

К исходу второго дня повозка выехала на широкую дорогу, вымощенную плитами, и впереди показались стены - высокие, каменные, с башнями через равные промежутки. У ворот толпился народ: торговки с корзинами, стражницы в форменных плащах, бабы с мешками, девчонки-посыльные, старухи, тащившие вязанки хвороста. Мужских лиц я не увидел ни одного.

Отряд въехал в город, не останавливаясь. Улицы были широкие, дома - крепкие, рубленые из темного дерева, с резными наличниками и высокими крышами. Жизнь кипела: рынки, лавки, мастерские. В открытой кузнице баба в кожаном фартуке била молотом по заготовке. Другая тащила на спине мешок с зерном, поигрывая плечами не хуже иного грузчика из моей прежней жизни. Повозка остановилась. Снаружи успела собраться толпа - густая и шумная. Меня выволокли на полуденный свет, и десятки глаз одновременно повернулись в мою сторону.

- Гляньте, каков! - крикнули из толпы, и следом раздался одобрительный смех с присвистом.

- Северянин. Крепкий.

Я стоял под этими взглядами и чувствовал, как по спине ползет тяжелая волна. Меня разглядывали в открытую, вслух обсуждая плечи, рост, масть, и в этом обсуждении не было ни капли стеснения. Старшая конвоя спешилась и подошла к женщинам, вышедшим навстречу из здания с гербом на фасаде.

- Доставлен по приказу Боярской думы, - доложила старшая, кивнув в мою сторону. - Взят на северной границе. Донесение и бумаги при мне.

Вперед выступила женщина в темно-синем платье с серебряной вышивкой. Темные волосы уложены в сложную прическу, на плече плащ, скрепленный брошью в виде сокола.

- Государыня ждет отчет, - обронила она. - Дайте взглянуть.

Она обошла меня кругом. Остановилась напротив, подняла глаза и задержала их на мне. Я выдержал этот взгляд и успел подумать, что глаза у нее темные и ледяные.

- Крепкий, - проговорила она, обращаясь к своей спутнице. - И не дурак, это по лицу видно. Не забитый и не сломленный. Такие в теремах приживаются плохо, зато при дворе стоят дорого.

- Боярыня Лада.

Голос прозвучал резко, по-командирски, и принадлежал он женщине помоложе, лет двадцати пяти, в легкой кольчуге поверх стеганки. Светлые волосы, на поясе меч с потертой рукоятью, какой носят для работы. Она встала между нами, так что боярыне пришлось отступить.

- Приказ был передать пленника под мою ответственность до решения Совета, - договорила она. - Под мою, а не под твою.

Лада повернула голову.

- Сестра, я и не спорю с приказом. Меня интересует то, что касается всей нашей семьи. - Она снова перевела взгляд на меня, и голос ее стал мягче. - Ты ведь понимаешь, кто он теперь, Влада. И та, кто правильно им распорядится, получит при дворе такой вес, какого нам с тобой не положено по рождению.

Влада. Значит, вот как зовут блондинку.

- Я понимаю, что он человек, - отрезала Влада. - А не монета, которую делят на семейном совете. Приказ есть приказ, он идет со мной.

Лада подняла бровь, оглядела сестру с головы до ног, но больше спорить не стала.

- Как знаешь. - Она развернулась, бросив на меня короткий взгляд, от которого у меня похолодело под ребрами. - До встречи, северянин.

Лада ушла во дворец в сопровождении двух служанок. Влада проводила ее взглядом, потом повернулась ко мне.

- Идем, - бросила она и кивнула стражнице, чтобы та перерезала веревку. - Терем недалеко. И вот тебе совет, северянин: при Ладе держи рот на замке. Она запоминает каждое слово.

Веревку срезали. Кровь хлынула в затекшие кисти, обжигая тысячей игл, и я зашипел сквозь зубы. Влада смотрела на это без сочувствия, равнодушно.

- Как тебя зовут? - спросила она. Мы двинулись сквозь толпу, которая охотно расступалась.

- Гриша.

Чужое имя легло на язык неловко.

- Гриша, - повторила она. - Северное имя, северная кровь. - Она взглянула на меня сбоку. - Будешь вести себя разумно - я не подпущу тебя к Терему Плодородия, пока у меня есть право голоса. Будешь дурить - перестану.

Дальше мы шли молча, пробираясь между торговыми рядами, где на прилавках лежали ткани, оружие и глиняная посуда. Город жил своей жизнью, которой не было никакого дела до того, кто с кем ссорится во дворце. За поворотом показалось приземистое здание с высоким крыльцом. У самых дверей Влада остановилась, обернулась и заговорила так тихо, что слышал только я.

- И еще, Гриша. Государыня уже прислала гонца. Личный осмотр назначен на сегодня вечером. Так что отдохни, пока есть время.

Она толкнула тяжелую дверь, впуская меня в полумрак.

Глава 2

Бревенчатые стены были увешаны оружием, и оружие это висело не для красоты: рукояти затерты ладонями, лезвия ухожены, ножны подогнаны. Вдоль стен шли узкие лавки, застеленные шкурами. В очаге тлели угли, отдавая ровное тепло, от которого в комнате стояла та сонная духота, какая бывает в избе к вечеру. Влада завела меня внутрь и указала на лавку у стены.

- Садись. Разговор будет долгий.

Я опустился на указанное место, разминая саднящие запястья, и наблюдал, как она снимает перевязь и вешает ее на крюк у входа. Потом она подбросила в очаг пару поленьев, выпрямилась и повернулась ко мне, скрестив руки.

- Ты понимаешь, чем для тебя оборачивается твое положение?

- Догадываюсь, - отозвался я. - Пленник. Товар. То, из-за чего боярыни спорят у городских ворот, забыв про приличия.

Уголок ее рта дрогнул.

- Быстро соображаешь для дикаря из северных чащ.

Она опустилась на лавку напротив, и в свете очага лицо у нее сделалось жестче: резкие скулы, темные провалы под ними, серые глаза, разглядывающие меня с той придирчивостью, с какой разглядывают клинок перед дракой.

- Слушай внимательно, повторять я не стану. У нас мужчины родятся редко. Раз в двадцать девок - один парень, и тот не всякий доживает до зрелости. Проклятие это легло давно, за что - никто уже толком не помнит. Поэтому каждый мужик, способный дать потомство, перестал быть просто человеком. Он теперь будущее рода, города и всей державы разом.

- И привезли меня сюда именно за этим.

- Именно, - подтвердила Влада без обиняков. - Тебя проверят. Решат, годен ли ты для Терема Плодородия. Это участь незавидная: жизнь взаперти, под присмотром, и вся твоя цена там меряется тем, понесла от тебя просительница или нет. Либо найдется знатная особа, которая возьмет тебя под личное покровительство, и тогда станешь наложником при дворе. Больше дорог у тебя нет.

- А если я не хочу?

Я спросил это, прекрасно понимая, каким будет ответ. Влада выдержала паузу, и в ее лице мелькнуло что-то, похожее на сочувствие, тут же спрятанное за деловитой прямотой.

- Тогда научись хотеть, и научись быстро. Потому что есть и еще одна дорога, о которой у нас не любят говорить вслух: Совет решает, что пользы от тебя никакой, и дальше тебя уже никто не кормит. Слабых, больных и негодных на довольствии не держат.

Она дала словам осесть и добавила.

- Я говорю это не для того, чтобы тебя напугать. Я говорю, чтобы ты знал правила.

Я молчал, переваривая услышанное. В голове тем временем всплывали обрывки чужой памяти: быт северного племени, где бабы и мужики ходили на зверя вместе, где никого не мерили способностью к зачатию и где само сочетание «Терем Плодородия» прозвучало бы кощунством, за которое бьют по лицу. Между тем миром и этим лежала пропасть, через которую словами моста не перекинуть.

- Зачем ты мне все это рассказываешь? - спросил я. - Проще было сдать меня Совету и забыть.

Влада вскинула подбородок.

- Затем, что мне велено за тебя отвечать, а я не умею делать порученное вполсилы. - Она поднялась, прошлась до узкого окна, за которым уже густели сумерки, и постояла там, глядя на улицу. - И затем, что мне любопытно, кто ты такой. Северяне в плен живыми попадают редко, обычно дерутся до последнего. Ты на того, кто сдался, не похож.

- Я и не сдавался. Просто не помню, как тут оказался.

Влада чуть прищурилась, будто зацепившись за что-то в моих словах, однако развивать не стала.

- Скоро придет знахарка, осмотрит тебя перед вечерним вызовом. Ничего болезненного, обычная проверка. Потом отведу тебя во дворец.

Последнюю фразу она произнесла тем же деловым голосом, каким говорила все остальное, и все-таки в голосе этом что-то дрогнуло, выдавая не то неловкость, не то жалость. Скоро явилась знахарка. Была она в летах, с обветренным лицом и грубыми ладонями, которые оказались на удивление ловкими. Осмотр она провела быстро и деловито: ощупала плечи и живот, посчитала биение на шее, заглянула в глаза и в рот, велела дышать и не дышать, и все это с отрешенностью человека, через чьи руки прошли сотни таких, как я. Влада сидела поодаль и затачивала нож, делая вид, что занята только им.

Я ловил на себе ее взгляды, брошенные украдкой, и в них не было ни капли жадности, с какой на меня глазели у городских ворот. Было любопытство. Знахарка ушла, объявив меня здоровым и годным.

- До вызова время есть, - проговорила Влада, откладывая нож. - Есть хочешь?

Я кивнул, хотя аппетит у меня давно вытеснила тревога. Она принесла из соседней каморки хлеб, вяленое мясо и кувшин с квасом.

- Расскажи про свое племя, - попросила она, отламывая хлеб. - Правда, что у вас мужики ходят на охоту наравне с бабами?

Я рассказывал. Вернее, пересказывал обрывки чужой памяти, стараясь, чтобы выходило похоже на свое: про зимние леса, про ход на лося по насту, про то, как племя празднует перед холодами и как бабка Гриши заговаривала наконечники. Влада слушала внимательно, изредка перебивая вопросами, и вопросы эти были дельными, охотничьими.

- У вас на наши порядки, поди, смотрят как на дикость, - проговорила она, отставив миску.

- Есть такое, - согласился я. - Тяжело привыкнуть к мысли, что твоя цена меряется тем, годен ты к зачатию или нет.

Влада промолчала, глядя в огонь. По ее лицу прошло что-то похожее на сомнение.

- Не всегда так было, - проговорила она неохотно. - До проклятия мужиков было столько же, сколько нас. Мать мне пересказывала бабкины байки про времена, когда мужское присутствие никто не считал редкостью, за которую надо драться. - Она подняла на меня глаза. - Иногда мне думается, что мы попросту разучились видеть в мужчине человека.

Между нами проскользнуло то, чего я никак не ожидал найти в этом мире. За окном окончательно стемнело. Влада поднялась, зажгла пару свечей, и в их неровном свете бревенчатые стены сделались мягче, а оружие на них перестало выглядеть угрозой.

- Гонца от государыни пока нет, - обронила она. - Значит, время еще есть.

Она вернулась к очагу и опустилась на лавку рядом со мной. Я почувствовал тепло, шедшее от ее плеча, и уловил, как сбилось у нее дыхание.

- Мне ни разу не доводилось быть рядом с мужчиной вот так, - призналась она, глядя в огонь. - Не стражницей при пленнике. Просто рядом.

- И как оно тебе?

Она повернула голову, и наши глаза встретились. В ее взгляде мешалось все сразу: любопытство, неуверенность и та робость, которая никак не вязалась с сотницей гвардии, отбившей меня у родной сестры посреди площади.

- Непривычно, - произнесла она честно. - И вовсе не так, как я себе представляла.

Она подняла руку, собираясь коснуться моего лица, и задержала ее на полпути, давая себе последнюю возможность передумать. Я не отстранился. Ее пальцы коснулись моей щеки, и я накрыл ее ладонь своей, удерживая на месте. Влада выдохнула коротко, будто все это время не дышала, и подалась вперед. Поцелуй вышел неловким. Я почувствовал, как ее вторая рука легла мне на плечо. От нее шло тепло, и под этим теплом у меня внутри шевельнулось то, чего я за собой прежде не знал. Волна поднялась сама, из глубины, из-под ребер, и потекла по рукам к ладоням. Влада вздрогнула и оторвалась от меня, разглядывая мое лицо с удивлением.

- Что это сейчас было?

- Сам не знаю, - отозвался я. - Зато вижу, что тебе понравилось.

Она издала короткий смешок, и вместо ответа потянулась ко мне снова.

Свечи бросали неровные отсветы на бревенчатые стены, в очаге потрескивало, и мое новое тело, отозвалось на происходящее. Я гладил ее ладонями: крепкие плечи, выпуклость мышцы под кожей, теплую впадинку у шеи, где бешено билась жилка. Она закрывала глаза, когда я касался губами этой жилки. Огонь внутри меня разгорался с каждой минутой все сильнее, отзываясь на ее дыхание и на гладкость кожи. Неуверенность между нами сошла на нет, и остались двое, выбравших эту ночь не по приказу и не по праву, а потому, что оба этого захотели.

Жар шел волнами. Я чувствовал каждую ее дрожь, когда она поднимала бедра, и сам отвечал, пока стены терема не сузились до треска углей и до ее дыхания у самого уха. Она обхватила меня ногами, пятки уперлись в поясницу - остались только скольжение, влажность, тугое тепло внутри нее и то, как она всхлипывала на каждом толчке, когда я попадал туда, где ей было особенно хорошо. Я ускорился, чувствуя, как напряжение собирается внизу живота тугим узлом, и она встретила его, - мышцы сжались вокруг меня судорожно, сильно, и я кончил вслед за ней, толкнувшись до самого конца, пока перед глазами не вспыхнуло белым.

Позже, когда свечи догорели до огарков, Влада лежала рядом, пристроив голову мне на плечо.

- Мне не следовало этого делать, - проговорила она тихо.

- И все же сделала.

- И не жалею, - отозвалась она и приподнялась на локте, разглядывая меня. - Только теперь мне вести тебя во дворец, зная, что государыня захочет того же самого. И я пока не разобралась, как к этому отношусь.

Ответить я не успел. Снаружи грохнуло в дверь, и властный голос разрезал ночь над теремом:

- Отпирайте! Гонец от государыни! Пленника велено доставить немедля, Ее Величество ждать не станет!

Глава 3

Влада оделась наспех, кое-как затянув пояс, и вышла следом за мной на крыльцо, где нас уже дожидались.

- Я еду с ним, - бросила она гонцу, женщине с суровым и непроницаемым лицом, на котором, похоже, вообще не умели задерживаться никакие чувства. - Совет своим приказом передал пленника под мою ответственность.

- Приказ Императрицы отменяет любое распоряжение Совета, - оборвала ее гонец тоном, после которого спорить хотелось меньше всего. - Ваше присутствие, сотница, не требуется. Указания получите утром.

Я видел, как у Влады заходили желваки, однако перечить слову самой Императрицы она не посмела. Уже когда меня уводили, она успела поймать мой взгляд, и по тому, как дрогнули ее губы, я понял, что она хотела добавить что-то еще, только подходящих для чужих ушей слов так и не нашлось.

Узкие улочки вывели на широкий проспект, где вдоль каменных стен чадили факелы, а потом впереди поднялась громада дворца, ощетинившаяся шпилями над тяжелыми резными воротами. Меня вели через внутренние дворы, и каждый следующий оказывался богаче предыдущего, пока наконец не впустили в крыло, где пышность делалась какой-то домашней, почти интимной, и я догадался, что попал в личные покои.

У высоких дверей с перламутровой инкрустацией стража меня остановила. Старшая по чину придирчиво оглядела меня с головы до ног и, поморщившись, собственноручно поправила ворот моей рубахи.

- Держись достойно и отвечай, только когда спрашивают, - процедила она. - Ее Величество суеты не терпит, а глупых слов тем более.

Створки разошлись, и меня впустили в покои, где горели десятки свечей в высоких канделябрах. Резную мебель и шкуры редких зверей на полу я отметил лишь краем глаза, потому что взгляд сразу притянула женщина в глубоком кресле у окна.

По обрывочным рассказам я рисовал себе Императрицу Елизарию дряхлой старухой и крепко ошибся: передо мной сидела статная женщина лет сорока пяти, с властной осанкой и красивым лицом, на котором годы оставили скорее печать опыта, чем следы увядания. Темные волосы, тронутые сединой, были убраны в строгую прическу, а карие глаза смотрели внимательно и жестко, как смотрят те, кто десятилетиями решает чужие судьбы и давно перестал этому удивляться.

Она разглядывала меня молча, и под этим неспешным разбором мне сделалось не по себе.

- Подойди ближе, - велела она.

Я приблизился и замер в паре шагов от кресла. Елизария поднялась и неторопливо обошла меня кругом, как обходят коня на ярмарке.

- Северянин, - проговорила она, остановившись напротив. - Донесения хвалят твое здоровье и стать. Только здоровьем и статью здесь никого не удивишь, с границ таких привозят часто. Меня занимает другое.

- Позвольте узнать, что именно, Ваше Величество.

Она чуть склонила голову набок и прищурилась, изучая мое лицо.

- Достоинство, - обронила она. - Большинство мужчин, которых сюда доставляют, рыдают и молят о пощаде, пока от страха не растеряют всякий человеческий облик. Ты же глядишь прямо в глаза и взгляда не отводишь. Такое встречается редко.

- Возможно, я пока просто не разобрался, чего мне следует бояться, - признался я честно.

Уголок ее губ дрогнул, и на лице мелькнуло что-то похожее на одобрение.

- Разумно сказано, северянин. - Она вернулась к креслу, однако садиться не стала и лишь оперлась ладонью о резную спинку. - Корону я ношу с юности. Полжизни я решаю, кому жить, а кому нет, и за эти годы почти забыла, каково это - быть обыкновенной женщиной, в которой никто вокруг не видит символа власти.

Для первой встречи откровенность была неожиданной.

- Личный осмотр, ради которого меня сюда привезли, - решился я, - подразумевает ведь кое-что помимо проверки здоровья.

Елизария окинула меня оценивающим взглядом.

- Ты догадлив, - признала она. - Совет ждет от меня решения, отправить ли тебя в Терем Плодородия или оставить при дворе. Прежде чем решать, я хочу сама понять, чего ты стоишь, без всяких донесений.

Она шагнула ближе, и от нее повеяло теплом, глубоким и по-человечески живым, которое пряталось под многолетней привычкой повелевать.

- Ты меня боишься, северянин, я же вижу, - заметила она вполголоса.

- Палача я боялся бы иначе, - ответил я, тщательно подбирая слова. - Но страх есть, врать не стану. Мне страшно оттого, что от моего ответа зависит слишком многое, а здешних правил я не знаю.

Ее лицо неуловимо смягчилось.

- Здесь, в этих покоях, нет ни Совета, ни короны. Есть женщина, которая слишком долго забывала, каково это - чувствовать себя живой, и есть мужчина, чья судьба, как ни жестоко это звучит, зависит от того, разглядит ли он во мне кого-нибудь, кроме трона.

Я молчал, переваривая услышанное. Елизария подошла вплотную, подняла руку и коснулась моей щеки, и в этом жесте было столько неуверенности, сколько трудно ожидать от женщины, привыкшей повелевать империей.

- Формально твою судьбу я решу в любом случае. Но эту ночь мне хочется разделить с тем, кто выбрал меня сам, по своей воле, и страху здесь места нет.

Ее честность отозвалась во мне чем-то теплым. Я жалел эту уставшую от одиночества женщину, однако к жалости примешивалось понимание, что тирана передо мной нет, есть человек, который так долго носил маску, что и сам позабыл, как ее снимают. Я положил ладонь поверх ее руки и прижал покрепче к своей щеке.

- Я никуда не уйду, Ваше Величество.

Елизария коротко выдохнула, отпуская напряжение, и подалась ко мне. Ее поцелуй отличался от Влады: в нем жило желание снова ощутить, что ее хотят, и о долге перед Империей в эту минуту она явно не вспоминала.

Дар откликнулся почти сразу, теплая волна поднялась откуда-то из глубины, и Елизария вздрогнула, оторвалась от моих губ и уставилась на меня в недоумении.

- Что ты со мной делаешь? - выдохнула она с искренним изумлением.