Ждать нельзя проститься

Кими спала у неё в ногах, свернувшись так, что было непонятно, где голова. Этого Инга никому не рассказывала. Днём Кими делала вид, что Инга ей никто. Ночью приходила и ложилась в ноги, тёплая, тяжёлая, как мешочек с крупой. Сейчас Кими почувствовала, что Инга не спит, подняла голову и посмотрела с упрёком: рано.

— Он поехал без нас, — сказала ей Инга.

Кими зевнула и легла обратно.

* * *

Она позвонила ему в семь. Длинные гудки. Потом пришло сообщение — короткое, без точки, как он писал всегда, когда вёл машину одной рукой:

«Еду потом»

Она смотрела на эти два слова и пыталась решить, что в них. Там не было ни «прости», ни «я хотел сказать». Там было только то, что он ведёт машину и что разговор будет потом. Это было по-своему честно.

От Темрюка до Саратова было больше тысячи километров. Она знала это, потому что ночью, в декабре, считала все расстояния, какие можно было посчитать: до Волгограда, до Ростова, до Астрахани, до Саратова, до Москвы. Если он выехал в восемь вечера и ехал без остановок, то сейчас он где-то под Камышином. Он всю ночь вёл машину. Один. Ему пятьдесят пять лет, у него давление, которое он не меряет, потому что не хочет знать.

В девять у неё была пара у третьего курса. Она могла отменить. Лаборантка Света предлагала ей с декабря: «Инга Матвеевна, вы только скажите, я всех распущу». Инга ни разу не сказала.

Она поехала.

Тема была — представительство и доверенность. Она объясняла, что доверенность — это письменное полномочие, которое один человек выдаёт другому для представительства перед третьими лицами. Что представитель действует от имени и в интересах представляемого. Что если он выходит за пределы полномочий, сделка не создаёт обязанностей для того, от чьего имени заключена, — если только тот её потом не одобрит.

Девочка у окна подняла руку.

— Инга Матвеевна, а если человек не давал доверенности, а за него всё равно всё решили? Ну, в жизни. Не в суде.

Инга посмотрела на неё. Девочка спрашивала про своё — про маму, про парня, про общежитие. Инга это видела по лицу.

— В жизни — то же самое, — сказала она. — Пока сам не одобришь, это не твоя сделка.

Девочка записала. Инга подумала, что сказала это себе, и что одобрять она ничего не собирается.

Телефон лежал на кафедре экраном вверх. За полтора часа он загорелся четыре раза. Три — чат волонтёров. Один — Майя: «Мам, не забудь про завтра!!!» Три восклицательных знака. Инга посмотрела на них и не сразу вспомнила, что завтра. Потом вспомнила: зал. Ресторан. Майя договорилась с администратором показать им зал, малый, без колонн, — рассадка, цвет скатертей, где поставить стол для подарков. Завтра в десять.

Инга написала «Да» и тут же забыла снова.

После пары она позвонила Ринату. Не Гульнаре — Ринату, на мобильный, чего не делала, кажется, никогда.

— Ты знал, — сказала она вместо «здравствуй».

Ринат помолчал. Где-то за ним гудел компрессор, — он был на складе.

— Знал, — сказал он. — Он вчера заезжал. Взял у меня термос.

— И ты мне не позвонил.

— Он просил не звонить.

— Ринат. Тридцать лет. Ты меня тридцать лет знаешь.

— Тридцать лет, — согласился Ринат. — И его сорок пять. — Он помолчал ещё. — Инга, я ему сказал, что он дурак. Прямо так и сказал. Он согласился. И поехал. Что мне было делать — колёса ему проколоть?

Она не ответила.

— Он позвонит, — сказал Ринат. — Как только увидит — позвонит. Ты же его знаешь.

— Я думала, что знаю.

Ринат не стал спорить. Он вообще редко спорил, когда понимал, что сейчас любое слово будет лишним. Он только сказал: «Гульнара вечером зайдёт, ладно?» — и Инга сказала «не надо», и Ринат сказал «ну, она всё равно зайдёт», и отключился.

Гульнара зашла в шесть. Принесла чак-чак и банку бульона, посидела сорок минут, ничего не спросила и ушла. Это было именно то, что нужно, и Инга даже не нашла сил её поблагодарить как следует.

* * *

Филипп позвонил в три часа дня.

Она была дома, на кухне. Сидела над тетрадью и ничего в неё не писала. Перед ней был открыт апрельский разворот, и последняя запись в столбце «Что сделано» была её почерком: «Саратов, фото. Ф. поехал. Без меня». Она написала её в полдень, перечитала и не смогла понять, к какому столбцу относится «без меня». Оставила.

— Да, — сказала она в трубку.

— Нашёл, — сказал Филипп. Голос у него был тусклый, ровный, как после ночной смены. — Не Влад.

Она закрыла глаза.

Не он.

Она не знала, что делать с этими двумя словами. Утром она боялась, что он — и что тогда начнётся то, о чём она запрещала себе думать: больница, или полиция, или хуже — Влад, который не узнаёт, Влад, который не хочет домой. Весь день она боялась, что не он, — и что тогда ничего не начнётся, всё останется как было, и завтра нужно будет снова открывать чат в шесть сорок. Теперь второе случилось. Это было облегчение. Это было как будто её вывели из комнаты, где вот-вот должно было что-то обрушиться, — в ту же самую комнату, только с другой стороны двери.

Потом он рассказывал — недолго, по-своему: без подробностей, будто зачитывал накладную. Мужика нашёл саратовский волонтёр, парень на велосипеде, по описанию дежурного — в кафе у вокзала, где беляши и чай, — и позвонил Филиппу, когда тот въезжал в город. Филипп доехал за десять минут. Мужика зовут Костя. Сварщик, работает вахтой. Ехал к матери в Петровск, ждал электричку, задремал на скамейке. Похож. Правда похож — подбородок, рост, куртка такая же. Но не Влад. Совсем не Влад. Когда Филипп к нему подошёл, Костя сначала испугался, потом рассердился, а потом, когда понял, — сказал «сочувствую», допил чай и пошёл на электричку. Нормальный мужик.

— Ты как? — спросила Инга.

— Нормально.

— Ты не спал.

— Посплю. Сейчас поем и поеду.

— Не езжай сразу. Переночуй.

— Мне завтра с утра надо…

— Филипп. Переночуй.

Он помолчал.

— Ладно, — сказал он. — Посплю в машине пару часов. Потом поеду.

Это был максимум, которого от него можно было добиться, и они оба это знали. Он отключился.

Через полчаса позвонила Нелли Эдуардовна.

— Инга, где Филипп? Я ему третий раз звоню, он сбрасывает. Он мне обещал рассаду отвезти, у меня помидоры перерастут.

Инга посмотрела в окно. Во дворе стояла «Нива».

— В Краснодаре, — сказала она. — По делам. Завтра приедет.

— Какие у него в Краснодаре дела в среду?

— По поставщикам, Нелли Эдуардовна.

— Хм, — сказала свекровь. Это «хм» у неё стоило целого допроса. — Ладно. Передай, что помидоры его не ждут.

Инга положила трубку и только тогда поняла, что сделала. Она сказала свекрови ровно то, что Филипп вчера сказал ей. Теми же словами. Даже с теми же паузами. И Нелли Эдуардовне от этого, наверное, было бы так же обидно, как ей сегодня в шесть сорок, если бы Нелли Эдуардовна узнала. Инга постояла у окна и решила, что расскажет свекрови потом. Когда-нибудь. Не сегодня. Инга посидела. Потом взяла телефон и набрала сыну.

«Это был не ты. Я рада. Мне стыдно, что я рада: это чей-то сын».

Отправила. Посмотрела, как ушло. Потом подумала про Костю, про его мать в Петровске, про то, что Костя сегодня вечером приедет к ней, сядет на кухне и, может быть, даже расскажет, как к нему на вокзале подошёл незнакомый мужик с таким лицом, что Костя испугался. А мать скажет: «Ну что ты, сынок, человек сына ищет». И погладит его по голове, как гладят взрослых сыновей, когда никто не видит.

Ей стало так завидно этой незнакомой женщине из Петровска, что она встала, вышла во двор и долго стояла у «Нивы», положив ладонь на холодный капот. «Нива» сегодня утром осталась незаведённой. Впервые с января.

Вечером позвонила Майя. Голос у неё был быстрый, деловой: она шла с показа, где клиенты сорок минут обсуждали, можно ли в однушке у моря поставить второй холодильник, и в итоге решили, что квартира «не их». Майя рассказывала это смешно, как умела, — передразнивая и клиента, и его жену, и собственную начальницу, — и Инга слушала, держа телефон обеими руками.

— Мам, ты завтра точно? В десять. Там администратор нас ждёт, она нам покажет, как столы ставить, и скатерти, я хочу посмотреть персиковые, Эрик хочет белые, но Эрику всё равно, он просто не любит персиковый цвет, потому что у них на работе так покрашен туалет.

— Точно.

— Ты какая-то тихая.

— Устала.

— Папа где?

Инга помолчала. Можно было сказать правду. Майя имела на неё право — больше, чем Нелли Эдуардовна, может быть, больше, чем сама Инга. Но Майя шла сейчас с показа и смеялась над холодильником, и Инга не смогла.

— Задерживается, — сказала она.

— Ну ладно. Завтра в десять, мам. Не опаздывай.

— Не опоздаю.

Она положила трубку и посмотрела на неё так, будто телефон уличил её в чём-то. Второй раз за день. Она подумала: это, наверное, и есть то, что делает Филипп. Не врёт. Просто откладывает правду на потом, потому что сейчас человеку хорошо. И ей стало не по себе от того, как легко это получилось.

Ещё в пять вечера Филипп написал: «Выехал». Без точки. Значит, проспал он в машине полтора часа, не больше.

Она открыла тетрадь и записала: «17:00. Выехал обратно». В столбце «Кто» поставила не «я», как всегда, а «Ф.». Посмотрела на эту букву. Это была первая запись в тетради, где ничего не делала она сама, а только ждала.

Ночью она не легла. Сидела на кухне, при одной лампе над плитой, с телефоном. В чате было тихо: саратовская версия закрылась, координатор написал «Не он. Спасибо всем, кто проверял», и под этим поставили сорок сердечек. Люди пошли спать. У людей были свои дети, свои дела, свои завтрашние смены.

Она прикинула. Тысяча с лишним километров. Двое суток почти без сна, если не считать тех полутора часов на откинутом сиденье. Трасса через степь, где ночью нет ничего, кроме фур и разметки. Фуры идут колонной, их надо обгонять, а обгонять надо по встречке, и встречка в темноте — это только фары, которые слепят.

Она вдруг поняла, что весь день боялась за Влада — и ни разу за Филиппа. А сейчас, в полночь, она сидела и боялась за мужа так, что у неё мёрзли руки. Это было новое, забытое чувство, и оно было почти облегчением: живого можно было бояться потерять. За живого можно было бояться по-настоящему, с конкретными километрами и фурами.

В половине одиннадцатого он написал: «Волгоград проехал. Нормально». Где-то там, в темноте, был поворот к отцовскому дому. Она подумала, что он, наверное, тоже об этом думает. А может, и нет. Может, он просто едет.

В два она написала ему: «Остановись. Поспи». Он не ответил. В три ответил: «Стою на заправке. Сплю час». Она поверила не до конца, но легче стало.

Кими пришла из комнаты Влада, посмотрела на неё, решила, что сидеть на кухне ночью — это неправильно, и улеглась у её ног на холодный пол. Инга взяла её на колени. Так они и сидели до утра.

* * *

Филипп вернулся в двадцать минут девятого утра.

Она услышала, как машина въехала во двор, как хлопнула дверь, как он постоял у «Нивы». Потом — как поворачивается ключ в замке. Она не спала. Сидела на кухне в халате, с остывшим чаем, и ждала его так, как ждала все эти месяцы не его.

Он вошёл, не снимая куртки. Сел напротив. Лицо было серое, глаза красные, щетина двухдневная. Он поставил на стол термос — Ринатов, синий, с вмятиной на боку, — будто надо было сначала отчитаться за термос. Потом посмотрел на неё, на чай, на тетрадь, которая лежала тут же, раскрытая на апреле.

Чай в термосе, наверное, ещё был. Он его так и не допил.

— Ты знала, — сказал он.

— Из чата. В шесть сорок.

Он кивнул. Будто так и думал.

— Почему ты мне не сказал?

Он молчал. Долго. Она ждала. Она умела ждать, этому её научили три курса аспирантуры и четыре месяца жизни без сына.

— Если бы это был он, — сказал наконец Филипп, — я бы позвонил тебе через минуту. Из того кафе. Ты бы через минуту знала.

— А если не он?

— Если не он, — сказал Филипп, — ты бы не сидела двое суток вот так. — Он кивнул на неё, на халат, на чай. — Я думал, хоть ты поспишь.

— Я не спала.

— Я знаю. Я не знал, что ты узнаешь.

— Я всё узнаю, Филипп. Я всегда всё узнаю. Про записки узнала. Про Саратов узнала. Из чата, от чужих людей, где сто человек знают, куда поехал мой муж, а я думаю, что он в Краснодаре у поставщиков.

Он опустил глаза.

— Ты решил за меня, что мне можно знать, — сказала Инга.

Она сказала это тихо. Как формулировку. Как запись в протоколе. И сама услышала, что сказала это именно так, как говорила на лекциях, — и от этого стало ещё хуже.

Филипп долго не отвечал. Потом сказал — не оправдываясь, просто как есть:

— Я решил за себя. Я не мог сидеть. Если бы я тебе сказал, ты бы поехала со мной. А я не хотел, чтобы ты видела, как я подхожу к чужому мужику и смотрю на него. Я не знаю, какое у меня там было лицо. Костя испугался.

Она смотрела на него.

Она думала: он прав. И думала: он не прав. Он прав, что не хотел, чтобы она это видела. Он не прав, что решил это сам. Он прав, что ей было бы невыносимо. Он не прав, что невыносимое теперь досталось ей другим путём — через чат, через «отец Влада выехал». Обе правды были настоящие и не помещались вместе, как два ключа в одну скважину.

— Ты бы хотела, чтобы я тебя взял? — спросил он.

— Да.

— Даже если бы это был не он?

— Особенно если бы это был не он, — сказала Инга. — Тогда бы я хотя бы знала, что мы видели это вдвоём.

Филипп снял наконец куртку. Повесил на спинку стула. Посидел.

— Ладно, — сказал он. — В следующий раз.

Это было не обещание. Это было признание, что следующий раз будет. Она это поняла, и он это понял, и они оба посидели с этим знанием, как сидят с горячей кружкой, которую нельзя ни выпить, ни поставить.

Потом он пошёл в душ, а она — в спальню. Легла, не раздеваясь, на свою сторону кровати. Через минуту в ноги ей прыгнула Кими. Инга закрыла глаза — на минуту, просто на минуту.

* * *

Когда она открыла их, было без двадцати двенадцать.

Солнце било в окно. В доме было тихо: Филипп уехал в автоцентр, она даже не слышала, как. На тумбочке лежала записка его почерком: «Поспи. Ф.» И телефон. На телефоне — три пропущенных и одно сообщение. От Майи. В 11:07.

«Мам, ты сегодня должна была смотреть со мной зал. Я сидела там час».

Глава 6. Гена, Витя и Толстый

Владик, банку с червями держи в тени и крышку не закрывай — задохнутся. Дед.

— Записка на банке

Червей Влад накопал три. И всем дал имена.

Копал он вчера вечером, за сараем, где у деда была компостная куча и где земля пахла так, будто в ней что-то варится. Дед дал ему лопатку — маленькую, садовую, с синей ручкой — и сказал: «Сколько накопаешь, столько и рыбы». Влад копал час. Земля была сухая, июль, червей в ней не было. Были корни, камешки, крышка от бутылки и один жук, который притворился мёртвым и сразу убежал, как только Влад отвернулся.

Потом дед вылил под кучу ведро воды, и через десять минут черви полезли сами. Влад взял трёх. Больше не стал: остальные были маленькие, а эти — нормальные, настоящие, длиной с его палец.

Первого он назвал Гена, потому что тот сразу начал извиваться, как Гена из второго подъезда, когда ему говорили, что пора домой. Второго — Витя, просто так. Третий был толстый, гораздо толще остальных, и медленный, и долго не хотел вылезать из Владовой ладони обратно в землю. Его Влад назвал Толстый. Это было не очень красиво, зато честно.

Он положил их в банку из-под огурцов, насыпал земли, полил из кружки и поставил на подоконник. Ночью проснулся, проверил. Все трое были на месте.

Утром на банке была записка.

Дед писал записки на всём. На холодильнике висела «Не открывать — дверца падает». На калитке — «Толкать, а не тянуть». На старом кресле в сенях, у которого отваливалась ножка, — «Не выбрасывать. Починю». Кресло стояло там, сколько Влад себя помнил, и дед его не чинил, и не выбрасывал. Влад однажды спросил почему. Дед сказал, что это кресло для разговоров, а для разговоров не обязательно сидеть.

На банке записка была приклеена синей изолентой: «Владик, банку с червями держи в тени и крышку не закрывай — задохнутся. Дед».

Крышки на банке и так не было. Влад её ещё вчера потерял. Но он всё равно посмотрел на записку очень серьёзно, как будто получил приказ.

Деда в доме не было.

Влад выбежал на крыльцо босиком. Первым делом — под горшок с геранью. Он делал это каждое утро, с первого дня, как приехал: наклонял горшок и смотрел, лежит ли ключ. Ключ лежал. Всё было на месте. Влад опустил горшок и побежал искать деда.

Дед был на берегу. Влад увидел его с крыльца: внизу, у воды, где стояла лодка, дед сидел на корточках и что-то делал с вёслами. Рядом лежала Мэри — рыжая, большая, с вислыми ушами и животом, который волочился по траве. Мэри была дедова собака. Она никого не слушалась, кроме деда, и деда тоже не очень.

— Деда! — закричал Влад. — Я иду!

Дед поднял руку, не оборачиваясь. Это значило: иди. И штаны надень.

Штаны Влад надел. Ещё он надел дедову кепку, которая висела на гвозде у двери и съезжала ему на нос, и взял со стола кусок хлеба с маслом, который дед оставил под перевёрнутой тарелкой. На тарелке, конечно, тоже была записка: «Съесть». Влад съел по дороге, половину отдав Мэри, которая встретила его на полпути и сделала вид, что пришла случайно.

* * *

Лодка была деревянная, тяжёлая, крашенная в зелёный цвет, который давно облез и местами был уже не зелёный, а цвет лодки. Дед говорил, что эта лодка старше Владовой мамы. Влад не верил, потому что мама была очень старая — ей было тридцать один.

Дед посадил его на корму, на дощечку, дал в руки банку и сказал:

— Держи. Ты — завхоз.

— Кто?

— Завхоз. Отвечаешь за червей. Без тебя ничего не будет.

Влад прижал банку к животу. Но сначала дед дал ему жестяную банку из-под тушёнки и велел вычерпать воду со дна: за ночь лодка набирала, сколько ни смоли. Влад черпал минут пять, сосредоточенно, высунув язык, выплёскивая за борт по полбанки, а потом подсчитал, что вычерпал больше, чем было, и спросил, откуда берётся остальное. Дед сказал: «Из Волги. Она к нам в гости ходит». Влад решил, что это хорошо, когда к тебе в гости ходит река, и черпать перестал. Мэри осталась на берегу. Она никогда не плавала в лодке: однажды, ещё щенком, упала из неё в воду и с тех пор считала лодки предательством. Она легла на песок, положила морду на лапы и смотрела им вслед с таким видом, будто они уплывают навсегда.

Дед грёб медленно. Вёсла скрипели в уключинах, вода под ними завивалась маленькими воронками. Утро было тихое, Волга широкая, как море, только коричневая и с другим берегом, который был виден, но был очень далеко. Над водой стоял туман — не сплошной, а клочками, как будто кто-то развесил сушиться вату.

— Дед, а можно я погребу?

— Можно.

Дед отпустил одно весло. Влад схватил его двумя руками, потянул. Весло оказалось тяжёлое, как бревно. Оно вывернулось у него из рук, плашмя шлёпнуло по воде и обдало их обоих брызгами. Лодка закрутилась на месте.

Дед вытер лицо рукавом.

— Хорошо, — сказал он. — Для первого раза хорошо.

— Это плохо было.

— Это было хорошо для первого раза. Для второго будет плохо. Подрастёшь — научу.

Он забрал весло и положил его поперёк бортов, а не на дно. Влад спросил почему. Дед сказал: если весло бросить на дно, оно обидится и в следующий раз уплывёт. Влад не поверил. Но с тех пор всегда клал поперёк.

Они встали у камышей, где, по словам деда, жил лещ размером с Мэри. Дед размотал удочку — старую, бамбуковую, с поплавком из гусиного пера, — открыл коробочку с крючками и посмотрел на Влада.

— Ну. Давай первого.

Влад посмотрел в банку. Гена извивался. Витя лежал спокойно. Толстый зарылся в землю наполовину и, кажется, спал.

— Давай Витю, — сказал Влад. — Он всё равно ничего не делает.

Дед взял Витю двумя пальцами. Витя сразу начал делать — извиваться так, что Гена бы позавидовал. Дед поднёс его к крючку.

И тут Влад понял, что сейчас будет.

Он знал, конечно. Он знал с самого начала, что червей копают для рыбалки, что рыба ест червей, что для этого их и надевают на крючок. Он видел, как это делают другие. Но вчера Витя был просто червяк, а сегодня у него было имя. А с именем всё было по-другому.

— Деда!

Дед остановился.

— Что?

— Не надо Витю.

Дед посмотрел на него. Потом на Витю, который висел у него в пальцах. Потом снова на Влада. Лицо у деда было обычное, он даже не улыбнулся.

— А кого надо?

Влад посмотрел в банку. Гена. Толстый.

— Никого не надо, — сказал он и почувствовал, что сейчас заплачет, а плакать было стыдно, потому что ему было восемь лет, и он был завхоз.

Дед молча положил Витю обратно в банку. Положил аккуратно, сверху на землю, и Витя тут же уполз вглубь, к Толстому.

Потом дед сделал вот что. Он встал в лодке во весь рост — лодка качнулась, Влад вцепился в борт, — посмотрел на воду, на камыши, приложил руку козырьком ко лбу и сказал очень громко:

— Всё! Распугали!

— Кого?

— Рыбу. Лещ ушёл. Ты видел — пузыри пошли? Это он ушёл. Обиделся. — Дед сел обратно и начал сматывать удочку. — Ты слишком громко кричал «деда». Рыба этого не любит. Теперь до обеда клевать не будет. Можно домой.

Влад смотрел на воду. Никаких пузырей там не было. Вода была гладкая, как стекло, и в ней отражались камыши и облака.

— А после обеда? — спросил он.

— А после обеда жарко, — сказал дед. — После обеда рыба спит.

Как раз в этот момент у камышей что-то громко плеснуло. По воде пошли круги — большие, настоящие. Влад подскочил.

— Деда! Вон! Лещ!

Дед посмотрел на круги, не переставая сматывать леску.

— Это не лещ, — сказал он. — Это жена его. Пошла за ним, ругаться, что он без завтрака ушёл.

Влад засмеялся так, что чуть не уронил банку. Дед и тут не улыбнулся, только сказал: «Банку держи, завхоз», — но Влад видел, как у него под усами что-то шевельнулось.

Он взялся за вёсла. Влад сидел на корме с банкой на коленях и смотрел, как дед гребёт. Дед смотрел куда-то поверх его головы, на берег, и грёб так же медленно, как утром, — будто они не возвращались без рыбы, а просто плыли туда, куда собирались.

На полпути Влад сказал:

— Деда, а ты нарочно.

— Что нарочно?

— Распугал.

— Это ты распугал. Ты кричал.

— А ты встал.

Дед помолчал. Потом сказал:

— Я тоже кричал. В детстве. Только у меня был не Витя, а Борька.

— Какой Борька?

— Червяк. Мой отец мне тоже говорил, что рыбу распугали.

Влад подумал.

— А Борьку отпустили?

— Отпустили.

— А он вернулся?

Дед перестал грести. Посмотрел на Влада. Потом снова начал.

— Не знаю, — сказал он. — Может, и вернулся. Я не проверял. Они же все одинаковые.

На берегу их ждала Мэри. Она вскочила, бросилась к воде, остановилась у самой кромки — дальше не пошла — и начала лаять так, будто они вернулись с войны.

Дед вытащил лодку на песок, перевернул вёсла, а потом полез в карман куртки, висевшей на коряге, и достал свёрток в газете. В газете была вобла — сухая, золотистая, с глазом.

— Держи, — сказал он. — Это от леща.

— Как от леща?

— Он, когда уходил, просил передать. Чтобы ты не обижался.

Влад взял воблу двумя руками. Он знал, что вобла из магазина у остановки, что она продаётся там связками и что дед, наверное, купил её ещё вчера. Но он решил, что это от леща. Так было лучше.

* * *

После обеда, когда рыба спала и дед тоже спал, в кресле на веранде, накрыв лицо газетой «Волгоградская правда», Влад отнёс банку за сарай. Он выкопал ямку в той же самой куче, где вчера накопал червей, и аккуратно вытряхнул туда землю вместе со всеми тремя.

Гена сразу уполз. Витя — тоже, но медленнее. Толстый лежал на земле и не двигался, и Влад испугался, что он умер. Потом Толстый чуть пошевелился и начал медленно, медленно закапываться. Влад сидел на корточках и ждал, пока он не скроется совсем. Это заняло очень долго, может быть, целую минуту.

Потом он засыпал ямку, разровнял ладонью и положил сверху камешек, чтобы помнить место.

Через полчаса он вернулся проверить. И увидел Мэри.

Мэри стояла задом к нему, передними лапами в куче, и рыла. Земля летела во все стороны, камешек валялся в траве. Мэри никогда в жизни ничего не рыла, она была слишком толстая и слишком гордая, но тут, видимо, учуяла что-то, чего не мог учуять человек, и рыла с таким азартом, будто искала там сахарную кость.

— Мэри! Нельзя! Фу!

Мэри не обернулась. Мэри никого не слушалась.

Влад схватил её за ошейник обеими руками и потянул. Мэри весила больше него. Она упёрлась лапами, продолжая рыть, и Влад тащил её, пятками скользя по траве, и кричал «фу», и «нельзя», и «это не твоё», и «там Толстый», — а Мэри рыла. Наконец он догадался: сбегал на крыльцо, принёс дедову тапку и бросил её подальше. Мэри посмотрела на тапку, на кучу, снова на тапку — и пошла за тапкой с видом собаки, которая и не собиралась ничего рыть.