Ждать нельзя проститься

Потом глушил мотор. Радио замолкало вместе с ним, на полуслове. Каждый раз на полуслове.

Кими встречала его в прихожей уже одетая — в смысле, с поводком в зубах. Поводок она носила сама, как носят портфель. Утренняя прогулка была её законом, и с декабря закон перешёл от Влада к Филиппу без всякого нотариуса. Первую неделю она гулять с ним отказывалась: садилась у калитки и смотрела на дорогу. Потом согласилась — на её условиях. Условия были такие: до угла, обнюхать столб, облаять кота Кравченко, назад.

У столба их каждое утро встречала Кравченко-старшая — в халате, с ведром для курей и с одним и тем же вопросом:

— Ну как там? Ничего?

— Ничего, — отвечал Филипп.

— Ну, ничего — это тоже хорошо. Значит, не плохое.

Филипп кивал. Он давно понял, что на этот вопрос существует только один правильный ответ, и этот ответ должен быть коротким, иначе Кравченко-старшая начнёт рассказывать про свою сестру из Крымска, у которой кум через полгода нашёлся в Ростове. Кум нашёлся пьяным. Филипп слышал эту историю четыре раза и каждый раз не знал, куда деть лицо.

Сегодня в прихожей она стояла не с поводком, а с тапкой. С Владовой, левой.

— Положи, — сказал Филипп.

Кими не положила.

— Это не твоё.

Кими посмотрела на него так, будто это как раз её, а он здесь человек временный. Филипп вздохнул, забрал тапку, отнёс в комнату сына и поставил к правой, носками к кровати, как стояли. Когда вернулся, Кими уже держала в зубах поводок. С тапкой она, видимо, просто проверяла, на месте ли он.

На кухне, на холодильнике, стоял контейнер. Синий, с защёлками. Инга собирала его каждый вечер, хотя никто её не просил: гречка, котлета, огурец, кусок хлеба. Сверху на крышке был приклеен квадратный жёлтый листок. Почерк Инги, ровный, лекторский:

«Филипп, ты опять без обеда? И.»

Вчера контейнер вернулся нетронутым. Позавчера тоже. Филипп посмотрел на листок, отлепил, сунул в карман куртки. Контейнер взял.

* * *

Весенняя переобувка в автоцентре начиналась без объявления, как погода. Ещё в понедельник мастера сидели в курилке и обсуждали футбол, а во вторник в семь сорок у ворот уже стояли одиннадцать машин, и у каждой в багажнике лежали колёса.

Очередь на шиномонтаж была отдельным государством. У неё была своя конституция: живая очередь главнее записи, потому что запись — это бумажка, а очередь — это люди. Своё правительство: дед на синей «десятке», который приезжал в шесть тридцать с термосом и считал себя президентом. Свои пограничные споры: кто уехал за кофе и вернулся, тот ещё в очереди или уже эмигрант. Девочка-администратор Оля пыталась жить по записи. Государство считало Олю иностранным агентом.

— Филипп Георгиевич, — Оля стояла в дверях кабинета с журналом, — там опять. Мужчина на «Тигуане» записан на девять, а дед говорит, что он за ним не стоял.

— Дед с утра?

— С шести тридцати.

— Тогда дед прав.

— Но запись…

— Оля, — сказал Филипп, — дед с термосом приезжает в шесть тридцать восемь лет подряд. Он видел, как я этот бокс строил. Запусти «Тигуан» во второй бокс, Саша его возьмёт, а деду скажи, что я лично распорядился. Он любит, когда лично.

Оля ушла. Через минуту в окно Филипп увидел, как дед, услышав «лично», снял кепку и прижал к груди. Государство было спасено.

На работе Филипп знал, что делать. Это было главное, что у него осталось с декабря. Если машина не заводится, значит, есть причина, и причина найдётся. Если колесо бьёт, его можно отбалансировать. Если мастер накосячил, мастер переделает. Здесь всё имело объяснение. Он мог стоять у подъёмника, слушать, как пневмогайковёрт выкручивает гайки — длинная очередь, короткая, длинная, — и чувствовать, что мир устроен понятно.

В половине одиннадцатого в боксе у электриков он столкнулся с Русланом.

Руслан лежал под капотом чьей-то «Весты» с тестером и, увидев Филиппа, выпрямился так резко, что стукнулся затылком о капот.

— Здрасьте, Филипп Георгиевич.

— Здорово. Что там?

— Генератор. Щётки. Ничего страшного.

— Ну и хорошо.

Руслан кивнул. Посмотрел на Филиппа — секунду, не больше, — и отвёл глаза на тестер, как будто в тестере вдруг стало что-то интересное. Он делал так каждый день. Здоровался, отвечал, смотрел ровно секунду и отводил глаза. С декабря. Раньше Руслан был у Ставриди в доме своим: приходил с Владом, ел за двоих, спорил с Ингой про сериалы, однажды уснул на диване, и Кими улеглась ему на живот. С декабря он не зашёл ни разу.

Филипп не спрашивал почему. Решил, что парню просто тяжело. Людям тяжело — каждому по-своему, и у каждого своё право не приходить.

— Щётки нормальные поставь, — сказал Филипп. — Не китайские.

— Нормальные, — сказал Руслан тестеру.

Филипп уже повернулся уходить и вдруг остановился.

— Руслан. В субботу Инга плов делает. Приходи.

Руслан выпрямился ещё раз — осторожнее, помня про капот.

— В субботу не могу, Филипп Георгиевич. Я у матери. Забор.

— В воскресенье тогда.

— В воскресенье… — Руслан посмотрел на тестер, на «Весту», на свои руки. — Посмотрим. Спасибо.

«Посмотрим» в автоцентре означало «нет». Филипп знал это лучше всех: он сам так отвечал поставщикам. Он кивнул и вышел из бокса. Почему парень не приходит, он по-прежнему не спрашивал. Но впервые подумал, что дело, может быть, не только в том, что тяжело.

* * *

В двенадцать сорок Оля заглянула снова.

— Филипп Георгиевич, обедать будете? Мы пиццу заказываем.

— Нет, Оль. Мне по делу надо.

— Опять? — Из-за Олиной спины высунулся Саша-шиномонтажник, в перчатках, с балансировочным грузиком за ухом, как карандаш. — Филипп Георгиевич, вы так похудеете, и нас кто-нибудь купит. Люди уважают толстого хозяина.

— Работай, Саша.

— Я работаю. Я за вас переживаю. Мы с пеперони берём, одну вам оставить?

— Не оставляй.

— Оставлю, — сказал Саша и исчез.

Вечером на столе в кабинете будет лежать кусок пиццы, завёрнутый в салфетку, холодный. Филипп знал это заранее. Саша оставлял его каждый день и каждый вечер сам же съедал, когда приходил сдавать ключи от бокса.

По делу ему надо было каждый день, в двенадцать сорок. Оля это знала. Мастера тоже. Никто не спрашивал, по какому. В автоцентре вообще мало спрашивали: здесь было принято, что если человек едет по делу, значит, у человека дело.

Он сел в «Камри», бросил контейнер на пассажирское сиденье и поехал. Мимо шаурмы у рынка, где раньше брал обед. Мимо пекарни, где Инга покупала хлеб, когда перестала печь сама. Направо, через переезд, к церкви.

Церковь была небольшая, белая, с зелёным куполом. Филипп ходил в неё раньше два раза в год: на Пасху, освящать куличи, потому что Инга пекла, и на Крещение, за водой, потому что Нелли Эдуардовна велела. Он не знал ни одной молитвы целиком. «Отче наш» помнил до «хлеб наш насущный», дальше путался. Крестился он правильно — справа налево, — но всякий раз проверял себя, как проверяют, закрыл ли машину.

В будний день в обед здесь почти никого не было. Женщина в платке протирала подсвечник. Старик сидел на лавке у стены и, кажется, спал. Пахло воском и чем-то сладким, вроде сухих яблок.

У свечного ящика сидела свечница — полная, в очках на цепочке. Филипп ходил сюда три месяца, а имени её так и не узнал. Она его, кажется, знала. В первый раз, в декабре, она посмотрела на него, когда он купил свечу, чуть дольше, чем надо, и он понял: читала. В Темрюке все читали. Ориентировка висела на остановке у рынка, на двери магазина, в группе города, где под ней писали «держитесь» и «найдётся, вот увидите» люди, которых Филипп никогда не видел.

Он взял свечу, положил деньги на блюдце. Потом взял со стопки бланк записки.

Бланк был напечатан на дешёвой бумаге, с крестиком сверху и словами «О здравии». Под ними — пустые строчки. Филипп достал свою ручку, синюю, автоцентровскую, с логотипом на боку, и написал, стараясь, чтобы было ровно:

«Владислава».

Одно имя. Больше он никого не вписывал. Свечница как-то сказала ему, что можно и родных, и себя, и жену — места много. Он кивнул и вписал одно имя. Места оставалось много.

Он сложил записку пополам. Свечница подняла глаза.

— Подаёте?

— Сейчас, — сказал Филипп. — Свечку поставлю.

Он отошёл к подсвечнику у иконы, где ставил всегда. Он не знал, чья это икона. Он выбрал её в первый день, потому что подсвечник перед ней стоял ровно, а соседний был погнут, и Филиппа это раздражало. Он зажёг свою свечу от чужой, поставил её. Свеча сначала наклонилась, и он, не думая, поправил её пальцами, как поправил бы зеркало на чужой машине. Женщина с тряпкой посмотрела на него. Он убрал руку.

Потом он стоял. Не молился — просто стоял. Он не знал, что говорить и кому. Слова, которые приходили в голову, были неправильные, рабочие: «найди», «верни», «сделай что-нибудь». Так он говорил с мастерами. Он стоял и ни о чём не просил, а только держал в кармане сложенную записку и думал о том, как в шесть утра двое ведущих спорили про пельмени.

Минут через десять он вышел. Свечница посмотрела ему вслед. Ничего не сказала.

На крыльце в кармане завибрировал телефон.

Номер был незнакомый. Филипп остановился на ступеньке, как останавливаются на скользком. С декабря каждый незнакомый номер был не номером, а дверью: за ней мог быть кто угодно. Следователь с нового телефона. Волонтёр из другого города. Кто-то, кто видел. Он снял трубку только на четвёртом гудке, потому что первые три стоял и смотрел на экран.

— Филипп Георгиевич? — бодро спросил женский голос. — Вам одобрен кредит на льготных условиях…

Он сбросил. Постоял. Сердце колотилось, как после подъёма на пятый этаж. Ему было пятьдесят пять лет, у него был автоцентр на двенадцать человек и восемь боксов, и его каждый день до полусмерти пугали банки.

Он внёс номер в чёрный список. Список был длинный. Он вёл его аккуратнее, чем журнал цеха.

Записка осталась в кармане куртки.

В машине он открыл контейнер, посмотрел на гречку и котлету и закрыл. Есть не хотелось. Он вообще не хотел есть днём, с декабря. Инга думала, что он на работе забывает. Он не забывал. Он приезжал сюда.

* * *

Вечером он заехал к Ринату.

Гараж у Рината был за домом, кирпичный, тёплый, с печкой-буржуйкой, которую Ринат сварил сам и очень ею гордился. Внутри стояла его старая «Волга» — Ринат чинил её одиннадцатый год и, кажется, не собирался заканчивать, потому что тогда пришлось бы признать, что ездить на ней всё равно не на чем. Гульнара называла «Волгу» его второй женой. Ринат не спорил.

— Садись, — сказал Ринат и подвинул Филиппу табуретку. — Чай будешь?

— Буду.

Ринат налил из термоса, крепкий, с чабрецом. Сам сел на перевёрнутое ведро. Они дружили с девяти лет, с того дня, когда Ринат в школьном дворе отнял у Филиппа велосипед, а через десять минут вернул, потому что не смог его завести, — велосипед был со сломанной цепью. С тех пор Ринат считал, что Филипп ему должен. В чём, не уточнял.

Они долго молчали. С Ринатом можно было молчать, это было удобно.

— Звонили? — спросил Ринат.

— Звонил. Без изменений.

— Волонтёры?

— Говорят, весной водолазы. Когда погода даст.

Ринат кивнул и ничего не сказал про водолазов. Посмотрел в пол, пошевелил губами, будто что-то считал. Филипп подумал, что он считает деньги на запчасти. Ринат всегда так шевелил губами, когда считал.

— Гульнара говорила, ты на Новый год к Тимуру ездил, — сказал Филипп. — На кладбище.

— Ездил. Лейсан каждую пятницу ходит. Я с ней по очереди, когда могу.

Филипп кивнул. Он хотел сказать что-нибудь про Тимура — что тот был хороший парень, что Влад нёс гроб и потом неделю не разговаривал, — но всё это Ринат знал лучше него. У Лейсан был адрес, куда ходить по пятницам. Филипп не знал, завидует он этому или боится, и решил не думать.

— Ты опять туда ходишь, — сказал Ринат. Не спросил.

— Куда?

— Филипп. Я же тебя видел в обед. Ты мимо моего склада ездишь. Каждый день в одно время. Как на смену.

Филипп отпил чаю. Чай был горячий, обжёг язык, и он был этому рад: можно было не отвечать сразу.

— Хожу, — сказал он.

— Помогает?

— Не знаю.

Ринат подбросил в печку полено. Посмотрел на огонь.

— Твой Бог тебе хоть отвечает? Мой хоть по пятницам.

— Твой по пятницам отвечает?

— Мой по пятницам хотя бы слушает. Там народу много, громко. Есть шанс, что услышит. — Ринат помолчал. — А у тебя там тихо, наверно. Тоже неплохо. Если тихо, тоже услышит.

Филипп засмеялся. Неожиданно для себя, коротко, с кашлем. Ринат тоже усмехнулся.

— Инга знает? — спросил Ринат.

— Нет.

— Почему?

Филипп долго не отвечал. Он не знал почему. То есть знал, но не словами. Если сказать Инге, что он каждый день ходит в церковь, она спросит, о чём он там просит. А он не просит. Он стоит. Инга этого не поймёт. Инга верит в документы, в звонки, в тетрадь с четырьмя столбцами. В тетради нет столбца для того, чтобы стоять.

— Не знаю, — сказал он.

— Скажи ей.

— Зачем?

— Затем, что она тоже, наверно, куда-то ходит. И тоже не говорит. — Ринат вытер руки о тряпку. — Так вы и будете ходить по разным местам, каждый со своим. Я тридцать лет женат, Филипп. Я знаю, как это начинается.

Филипп допил чай. Встал.

— Спасибо за чай.

— Скажешь?

— Посмотрим.

Ринат кивнул, как кивают на «посмотрим», то есть не поверил. Проводил его до ворот. И когда Филипп уже сел в машину, Ринат постоял ещё, глядя ему вслед, и снова что-то сказал губами — без звука, быстро. Филипп увидел это в зеркале и решил, что Ринат ругается на замок ворот, который заедал всю зиму.

* * *

Дома горел свет на кухне.

Он вошёл, снял ботинки. Кими выбежала навстречу, обнюхала его ноги, пахнущие гаражом и чабрецом, чихнула и ушла обратно, не одобрив. Филипп повесил куртку на крючок, взял контейнер и пошёл на кухню — убрать его в холодильник раньше, чем Инга увидит, что он полный.

Инга сидела за столом. Перед ней лежала его вторая куртка — рабочая, зимняя, которую он носил до конца февраля, пока не потеплело. Видимо, она собралась её стирать. Она всегда проверяла карманы перед стиркой: в девяносто восьмом году Филипп постирал в кармане зарплату, и Инга это запомнила навсегда.

На столе рядом с курткой лежали записки.

Много. Она разложила их ровными рядами, по десять, как раскладывала студенческие работы перед проверкой. Сложенные пополам, некоторые смятые, некоторые почти целые. На каждой сверху был крестик и слова «О здравии». И на каждой — одно имя, его почерком, синей автоцентровской ручкой.

«Владислава». «Владислава». «Владислава».

Филипп стоял с контейнером в руках.

— Семьдесят девять, — сказала Инга. Она не подняла головы. — Я посчитала.

Он молчал.

— С декабря. Каждый день.

Он молчал.

Инга взяла одну записку, развернула. Посмотрела на неё. Потом подняла глаза — не на него, на контейнер в его руках. Полный, с защёлками. Посмотрела на контейнер долго, будто читала.

— Ты их не отдаёшь, — сказала она.

Это был не вопрос. Филипп поставил контейнер на стол, рядом с записками. Зимой он складывал их во внутренний карман рабочей куртки, весной перешёл на другую — и начал складывать туда. Мартовские, вместе с сегодняшней, лежали в кармане другой куртки, на крючке в прихожей. Он это знал. Инга — ещё нет.

Глава 3. Оттенок не совпадает

К Владу. Только к Владу!!! (клиент настаивает)

— Журнал цеха

Клиент приехал на синей «Шкоде» и с претензией:

— Мне к Владу. Он мне в прошлый раз так сделал, что жена думала, я новую купил.

Оля за стойкой посмотрела на Филиппа. Филипп посмотрел на «Шкоду». Синий металлик, левая передняя дверь вмята и ободрана — классика, столбик на парковке у «Магнита». Крыло рядом было идеальное. Крыло Филипп помнил: прошлой осенью, сентябрь, клиент въехал в отбойник на трассе. Красил Влад.

— Влада нет, — сказал Филипп. — Сделаем.

— А кто сделает?

— Игорь. Маляр.

— Игорь мне в позапрошлом году бампер красил, — сказал клиент. — Бампер до сих пор другого цвета. Я жене говорю — это свет такой. Она говорит — это Игорь такой.

Филипп не стал спорить. Про бампер клиент был прав.

— Ладно, — сказал клиент. — Только чтобы как в тот раз.

— Как в тот раз не будет, — сказал Филипп. — Будет как получится. И быстро не обещаю: цвет подбирать — это несколько дней. Если не попадём — перекрасим.

Клиент подумал и решил, что это честнее, чем он ожидал. Оставил ключи.

Уже в дверях он обернулся.

— А Влад когда будет?

Оля опустила глаза в журнал. Клиент был не местный, из Старотитаровской, ориентировок на их остановках, видимо, не висело. Или висело, а он не смотрел: люди смотрят на остановках расписание, а не лица.

— Пока не будет, — сказал Филипп.

— В отпуске, что ли?

— Нет.

Клиент подождал продолжения. Продолжения не было. Он пожал плечами — в отпуске так в отпуске, — и ушёл к остановке. Оля записала в журнал: «Шкода, дверь л/п, синий мет.». Подумала и приписала сбоку, мелко, как пишут для себя: «К Владу».

Утром он полез в кухонный ящик за батарейками для пульта от ворот цеха и увидел записки. Инга сложила их стопкой и перетянула резинкой — жёлтой, от пачки квитанций. Филипп взял батарейки и закрыл ящик. За завтраком они говорили о том, что кончилось молоко и что Нелли Эдуардовна опять звонила и просила привезти ей рассаду, хотя сажать её было некуда. Инга сказала, что он мог бы и сам съездить в магазин хоть раз в неделю. Он сказал, что съездит. Она сказала, что он так говорит каждую неделю. Про ящик не сказал никто.

* * *

Цвет — это не краска. Влад говорил это так часто, что Филипп однажды попросил написать на стене, чтобы не повторять. Влад написал. Маркером, на двери подсобки, кривыми буквами: «ЦВЕТ — ЭТО НЕ КРАСКА». Ниже кто-то из мастеров приписал: «А ЧТО?» Ответа там так никто и не написал.

Код краски был на табличке в проёме двери — три буквы и цифра. По коду компьютер в смесительной выдавал формулу: сколько граммов какой базы, сколько связующего, сколько алюминиевого пигмента, чтобы был металлик. Игорь взвешивал всё на электронных весах, капля к капле, до десятой доли грамма. Делал выкрас — брызгал краску на картонную карточку, сушил под лампой, прикладывал к машине.

К обеду он прикладывал уже четвёртую.

— Ну смотрите, Филипп Георгиевич, — Игорь держал карточку у крыла. — По коду же. Всё по коду.

Филипп смотрел. Под лампой в цеху карточка и крыло были одного цвета. Он выкатил «Шкоду» на улицу, на солнце. На солнце карточка была синяя. Крыло тоже было синее. Но это были два разных синих, как два разных человека в одинаковых куртках.

— Зеленит, — сказал Филипп.

— Где зеленит?

— Вот тут, под углом. Отойди. Вот отсюда.

Игорь отошёл, присел, посмотрел сбоку. Металлик на крыле переливался одним цветом, на карточке — другим, чуть холоднее, с серым. Игорь посмотрел ещё и признал, что, может, и зеленит. Но это не он, это машина. Машины выгорают. Завод красит партиями. У одной «Шкоды» синий такой, у другой немножко другой. Это все знают.

Это действительно все знали. Поэтому любой маляр умел подобрать краску по коду, а к Владу записывались за месяц.

Влад формул не любил. Он брал формулу как начало разговора, а не как ответ. Выкатывал машину на свет, смотрел — долго, иногда минут десять, клиенты нервничали. Потом уходил в смесительную, капал в банку из трёх-четырёх разных пигментов — по капле, по полкапли, — мешал, брызгал, приносил, смотрел, уходил опять. Иногда три раза. Иногда семь. Когда попадал, он ничего не говорил. Просто переставал ходить.

Всё, что он туда капал сверх формулы, Влад записывал в блокнот. Маленький, в чёрной обложке, с резинкой. Блокнот лежал у него в нагрудном кармане комбинезона, и никому из мастеров даже в голову не приходило попросить посмотреть. Это было как попросить посмотреть чужой телефон. Даже цвет «Нивы» Влад смешал сам, свой, без всякого кода. Если «Ниву» поцарапают, подобрать будет не по чему.

Комбинезон висел в подсобке на крючке. Филипп проверил его в январе. Карманы были пустые.

— Давайте я ещё раз попробую, — сказал Игорь. — Синего добавлю.

— Не синего, — сказал Филипп. — Что-то другое.

— А что?

Филипп не знал.

После обеда он сделал то, чего не делал с января: обошёл цех и спросил про блокнот.

Петрович, кузовщик, который работал с Филиппом ещё в гаражах девяностых, когда никакого автоцентра не было, снял очки и долго протирал их краем футболки.

— Чёрненький такой? С резинкой? Он его в карман клал. Всегда. Даже когда в туалет шёл — в карман. Я ему говорил: ты его ещё в камеру с собой возьми, на нём краска будет. Он говорил: она и так там есть.

— В подсобке смотрел?

— Смотрел. Ещё в декабре. Там нет.

Саша-шиномонтажник не знал, о каком блокноте речь, и честно предложил посмотреть в Олином столе, потому что там можно найти всё. Оля в своём столе посмотрела и нашла: две чужие флешки, ключ от неизвестной машины и шоколадку, которую, как она призналась, прятала от Саши.

Руслан сидел в электрическом боксе над разобранной фарой. Когда Филипп спросил, он не поднял головы.

— С собой, наверное, взял, — сказал он фаре. — Он же туда… ну. Туда поехал.

Филипп подождал, не скажет ли он ещё что-нибудь. Руслан взял отвёртку, положил, взял другую. Уши у него были красные, как у Эрика за субботним столом, — Филипп отметил это мимоходом и не понял, к чему.

— Ладно, — сказал Филипп. — Работай.

* * *

В половине второго, когда Филипп вернулся — он не обедал, Оля уже не спрашивала, — в кабинете его ждал человек в кашемировом пальто.

Человек сидел на стуле для клиентов так, будто стул был ему мал, — и стулу, и кабинету, и всему Темрюку. Представился: Аркадий, из Краснодара, коллекционер, восстанавливает и покупает немецкую классику девяностых. У него в телефоне была фотография.

Фотография была Владова. Филипп узнал её сразу: прошлая весна, апрель, «Ауди сотка» стоит на площадке перед автоцентром, только что из покраски. Вишнёвый металлик, хром, новые уплотнители. Влад выложил это фото в интернет с подписью, которую Филипп тогда не понял: «Восемь лет. Два человека. Ни одной ссоры о главном». Под фотографией было четыреста лайков и один комментарий от Аркадия.

— Я ему писал прошлым летом, — сказал Аркадий. — Он ответил, что не продаётся. Я подумал — может, сейчас…

Он не договорил. Наверное, тоже читал ориентировку. В Темрюке её читали все, а в Краснодаре, видимо, тоже кое-кто.

— Не продаётся, — сказал Филипп.

— Я понимаю. Я просто хотел сказать — я дам хорошую цену. Очень хорошую. И я её не испорчу, у меня своя мастерская, я…

— Не продаётся.

— Можно хотя бы посмотреть на неё? Вживую. Я ради этого ехал.

— Она дома, в гараже. Под чехлом.

— Под чехлом, — повторил Аркадий так, будто ему сказали, что картину в музее повесили лицом к стене. — На ней кто-нибудь ездит?

— Нет.

Аркадий хотел что-то сказать про то, что машины портятся, когда на них не ездят, — Филипп видел, как эта фраза поднялась у него к горлу, — и не сказал. Это Филипп ему засчитал.

Аркадий кивнул. Положил на стол визитку — плотную, с тиснением. Филипп не взял её в руки. Аркадий встал, застегнул пальто, у двери остановился.

— Ваш сын очень хорошо её покрасил, — сказал он. — Я такой работы на юге не видел. Я не льщу. Я в этом разбираюсь.

Он ушёл. Визитка осталась на столе. Филипп смотрел на неё минут пять, потом убрал в ящик, лицом вниз, под пачку накладных.

Восемь лет они делали эту машину. Купили её в шестнадцатом году за копейки, у деда в Тамани, у которого она стояла в курятнике. Влад только что пришёл из армии. Куры на ней сидели, как на насесте. Первые два года Филипп делал её один, а Влад приходил, смотрел и говорил, что всё неправильно. Потом начал делать сам. Потом они начали делать вместе, и это было хуже, потому что вместе они ругались из-за всего: из-за подвески, из-за салона, из-за того, какой шуруп куда. Ни одной ссоры о главном. Филипп перечитал эту подпись уже после декабря и впервые подумал, что Влад тогда имел в виду.

Цвет для «Ауди» Влад тоже выбирал сам. Филипп хотел заводской, родной, серый, — как было, когда её привезли из Германии в девяносто первом, если верить деду из Тамани. Влад сказал, что серый — это цвет, который выбирают люди, когда боятся выбрать. Филипп сказал, что ему пятьдесят лет и он ничего не боится. Влад сказал: «Вот и выбери вишнёвый». Они не разговаривали неделю. Через неделю Филипп пришёл в гараж и увидел, что левое крыло уже вишнёвое, пробное, и что при закатном свете оно горит, как головешка в мангале. Он постоял, посмотрел и сказал: «Ладно. Только хром не трогай». Хром Влад, конечно, тоже потрогал.