Ждать нельзя проститься

Влад упал на колени перед кучей. Земля была разворочена. Никаких червей видно не было — ни Гены, ни Вити, ни Толстого. Он долго разгребал руками, осторожно, по горсточке. Не нашёл. Значит, успели уйти глубоко. Значит, Мэри их не достала. Он решил, что так и есть, потому что по-другому решать не хотелось.

Он снова разровнял землю, нашёл камешек и положил на место. Сверху положил второй, побольше. На всякий случай.

Дед проснулся, снял с лица газету и увидел у крыльца свою тапку, обслюнявленную до каблука.

— Это что?

— Это я Толстого спасал, — сказал Влад.

Дед посмотрел на тапку, на Мэри, на Влада, у которого были чёрные по локоть руки, и ничего не спросил. Только сказал: «Руки вымой. С мылом. А то сам червяком станешь».

Банку он вымыл под краном и поставил обратно на подоконник. Записку с неё не снял. Дед сказал: «Банка теперь твоя». Влад сказал: «А черви?» Дед сказал: «А черви — свои собственные».

Вечером они сидели на крыльце. Дед курил бы, если бы не бросил, — он так и говорил: «Сейчас бы покурил, если бы не бросил». Вместо этого он щёлкал семечки и складывал шелуху в ладонь. Мэри лежала у его ног. Солнце садилось за Волгу, и вода из коричневой стала розовой, потом красной, потом серой.

— Деда, — спросил Влад, — а зачем ты ключ под горшок кладёшь?

— А куда его класть?

— В карман.

— В карман — это когда я дома. А когда меня нет, кто-нибудь придёт — а дверь заперта. Надо, чтобы было, где взять.

— А кто придёт?

Дед стряхнул шелуху за перила.

— Кто-нибудь из наших.

— А если ты дома?

— Если я дома, я открою.

— А бабушка придёт?

— Бабушка не придёт, — сказал дед спокойно, как говорят про погоду. — Бабушка на кладбище. Мы с тобой в субботу к ней сходим, цветы отнесём. Ты ей ромашек нарвёшь, она ромашки любила.

Влад кивнул. Про бабушку он знал. Он её не помнил. Ему только казалось, что помнит руки и запах — что-то вроде сдобы.

Влад подумал ещё. Это было логично. Он хотел спросить, кто такие «наши», — мама, папа, Майка, Тамара Павловна из соседнего дома, — но дед вдруг сказал сам, глядя на воду:

— Мой батя один раз пришёл, а никого нет. Деревни нет. Дома нет. Горшка тоже нет — ключ некуда положить. Он с войны пришёл, Владик. Его три года ждали, все думали — всё, а он пришёл. А ключа нет.

— И что он сделал?

— Поехал сюда. Построил дом. И горшок поставил.

Влад посмотрел на горшок с геранью. Он стоял на краю крыльца, обычный, коричневый, с отбитым краем. Герань в нём цвела красным.

— Этот?

— Этот уже другой. Тот разбился давно. Но место то же.

Мэри вздохнула во сне. Над Волгой зажглась первая звезда, а может, это был самолёт.

— Наши всегда возвращаются, Владик, — сказал дед. — Ты это запомни. А ключ пусть лежит.

Влад кивнул. Он не очень понял, но запомнил. На всякий случай.

Утром он первым делом наклонил горшок. Ключ лежал.

Потом сбегал за сарай. Оба камешка были на месте.

* * *

В мае двадцать пятого года Инга искала в гараже ящики для рассады. Нелли Эдуардовна позвонила утром и сказала, что помидоры переросли, перцы тоже, и что если Инга не привезёт ящики сегодня, то Нелли Эдуардовна понесёт рассаду в руках, через весь Темрюк, и пусть все видят.

Ящики стояли на верхней полке, за Филипповыми банками с гвоздями. Инга сняла один, второй. За вторым, у самой стены, в пыли, стояла стеклянная банка из-под огурцов.

На боку банки была синяя изолента. Под изолентой — пожелтевший листок, почерк отца: «Владик, банку с червями держи в тени…» Ниже, на обычном малярном скотче, другим почерком, крупными печатными буквами, как пишут в восемь лет: «ГЕНА. ВИТЯ. ТОЛСТЫЙ».

Она не знала, что банка здесь. Она не знала, что он её привёз. Наверное, тогда же, в две тысячи пятом, в конце августа, в рюкзаке, вместе с камешками и сушёной воблой, которую дед ему завернул в газету.

Она вспомнила то лето. Он позвонил ей от деда, вечером, со стационарного, — у деда был телефон с диском, — и рассказывал минут десять, захлёбываясь, про Толстого, который не хотел закапываться, и про деда, который встал в лодке, и про леща размером с Мэри, которого распугали. Он смеялся так, что у неё звенело в трубке. Она тогда сказала: «Владик, это же дедушкины деньги, давай короче». А он смеялся и не мог остановиться.

Она стояла в гараже с банкой в руках и смеялась тоже. Тихо, одна, в пыли, среди Филипповых гвоздей.

Впервые с декабря она вспомнила его не в тот день. Не на крыльце в декабре, не в «Ниве», не на ориентировке, где он щурился на солнце со всех остановок Темрюка. А восьмилетним, захлёбывающимся от смеха, с банкой, в которой никого не было.

Ящики для рассады она поставила в багажник и отвезла Нелли Эдуардовне, как обещала. Про банку ничего не сказала. Банку она не отнесла обратно на полку. Поставила на подоконник в кухне, где утреннее солнце. Подумала. Переставила в тень.

Глава 7. Тарелочка с зайцем

Шашлыки 1 мая, кто едет?

— Сообщение Майи в семейном чате. Ответов нет