Ярый. Моей будешь, детка

Я молчу. Потому что внутри уже не злость. Внутри тот холод, который приходит, когда ярость становится слишком разъедающей, чтобы быть шумной.

Невинность.

Школьную учительницу похищают, чтобы продать как эксклюзивный товар какому-то ублюдку с деньгами и отсутствием дна. Даже по меркам моего мира это перебор.

— Понял, — говорю я. — Спасибо за помощь.

— Ярый, — голос Вектора меняется едва заметно. — Если ты сейчас в это полезешь, будет конфликт с Сахарой. Он член Клуба. Ты помнишь правила.

Я усмехаюсь без улыбки.

— Был членом Клуба, — поправляю его. — Был. Он хотел меня подставить, может, не специально, скорее всего, надеялся, что прокатит, но... Сахару исключаем, я сообщу Коту, Скифу и Гризли. Думаю, никто против не будет.

Сбрасываю вызов.

Глава 5

Некоторое время просто сижу и смотрю на Кристину.

Она присела на краю дивана, дрожит, но держится. Ждёт, что я скажу. Ждёт приговора, правил, цены — чего угодно. Красивая. Измотанная. Нежная. И теперь я знаю ещё одну деталь, от которой внутри становится особенно мерзко.

Не из-за неё.

Из-за того, что мир в очередной раз доказывает: купить здесь хотят всё, включая то, что вообще не должно иметь цены.

Я поднимаюсь, иду к бару, наливаю ещё виски, выпиваю почти залпом. Обжигает горло, но не помогает.

Поворачиваюсь к ней.

— Значит так, Кристина Валеева. Учительница начальных классов. Двадцать пять лет. Сирота. Без вредных привычек. Всё верно?

Она вздрагивает и кивает.

Конечно, не ожидала. Большинство людей пугаются не силы. Силу они хотя бы видят. Их пугает скорость, с которой ты можешь разобрать их жизнь на факты.

— Ты вляпалась в очень большое дерьмо, Кристина, — говорю я. — И дело не только в Сахаре. Тот, кто тебя заказал, знал, кого берёт. Это не случайность. Не рынок. Не ошибка. Тебя выбрали целенаправленно. Понимаешь, что это значит?

Она медленно качает головой.

Губы дрожат, но глаза всё ещё держатся.

Хорошо.

— Это значит, что если я сейчас отпущу тебя домой, ты туда не дойдёшь. Тебя найдут. Люди Сахары. Люди заказчика. Неважно кто первый. Ты слишком много уже видела. Контейнер. Схему. Лица. Таких не отпускают.

Она молчит.

Смотрит мне в глаза внимательно, слишком внимательно для человека в её положении.

И вдруг спрашивает:

— А ты разве не такой же? Ты тоже из этого мира. Почему я должна тебе верить?

Я хмыкаю.

А она смелая.

Очень.

Сидит передо мной после всего, что с ней сделали, и не ноет, не торгуется, проверяет.

— Потому что, — говорю я медленно, — я не творю беспредел. И тех, кто на это способен, я вычёркиваю из жизни. Совсем.

Она смотрит на меня долго.

И в какой-то момент я вижу, как внутри у неё щёлкает. Не доверие — до него ещё далеко, но решение пока не сопротивляться.

Тоже неплохо.

— Что теперь со мной будет? — спрашивает она тихо.

— Пока — останешься под моей защитой. До тех пор, пока я не закрою вопрос с Сахарой и твоим покупателем. Дальше посмотрим.

— Здесь? В порту?

— Нет. Здесь тебя найдут. Поедешь ко мне.

Она вскидывает глаза.

— В квартиру, — уточняю я. — Недалеко. Там безопасно. Там ты будешь сидеть тихо, не высовываться и делать ровно то, что я скажу. Поняла?

Она кивает.

Потом, почти сразу:

— А школа? А дети?

Я смотрю на неё несколько секунд и снова чувствую то самое неприятное внутреннее покалывание, которое началось ещё у контейнера.

Она только что узнала, что её продали как лот. Узнала, что за ней могут прийти снова. Узнала, что теперь полностью зависит от мужчины, которого видит первый вечер в жизни.

И всё равно спрашивает про детей.

Не про себя. Про детей.

— Я решу вопрос со школой, — говорю я. — Предупрежу, что ты заболела. На экскурсию найдут замену. Твои дети без присмотра не останутся.

— Правда? — выдыхает она.

— Я никогда не вру. Это непрактично.

Она выдыхает. Плечи опускаются. Впервые за вечер она позволяет себе расслабиться. Всего на пару секунд — но я вижу, как уходит напряжение.

И в этот момент я ловлю себя на мысли, что мне нравится на неё смотреть. Не как на проблему. Не как на свидетельницу. Не как на товар. А просто как на женщину. Красивую. Нежную. Смелую. Которая сидит в моём кабинете босая на одну ногу, с разбитыми губами и следами скотча на запястьях и лодыжках, и думает о чужих детях.

Чёрт.

Вот теперь у меня действительно проблема.

— Завтра привезу тебе одежду, — говорю я, отворачиваясь к окну. — И еду. А сейчас едем. Ты держишься на адреналине. Как только он отпустит, тебя вырубит.

— Я не...

— Еле стоишь, — перебиваю я. — Просто пока сама этого не чувствуешь. Лучше отключиться в нормальной постели, чем здесь.

Она не спорит.

Медленно встаёт. Поправляет юбку. Замечает, что одна нога босая, и краснеет так быстро, будто это сейчас самое страшное, что с ней происходит.

Я открываю шкаф, достаю коробку с запасной обувью. Новые кроссовки, которые так и не дошли до улицы. Протягиваю ей.

— Держи. Размер не твой, но до машины хватит.

Она берёт осторожно, будто даже обувь от меня надо принимать с оглядкой. Обувается. Кроссовки на ней смотрятся почти комично — большие, чужие, нелепо белые на фоне её измотанного вида.

И почему-то это цепляет ещё сильнее.

Она поднимает на меня глаза.

— Спасибо за то, что вытащил меня оттуда.

— Не благодари раньше времени, — говорю я. — Ты всё ещё в дерьме. Просто теперь это дерьмо под моей охраной. Чувствуешь разницу?

Она смотрит прямо.

И неожиданно твёрдо отвечает:

— Чувствую. Это лучше, чем час назад.

Усмехаюсь беззвучно, одними губами.

Надо же. У неё ещё хватает сил на честность.

Я беру пиджак, накидываю ей на плечи и киваю на дверь.

— Пошли.

Выходим из башни в ночь. Ветер всё такой же холодный, упрямый, пахнет морем, металлом и топливом. Она идёт рядом, шлёпая по бетону ногами в моих кроссовках, и молчит. Я тоже молчу.

Но тишина уже не та, что была раньше.

Воздух между нами становится плотнее. Тяжелее. Как перед грозой, которая пока только собирается.

У машины я открываю пассажирскую дверь и помогаю ей сесть.

Она пристёгивается. Смотрит на меня через стекло.

Во взгляде всё тот же немой вопрос: кто ты такой? почему помогаешь? что возьмёшь за это?

Хорошие вопросы.

Жаль, у меня пока нет на них ответа даже для самого себя.

Я обхожу машину, сажусь за руль, завожу мотор. Мы выезжаем с территории порта.

В зеркале остаются прожекторы, контейнерные ряды, силуэты кранов, крики чаек над тёмной водой.

Впереди — ночной город. Моя квартира, в которой я почти не бываю. И женщина на соседнем сиденье, которая ещё сама не понимает, что уже меняет правила игры.

Я тоже пока не понимаю их до конца, но чувствую. И мне это совсем не нравится.

Глава 6

Всю дорогу я молчу.

И не потому, что сказать нечего.

Наоборот.

В голове слишком много всего сразу: Сахара, заказчик, даркнет-лот, люди на парковке у супермаркета, камеры, маршрут, кто слил информацию, кто пас Кристину, кто за неё платит и зачем. План действий складывается быстро, слоями, как всегда. Проверить лот. Поднять запись с парковки. Найти того, кто вёл её от школы до магазина. Понять, почему именно она. Закрыть вопрос с Сахарой раньше, чем он решит качать права через Клуб.

Нормальный, рабочий план.

Чёткий. Жёсткий. Понятный.

И всё бы ничего, если бы он не спотыкался каждые несколько секунд об одну и ту же деталь.

Об училку в моих кроссовках.

Она сидит рядом тихо, почти неподвижно. Руки сложены на коленях. Плечи всё ещё напряжены. Иногда я краем глаза замечаю, как она смотрит в окно, будто пытается запомнить маршрут, а потом словно сама себя одёргивает — понимает, что в её положении это бессмысленно.

Правильно понимает.

Я везу её не просто в квартиру. Я везу её под свою крышу.

А это уже совсем другой уровень ответственности.

Машина плавно сворачивает с магистрали к жилому комплексу. Высокий периметр, камеры по контуру, въезд через шлагбаум и охранный пост. Здесь не продают квадратные метры. Здесь продают изоляцию. Тишину. Контроль. Возможность жить так, чтобы внешний мир оставался снаружи, каким бы ни был его напор.

Охрана узнаёт мою машину сразу. Шлагбаум поднимается без лишних слов.

Кристина замечает это.

Конечно замечает.

Я вижу, как она едва заметно поворачивает голову, разглядывая пост охраны, освещённые дорожки, аккуратные корпуса, внутренний двор, где даже ночью всё выглядит слишком правильно. Аптека, минимаркет, фитнес, кофейня, химчистка, частный медпункт, детская площадка, закрытый сад, паркинг — внутри этого комплекса можно жить неделями, почти не пересекаясь с городом.

В этом и смысл.

Здесь удобно прятать то, что тебе дорого. Или тех, кого не должен найти никто.

Я паркуюсь на подземном уровне, глушу двигатель.

Несколько секунд мы сидим молча.

Потом я выхожу, обхожу машину, открываю ей дверь. Она выбирается наружу осторожно, будто тело только сейчас начинает понимать, сколько всего на него сегодня свалилось. На ногах держится, но уже на пределе. Я был прав: адреналин сдаёт позиции.

Мы идём к лифту.

Мои шаги — ровные, размеренные. Её — шаркающие, шлёпающие, мои кроссы велики и идти бесшумно нет возможности.

Кристина старается не глазеть по сторонам открыто. Смотрит быстро, украдкой. На бетон парковки, на камеры под потолком, на блеск металлических дверей, на лифт с матовым зеркалом внутри. Осторожная. Собранная. До сих пор не задаёт лишних вопросов.

Это тоже цепляет.

В лифте тесно.

Не физически — пространства здесь хватает. Но её присутствие рядом делает воздух гуще. Я чувствую запах от её волос — пыль, страх и что-то едва уловимо тёплое, живое, совсем не из моего мира. Она стоит чуть в стороне, руки вдоль тела, взгляд опущен. Не дрожит уже так заметно, как раньше, но вся собрана внутрь, как натянутая струна.

Смотрю на цифры этажей. Только на них.

Потому что если поверну голову, увижу её слишком близко.

А мне и без того сейчас не до этих игр.

Двери открываются.

Коридор тихий, глухой, с дорогой отделкой и таким количеством приватности, что здесь даже эхо ведёт себя прилично. Я отпираю дверь, пропускаю её вперёд. Кристина переступает порог и замирает.

Квартира встречает нас тем, чем встречает всегда: пустотой.

Большое открытое пространство. Серо-графитовые стены. Бетон. Стекло. Чёрный металл. Минимум мебели, минимум цвета, минимум жизни. Гостиная и кухня объединены. Низкий диван, стол, несколько строгих светильников, встроенная техника, гладкие фасады без ручек, широкие окна в пол. Ни фотографий, ни книг на виду, ни случайных вещей, по которым можно понять, кто здесь живёт.

Лофт. Холодный. Чистый. Обезличенный.

Кристина стоит на входе и оглядывается молча.

Я знаю, что она видит.

Не квартиру — территорию. Не уют — систему.

Место, где всё подчинено функции и контролю. Здесь нет ничего лишнего. Только то, что нужно, чтобы жить между делами, заезжать на несколько часов, принимать душ, спать, переодеваться, снова уезжать. На кухне полный комплект техники. В ванной запас полотенец, бытовой химии и аптечки. В спальне — комплект белья, несколько новых футболок, домашние штаны, халат, пледы, запасные подушки. Всё есть.

И в то же время — почти ничего нет.

— Проходи, — говорю я.

Она делает несколько шагов внутрь. Осторожно, будто боится нарушить какой-то незримый порядок. Обводит взглядом кухню, диван, окно, коридор, ведущий вглубь квартиры.

— Здесь никто не живёт? — спрашивает она тихо.

— Я живу, — отвечаю. — Периодически.

Она кивает, как будто именно такого ответа и ждала.

Снимаю пиджак, бросаю на спинку стула, прохожу к кухне. Достаю из шкафа бутылку воды, ставлю перед ней на остров.

— Хочешь?

Она жадно хватает бутылку обеими руками и делает много больших, торопливых глотков.

Чёрт, хотела пить и даже не попросила.

Отвожу взгляд и заставляю себя перейти к делу.

— Слушай внимательно, Кристина, — говорю я. — Выходить отсюда нельзя. Вообще. Ни во двор, ни в магазин, ни просто подышать воздухом. Здесь закрытый комплекс, охрана на въезде и по территории, но это не значит, что можно расслабляться. Пока я не скажу, ты из квартиры не выходишь.

Она сразу напрягается, но не спорит.

— Если кто-то звонит в дверь, не открываешь, — продолжаю я. — Вообще никому. Даже если скажут, что доставка, управляющая компания, охрана, соседи, кто угодно. Курьер оставит пакеты у двери и уйдёт. Заберёшь только после того, как убедишься, что снаружи пусто.

— Поняла, — говорит она.

Голос тихий, но ровный.

Подхожу к встроенному шкафу в прихожей, открываю верхнюю секцию, достаю коробку. Внутри лежит простой кнопочный телефон — чистый, без привязок, без выхода в интернет, только звонки и сообщения на пару номеров.

Протягиваю ей.

— Держи. Это тебе.

Она берёт мобильник с осторожностью, как будто даже такая мелочь сейчас имеет вес.

— Здесь только звонки, — поясняю я. — Интернет отключён. В памяти есть мой номер. Если что-то нужно — звони. Но старайся не частить. Я завтра приеду, как смогу. Сейчас заеду в магазин и отправлю тебе продукты. Курьер оставит всё у двери. Заберёшь сама. Поняла?

Она кивает.

Снова это короткое, послушное движение головы.

Слишком доверчивое для её положения. И слишком спокойное для моего.

Я беру лист бумаги, быстро пишу свой основной номер от руки и кладу рядом, на случай если она вдруг не разберётся с телефоном сразу.

— В ванной чистые полотенца, — говорю. — В шкафу в спальне найдёшь футболки и домашние вещи. Новые. Не твой размер, конечно, но на первое время сойдёт. На кухне есть посуда, чайник, кофе. Если станет плохо — в аптечке таблетки. Если поднимется температура или начнётся рвота после той дряни, которой тебя накачали, звони сразу. Не жди.

Она слушает очень внимательно. Серьёзно. Как ребёнок, которому объясняют правила выживания в новом мире.

И мне это не нравится.

Потому что этот новый мир — мой.

А я не люблю видеть в своих стенах чужую уязвимость. Особенно такую.

— Спальня там, — показываю рукой в сторону коридора. — Душ тоже. Замок на двери хороший. Если тебе так спокойнее, можешь запереться изнутри.

Она вскидывает на меня взгляд.

Быстрый. Растерянный. Почти виноватый.

Будто я уже успел оскорбиться этим предположением.

— Я не… — начинает она.

— Мне всё равно, — обрезаю я. — Делай так, как тебе удобно.

Она медленно выдыхает.

И в этой мелочи — во всём её напряжении, в попытке не обидеть меня, не спровоцировать, не сказать лишнего — есть что-то такое, от чего внутри снова неприятно двигается тяжёлое, тёплое, совсем неуместное желание остаться.

Просто остаться.

Не уезжать сразу. Не возвращаться в ночь, в порт, в грязь, в разборы. Побыть с ней в одном пространстве ещё немного. Убедиться, что она поест, что дойдёт до душа, что перестанет так настороженно смотреть по сторонам.

Опасная мысль.

Очень.

Я чувствую её слишком отчётливо и потому сразу давлю.

Нельзя.

Она не женщина на ночь. Не случайная прихоть. Не трофей, который я привёз в свою берлогу.

Она человек, которого я выдернул из чужих лап. Моя ответственность. Моя проблема.

И если я сейчас позволю себе задержаться здесь дольше необходимого, это будет не про защиту.

Это будет уже про другое.

А вот этого мне точно не надо.

Кристина переминается с ноги на ногу. Маленькая, уставшая, растерянная на фоне этих голых стен. Слишком живая для этого пространства.

От неё хочется не уходить.

Именно поэтому я должен уйти.

Сразу.

— Всё, — говорю я резко, пока не передумал. — Я пошёл.

Она поднимает на меня глаза.

В них мелькает что-то похожее на испуг. Не паника — нет. Скорее внезапное понимание, что как только за мной закроется дверь, она останется здесь одна. В незнакомой квартире. В чужой одежде. После самой страшной ночи в её жизни.

Мне бы смягчить тон. Сказать что-то человеческое. Хотя бы банальное «не бойся».

Но это не мой язык.

— Я приеду завтра, — добавляю уже спокойнее. — Постарайся поспать. Душ прими. Поешь, когда привезут доставку. Телефон держи рядом.

Она кивает.

— Спасибо, — говорит совсем тихо.

Я смотрю на неё ещё секунду.

На тёмные волосы. На бледное лицо. На следы скотча на тонких запястьях.

И понимаю, что оставаться здесь ещё хоть минуту — плохая идея.

— Закрой за мной, — бросаю, разворачиваюсь и иду к двери.

Слышу за спиной её тихие шаги. Щелчок замка. Короткую паузу, в которой почему-то особенно остро чувствуется её присутствие сзади.

Потом дверь закрывается.

Я остаюсь в пустом коридоре один.

И вместо привычного облегчения чувствую глухое раздражение.

На Сахару. На заказчика. На весь этот день.

И на себя — больше всего.

Потому что мне хочется развернуться, снова открыть дверь и вернуться внутрь.

Просто чтобы убедиться, что она правда в безопасности. Что не дрожит. Что не сядет сейчас на пол посреди этой чужой квартиры и не сломается наконец тогда, когда никто не видит.

Я стою несколько секунд, сжав челюсть, потом заставляю себя уйти.

Лифт едет слишком медленно.

Подземный паркинг встречает меня холодом и тишиной. Я иду к машине, достаю телефон, по пути уже набирая Сэма. Потом Вектора. Потом ещё один номер. Ночь только начинается, и работы у меня хватит до утра.

Это правильно.

Работа — лучшее лекарство от лишних мыслей.

Только вот одна проблема: сколько бы задач я сейчас ни навесил себе на голову, где-то под ними всё равно будет сидеть одна и та же картинка.

Кристина посреди холодного лофта, куда я привёз её и оставил одну.

Глава 7

Кристина

Входная дверь закрывается тихо, и я стою в прихожей, уставившись на неё, будто сейчас она снова распахнётся и вернётся Ярый, скажет, что забыл телефон, или ещё что-нибудь. Но он не возвращается.

И до меня медленно доходит, что я остаюсь одна по-настоящему, в чужой квартире, после самой ужасной ночи в моей жизни.

Сначала я просто стою и не двигаюсь, потому что не понимаю, что делать дальше. А потом замечаю тишину.

Она здесь везде. В прихожей, в коридоре, в комнатах. Я слышу как гудит холодильник на кухне, какой-то далёкий шум в трубах, собственное прерывистое дыхание. И сердце, конечно же, оно сейчас вообще слишком громкое.

До этого меня всё время что-то держало: может он, или его голос, а ещё эта манера говорить так, что сразу делаешь, как сказано, и не задаёшь лишних вопросов. Тогда нужно было идти, садиться в машину, отвечать, пить воду, что-то делать, и я делала. Теперь уже ничего не нужно, меня оставили отдыхать в безопасном месте, которое для меня сейчас не кажется безопасным.

Колени подкашиваются внезапно, как только мозг понимает, что «держаться» уже больше не надо. Я не успеваю ни за что схватиться, сползаю вниз по стене и больно ударяюсь бедром о край тумбы. Сажусь прямо на пол, вынимаю стопы из его кроссовок и смотрю на разорванные колготы из под которых виден мой аккуратный педикюр.

Пытаюсь вдохнуть, но воздух словно не доходит до моих лёгких. Я понимаю, что это глупость, здесь есть чем дышать, но я не могу. Делаю ещё вдох, потом ещё, быстро, рвано, и от этого становится только хуже. Руки начинают дрожать. Сначала пальцы, потом ладони, потом всё тело. Нет. Только не сейчас.

Я не знаю, говорю это вслух или нет, но изо рта вырывается какой-то сдавленный звук, и в следующую секунду меня уже трясёт крупной хаотичной дрожью.

Обхватываю себя руками и начинаю плакать. Не красиво и тихо, как показывают в фильмах, а просто реву в голос и захлёбываюсь слезами. Горло сводит, нос забивается, я не успеваю вытирать лицо, только жмурюсь и пытаюсь отдышаться, но ничего не выходит. Напряжение внутри требует выхода.

Сегодня утром у меня был обычный день. Самый обычный.

Я проснулась по будильнику, поставила чайник, написала в родительский чат напоминание про экскурсию. Пока собиралась, думала, что надо купить молоко и корм для кота, потому что Инна обещала зайти завтра, если я задержусь после школы. У меня были уроки, дети, тетради, планы на выходные. Ничего особенного. Нормальная жизнь.

А сейчас я сижу на полу в квартире незнакомого мужчины, которого боюсь, и понятия не имею, что будет дальше. Даже выйти отсюда нельзя.

Снова мутит, зажимаю рот ладонью, закрываю глаза — и сразу вижу тот самый контейнер. Тёмный металл. Скользкий пол. Чьи-то шаги. Скотч на руках. То ощущение, когда ты уже всё поняла, но сделать ничего не можешь.

Я сгибаюсь пополам и тихо вою в ладонь.

Не знаю, сколько времени проходит. В какой-то момент первая волна отпускает. Не потому что мне лучше, просто невозможно бесконечно лить слёзы с такой силой.

Я сижу, прислонившись затылком к стене, и смотрю куда-то перед собой. Потом заставляю себя медленно встать. Ноги ватные, в коленях слабость. Я медленно иду вглубь квартиры, оглядываюсь, хотя до этого почти ничего не замечала.

Здесь просторно, идеально чисто, даже слишком, если честно. Серо-графитовые стены, стекло, бетон, чёрный металл, ровные поверхности, на которых ничего нет. Ни случайной кружки, ни книги на столе, ни брошенной куртки, ни дурацкой безделушки. Всё убрано так, будто здесь не живут, а просто иногда ночуют между какими-то своими делами. От этой мысли мне становится ещё холоднее.

На кухонном острове стоит вода, которую он оставил. Я делаю несколько глотков прямо из бутылки. Холодная. Это немного помогает. Совсем чуть-чуть, но всё же. Рядом бумажка с номером и кнопочный телефон.

Я смотрю на него и думаю, что нормальная жизнь, кажется, закончилась окончательно. У нормальных людей дома не лежат отдельные чистые телефоны для таких случаев. А у него лежит. И он даже не объясняет, откуда и зачем. Просто даёт — и всё.

Заставляю себя пойти в ванную, включаю свет, поднимаю голову и на секунду правда не узнаю себя. Лицо бледное, как у покойника. Под глазами чёрные круги от растёкшейся туши, волосы спутались, торчат в разные стороны, губа разбита и опухла, на щeках потёки от слёз и грязи. А на шee, вишенкой на торте, красное пятно, навeрноe, это и eсть то место, куда мнe сделали укол.

Потoм замечаю свои запястья. Поднoшу руки ближе к глазам и жалобно скулю. Красные полoсы, содранная кожа, мeлкие корoчки крови там, где скотч врезался особенно сильно. Я осторожно касаюсь кожи пальцем и тут же убираю руку.

Бoльно.

Не сильно, но этoго хватает, чтoбы все воспоминания вернулись разом. Темнoта. Чужие руки. Металл. Голоса людей, которых я не видела, тoлько слышала. И самое мерзкoе — то чувство, словно ты уже не человек, а вещь, которую нужно просто доставить заказчику.

И ведь меня не перепутали, как я поняла из того что слышала, меня не схватили случайнo, всё былo подстроено специальнo.

Хватаюсь за край раковины и стoю так, уставившись в зеркалo, пока сердце не перестаёт биться где-тo в горле. Включаю душ. Горячая вoда сначала oбжигает кожу. Я вздрагиваю, когда струи пoпадают на запястья и плечи, но всё равнo сжимаю крепче зубы и терплю. Стою под скатывающейся по мне водой с закрытыми глазами и дышу глубоко, чтобы почувствовать лёгкие и больше не задыхаться от паники.

Потом я начинаю тереть себя мочалкой с невероятным усердием, кожа горит, краснеет, но разве мылом можно стереть всё, что было. Порт. Пыль. Чужие прикосновения. Саму эту ночь.

Нет.

Снаружи то я становлюсь чище, кожа скрипит, от меня пахнет мылом, но внутри... Внутри я всё та же, ощущение липкое, мерзкое, чужое.

В ванной я стою долго. Настолько долго, что шум воды начинает уводить в состояние транса и заглушать собственные мысли. Это, наверное, единственное, что мне сейчас действительно нужно.

Когда выключаю воду, в ванной сразу становится прохладно.

Закутываюсь в полотенце, иду к шкафу и действительно нахожу там одежду. Как он и сказал, там лежат несколько футболок, домашние штаны, халат. Я беру большую чёрную футболку. Она мягкая, чистая, пахнет стиральным порошком.

Натягиваю её через голову. Футболка доходит почти до середины бедра. Я смотрю на себя в зеркало и почему-то чувствую неловкость. Это словно возвращение в прошлое, в то время когда я жила в детском доме: нет ни своей одежды, ни особого права капризничать.

Иду босиком по холодному полу, стараюсь ступать бесшумно, хотя головой понимаю, что меня и так никто не услышит, зачем-то держу полотенце в руках и думаю, что надо просто лечь, просто провалиться в сон. В этот момент звонят в дверь.