Ярый. Моей будешь, детка

Катя Кекс

Ярый. Моей будешь, детка

глава 1

Первый вечер за две недели, который не принадлежит порту.

Не диспетчерам с сорванными голосами, не крановщикам, вечно живущим на грани косяка, не чужой жадности, которую я с утра до ночи упаковываю в маршруты, цифры и железную дисциплину. Первый вечер, когда мне не нужно лично вдыхать этот воздух — солёный, ржавый, тяжёлый от солярки и чёрной воды залива.

Я люблю порт. Люблю его как любят вещь, которая давно перестаёт быть вещью и становится продолжением нервной системы.

Его прожорливость.

Его шум.

Его бессонный хребет из бетона, металла и денег.

Он требует много, но и даёт немало: власть, ритм, право решать, кто пройдёт, а кто упрётся лбом в закрытый шлагбаум и поймёт, что мир устроен не в его пользу.

Но сегодня я не собираюсь ничего решать.

В «Ауруме» всё выверено до грамма, до люкса, до температуры воздуха. Свет мягкий, дорогой, из тех, что не льстит, а редактирует реальность. Тишина не пустая, а купленная за большие деньги. Лица вокруг знакомые, гладкие, благополучные ровно настолько, чтобы непосвящённый никогда не догадался, сколько грязи проходит через эти руки прежде, чем на них застёгиваются швейцарские часы.

Я сижу глубоко в диване, вытянув ноги, и медленно прокатываю во рту виски.

Без льда.

Без содовой.

Без всего, что делает мужика мягче, чем он хочет казаться.

Хороший алкоголь не терпит суеты. Как власть. Как страх. Как я.

Я прихожу сюда не за компанией. Сразу говорю администратору: никого ко мне не сажать. Ни партнёров, ни просителей, ни старых знакомых, которые внезапно вспоминают о дружбе, когда им нужно решить вопрос. У меня редкий вечер, когда я хочу тишины. Не людей. Не разговоров. Не торговли вежливостью.

Просто паузу между одним дерьмом и следующим.

Телефон в кармане оживает резкой вибрацией.

Я даже не смотрю на экран, прежде чем принять вызов. Люди, у которых есть мой личный номер, не звонят просто поболтать. Особенно в тот час, когда я предпочитаю, чтобы весь мир отъебался от меня хотя бы на два часа.

— Босс, сорри, — голос Сэма звучит сухо, без дыхания, без мусора. — У нас груз Сахары на отправке. И тут явная лажа. Мы сами тормознули, но дальше без вас никак.

Мышцы отпускают стакан раньше, чем я это осознаю. Пальцы сжимают пальцы уже не лениво, а собранно.

— Что там?

— Сейчас покажу.

Экран вспыхивает, дёргается и выдаёт картинку, после которой остатки вечера можно сразу считать мёртвыми.

Контейнер.

Рефрижератор.

Переделанный грамотно, без дешёвой кустарщины: вентиляция, узкие лавки, шторки, крепления. Всё продумано так, чтобы живой товар доезжал без лишнего шума и без потери товарного вида.

Обычная партия Сахары.

Вернее, должна быть обычной.

Пять девочек сидят вдоль стены — тихие, притихшие, уже где-то наполовину отсутствующие. Та самая стадия, когда человека ещё не сломали окончательно, но он уже начинает экономить душу, чтобы не сдохнуть раньше времени.

Шестая лежит на полу.

Связанные руки.

Связанные ноги.

Рот заклеен так туго, будто тот, кто это сделал, боится не крика, а правды.

Она не бьётся в ломке. И не плавает в наркотическом тумане. Нет. В ней слишком много ярости для химии, слишком много точности для истерики. Она дёргается резко, зло, с какой-то отчаянной сосредоточенностью, будто внутри у неё остаётся одно-единственное решение: не дать себя утихомирить. Затылок с глухим стуком бьётся о рифлёный металл, каблук скрежещет по полу, плечи выгибаются в ненормальном усилии.

Так не корчатся.

Так сопротивляются.

— При приёмке она была в отрубе, — говорит Сэм. — Мы не въехали сразу. Думали, стандартно: накачали, чтобы не дёргалась. А сейчас сами видите. Босс, это ненормально.

Я смотрю молча.

Сахара — старая сволочь, но не идиот. На его маршрутах держатся деньги, люди и слишком много хрупкого равновесия, чтобы он путал груз с проблемой. Он может торговать чем угодно, если это покупают, но хаос это не то. Хаос не продаётся. Он только жрёт маржу.

А то, что я вижу на экране, — не груз.

Это дерьмо, которое кто-то подсовывает в цепочку, рассчитывая, что у меня не хватит времени присмотреться.

— Я еду, — говорю я. — Без меня не грузить. Контейнер не выпускать. Никого к нему не подпускать.

— Так точно.

Вот за это я и держу Сэма рядом уже столько лет. В критический момент хороший подчинённый не рассуждает. Он делает так, чтобы у тебя оставалась энергия на тех, кого придётся ломать лично.

Я ставлю стакан на стол. Янтарная жидкость дрожит в стекле, ловит мягкий свет и остаётся стоять — слишком дорогая для такого дерьмового финала вечера.

Когда я поднимаюсь, на меня, конечно, смотрят.

В «Ауруме» всегда смотрят. Здесь собираются те, кто привык считывать друг друга раньше, чем официант успевает подлить в стакан. Несколько лиц мне знакомы давно. Несколько — выгодны. Несколько — опасны. Я киваю тем, кому следует кивнуть, и иду к выходу.

За дверью меня встречает холод с залива.

Нормальный, честный холод.

С привкусом воды, водорослей, железа и топлива.

Без дорогого парфюма. Без полутонов. Без иллюзий.

Машина ждёт на парковке — чёрный, тяжёлый «гелик», бронированный ровно настолько, чтобы позволить себе спокойствие, которого у обычных людей не бывает. Я сажусь за руль, захлопываю дверь, отрезаю себя от внешнего шума и на секунду задерживаю руки на коже руля.

Потом завожу мотор.

Глава 2

Дорога до порта занимает привычные полчаса.

Хватает, чтобы прокрутить варианты.

Сахара ошибается?

Нет. Не его уровень.

Подстава?

Уже ближе.

Кто-то решает протащить через мой терминал то, что не должен?

Похоже.

Или сам Сахара решает проверить границы моего терпения?

Если так — очень зря.

Прожекторы порта появляются впереди белыми разрезами в чёрном небе. Чем ближе я подъезжаю, тем чётче собираюсь внутри. Рабочий шум входит в голову, как команда: скрип кранов, гудки погрузчиков, рявканье по рации, ветер, гуляющий между контейнерными рядами, как по коридорам заброшенной крепости.

Это моя среда.

Не потому, что она мне нравится.

Потому что она давно отвечает мне взаимностью.

За шлагбаумом меня ждёт Сэм.

— Где?

— Четвёртая линия. R-147.

Я выхожу из машины, и бетон под подошвами сразу отзывается привычной тяжестью. Мы идём рядом. Без лишних слов. Ночью порт кажется городом, из которого выгнали всех нормальных людей, оставив только тех, кто умеет зарабатывать на темноте. Склады, ветки, контейнерные коридоры, натриевый свет, ветер с воды. Днём здесь царят бумаги. Ночью — договорённости, которые ни в какие бумаги не вносят.

Ещё издали я вижу охрану у контейнера. Не мою.

— Это люди Сахары, — говорит Сэм. — Как услышали о задержке, сразу подтянулись. Давят.

— Пусть попробуют сильнее.

Навстречу мне уже движется Толик Бык — сахаровский цепной пёс на стероидах. Габариты внушительные, шея почти отсутствует, глаза навыкате, самоуважение — ровно до первой по-настоящему жёсткой встречи. Увидев меня, он расправляет грудь так старательно, будто хочет компенсировать внутреннюю дрожь объёмом мышц.

— Ярый! Это что за херня? — орёт он ещё на подходе. — С тобой никогда такого не было! Ты чего добиваешься? Неустойку хочешь? Решил Пал Саныча кинуть?

Я не замедляю шаг.

— Рот закрой.

— Да ты понимаешь, что партия уже должна быть в море? Там дальше перегрузка, клиент ждёт! Меня самого потом...

Я останавливаюсь так резко, что он осекается на полуслове.

Поворачиваюсь к нему.

Смотрю.

Иногда человеку достаточно одного взгляда, чтобы вспомнить своё место в пищевой цепочке. Особенно если он и так его знает, просто на секунду заигрывается.

— Если не заткнёшься сейчас, — говорю я тихо, — я тебя не просто уроню. Я тебя закопаю так глубоко, что твой Пал Саныч будет молиться не о тебе, а о себе. Усвоил?

Зрачки у него дёргаются. Страх берёт своё раньше гонору.

Он отступает.

Умница.

Когда мы подходим к контейнеру, возня внутри уже слышна даже сквозь металл: глухие удары, рваное мычание, скрежет.

Сэм срывает запор.

Створки распахиваются.

Изнутри пахнет густо, тяжело: человеческим потом, холодным железом, застоявшимся воздухом, химией, страхом. У каждого закрытого пространства, где долго держат людей против их воли, появляется свой запах. Его ни с чем не перепутаешь. Он всегда въедается в ноздри чуть глубже, чем хочется.

Свет прожектора врезается внутрь.

Пять девушек на лавке щурятся, прикрываются, отворачиваются — кто как может. Потёкшая тушь, голые колени, опущенные головы. Стандартный набор чужой поломанной воли.

И одна на полу.

Та самая.

Не успокаивается.

Не выдыхается.

Не смиряется.

Наоборот — при свете бьётся так, будто последний шанс вдруг оказывается совсем рядом и она решает вырвать его зубами, если придётся. Волосы растрёпываются, юбка задирается, на колене — грязь, на щеке — размазанная полоска пыли, губы под скотчем распухают и темнеют.

— Кто она? — спрашиваю я, не отрывая от неё глаз.

— Без понятия, — лениво отзывается рыжая с лавки, голос у неё уже не живой, а пережжённый. — Слышали только, что спецзаказ. Её отдельно везли. Чем-то накачали, чтобы не брыкалась. Но не сработало, видать.

Спецзаказ.

Слово ложится на язык мерзко.

Я поднимаюсь в контейнер и подхожу ближе.

Вблизи она выглядит не эффектной, а скорее настоящей. А это всегда опаснее. Тёмные волосы, пыльные от пола. Лицо без косметической брони. Блузка, пиджак, юбка-карандаш, она не шлюха, не приманка, не девочка под дорогой запрос. Скорее женщина, которую выдёргивают из нормального дня и швыряют туда, где нормальность заканчивается у двери.

В ней нет ничего правильного для этой партии.

Именно поэтому я сразу понимаю: она и есть главное.

Я беру её за плечи и рывком ставлю на ноги.

Под пальцами — дрожь.

Не та, что от слабости.

Та, что держится на одной злости.

Она поднимает на меня лицо.

И вот здесь я задерживаюсь дольше, чем следует.

Глаза.

Не пустые.

Не стеклянные.

Не мёртвые.

Зрачки расширены, дыхание сорвано, по коже ходит паника, но взгляд — цепкий, осмысленный, почти яростный. Она смотрит на меня не как на спасение. Спасение — сказка для слабых. Она смотрит так, как смотрят на последний не проверенный ещё выход.

Будто я могу оказаться дверью, а не стеной.

— Сейчас сниму скотч, — говорю я, удерживая её взгляд. — Закричишь — заклею обратно. Будешь вести себя тихо — поговорим. Поняла?

Она кивает сразу, часто, так жадно, будто согласие — валюта, которой у неё осталось совсем немного.

Я подцепляю край прозрачной ленты и дёргаю.

С её губ срывается короткий звук — острый, животный, мгновенно задавленный. Кожа на щеках вспыхивает. На разбитой губе выступает новая капля крови.

Она облизывает рот, вдыхает, пытаясь поймать воздух так, словно его до сих пор выдают порциями.

Я жду привычного.

Мольбы.

Крика.

Лжи.

Торга.

Вместо этого она смотрит на меня в упор и хрипло, срываясь, говорит:

— У меня дети. Завтра. Музей. Пожалуйста... они будут ждать.

На секунду я не понимаю.

Она сглатывает, ресницы дрожат, но голос — нет. Голос держится, как держатся люди, которым уже нечем закрываться, кроме сути.

— Я обещала им. Я классный руководитель. Меня зовут Кристина Валеева. Пожалуйста...

Не «отпустите».

Не «помогите».

Не «спасите меня».

Дети.

Музей.

Обещание.

Я смотрю на неё и с раздражающей, почти болезненной ясностью чувствую, как внутри что-то смещается на полтона. Этого мало для жалости и слишком много для привычного безразличия.

Вот что не так с первой секунды.

Она не принадлежит этому пространству даже в страхе.

Не умеет им пахнуть.

Не умеет в нём звучать.

Не умеет просить так, как просят здесь.

И всё же она стоит передо мной связанная, с кровью на губах и следами скотча на лице, и думает не о цене своей жизни, а о том, что завтра какие-то дети останутся без поездки, потому что их учительница исчезает по дороге в ад.

Мне это не нравится. Совсем.

Потому что я слишком давно отучил себя видеть в грузе человека.

А сейчас вижу.

Спецзаказ.

Училка накачанная дрянью и засунутая в мой контейнер.

Я медленно выпрямляюсь, не отпуская её плеча, и чувствую во рту знакомый металлический привкус. Такой вкус бывает у злости, когда она переходит ту стадию, где ещё можно ограничиться разговором.

Сахара.

Что же ты, сука, привёз на мою землю?

Визуалы

Ярослав Серов (Ярый) 39 лет

Бывший офицер элитного спецподразделения, сейчас владелец 2х портов,

а также совладелец закрытого клуба «Аурум».

Кристина Валеева, 25 лет

Учительница начальных классов, сирота, случайно попавшая туда,

откуда выбраться слишком сложно

Глава 3

— Так, сейчас слушай меня внимательно. Ты идёшь со мной. Без истерик. Без попыток сбежать. Просто идёшь, потому что я так сказал. Поняла?

Она смотрит на меня снизу вверх.

Во взгляде всё ещё плещется страх и отчаяние, но поверх него проступает другое: осторожность, расчёт, попытка понять, кто перед ней. Не придурки Сахары, уже хорошо. Может, именно это она и считывает. Может, просто слишком вымотана, чтобы бояться с прежней силой.

Кивает.

Я не отпускаю её плечо — держу ровно настолько крепко, чтобы она чувствовала: вырваться не получится. Другой рукой достаю телефон и набираю Вектора.

Он отвечает после первого гудка.

Конечно, отвечает, он всегда отвечает. Иногда мне кажется, он не спит вообще. Не живёт. Не ест. Просто существует где-то между серверами, архивами, чужими тайнами и закрытыми базами, в которые нормальному человеку даже смотреть нельзя. Если однажды выяснится, что Вектор — не человек, а очень дорогая разработка киберсистемы, я не удивлюсь.

Хотя... слабости у него всё же человеческие. Хмыкаю про себя, вспоминая как мы иногда зависали вместе в «Ауруме», отдыхать это вам не работать.

— Здорово, брат. Нужно пробить человека. Срочно. Поможешь?

— Насколько срочно?

— Девчонка, походу похищение или великая актёрская игра, нужно узнать правду, на кону моя репутация. Если сделаешь быстро — с меня причитается.

— Договорились. Фото кидай на защищённый канал, через пятнадцать минут пришлю то, что на поверхности. Если копать глубже, то быстро не получится. Согласен на такое?

— Согласен.

Сбрасываю вызов.

Останавливаюсь.

Она тоже замирает рядом — тонкая, дрожащая, всё ещё не до конца в себе. То ли мёрзнет, то ли её трясёт отходняк от той химии, которой её пичкали. Скорее всего и то и другое.

— Стой смирно, — приказываю я.

Она застывает мгновенно. Без споров. Без вопросов.

Либо привыкла быстро соображать, либо уже понимает: сейчас лучше слушаться. Я поднимаю телефон, навожу камеру. Она дёргается, совсем немного, на рефлексе, и я кладу ладонь ей на затылок — спокойно, твёрдо, фиксируя.

— Не дёргайся, сказал.

Щелчок.

Крупный план: лицо, глаза, скулы, разбитая губа, следы клея на коже. Отправляю снимок Вектору.

Потом достаю нож.

Складной.

Чёрное лезвие.

Привычный вес в ладони.

Она резко втягивает воздух и отшатывается настолько, насколько ей позволяет моя рука на её плече. В глазах вспыхивает чистый ужас — быстрый, острый, почти осязаемый. На секунду она действительно думает, что сейчас её будут добивать.

Я ничего не объясняю.

Просто переворачиваю нож и одним движением вспарываю скотч на её запястьях. Потом — на щиколотках.

Лента с шорохом расходится. Кожа под ней содрана до красного. В местах, где клей врезался особенно глубоко, выступает кровь.

Девица тут же начинает растирать руки, морщится, но молчит.

Умная.

Очень умная девочка.

— Пошли, — говорю я и двигаюсь вперёд.

Мы выходим из контейнерного ряда в сторону зоны погрузки. Ночной порт живёт своей чёрной, рабочей жизнью: прожекторы режут тьму, гудит техника, где-то лязгает металл, ветер с воды таскает по бетону солёную сырость.

Позади раздаётся тяжёлый топот.

Бык.

Ну конечно. Куда же без него. Такие всегда возвращаются, когда им кажется, что можно ещё раз подать голос.

— Ярый! — орёт он, и этот визгливый надрыв режет слух хуже скрежета железа. — Так не пойдёт! Это товар Сахары! Контейнер уже ждут! Ты вообще что творишь?

Я даже не оборачиваюсь.

Продолжаю идти.

Девушка рядом сразу ускоряет шаг. Молодец. Опасность она чувствует правильно.

— Отправляйте недогруз, если хотите, — бросаю через плечо. — Не устраивает — сворачиваем сделку. Мне плевать.

— А девка? — срывается он почти на фальцет. — Она же спецзаказ! Пал Саныч...

Я останавливаюсь.

Медленно поворачиваюсь.

Она тоже замирает рядом со мной, и я почти физически чувствую, как её колотит — мелко, изнутри, на износе.

Смотрю на Быка.

Не повышая голоса.

Не делая шага вперёд.

Не тратя силу на дешёвую демонстрацию.

Иногда человеку хватает одного спокойного взгляда, чтобы вспомнить, кто он такой и сколько весит на самом деле.

— А это, — говорю я, — теперь моя проблема. Не твоя. Не Пал Саныча. Моя. Исчезни.

Он открывает рот, потом ловит мой взгляд и тут же его закрывает.

Вот и хорошо.

В здоровых лбах всегда больше показной массы, чем настоящей воли. Одно дело — надуваться перед девочками и шестёрками. Другое — стоять напротив человека, который давно разучился пугать словами и потому пугает молча.

Бык сглатывает, пятится, отступает.

Умница.

Разворачиваюсь и иду дальше.

Она — рядом. Молчит. Только дыхание у неё сбито, и шаги мои глухо бьют по бетону, как метроном, под который перестраивается вся эта ночь.

У линии погрузки нас встречает Сэм. Смотрит быстро, цепко, без лишних вопросов. Я едва заметно киваю. Он отвечает тем же: понял, босс, здесь дожму сам.

За это я и держу его при себе.

Если Сэм сказал, что разберётся, значит, контейнер уйдёт недогрузом, документы поправят, грузополучателю скормят удобную формулировку про форс-мажор, а все, кому надо молчать, будут молчать. Сахара, конечно, взбесится. Но это уже следующий вопрос. И, возможно, очень короткий.

Мы подходим к моему зданию.

На территории порта его называют по-разному: штаб, стекляшка, крепость. Для меня это просто башня. Два этажа бетона, металла и бронированного стекла. Отдельный контур охраны, свои камеры, свои двери, свои замки. Первый этаж — переговорная, комната отдыха, кухня. Второй — мой кабинет.

Хотя кабинет — слово слишком приличное. Скорее логово. Место, где я провожу слишком много жизни. Открываю дверь, пропускаю её внутрь.

Глава 4

Она входит осторожно, почти бесшумно, как человек, который не уверен, что имеет право занимать здесь место. Оглядывается быстро, исподтишка.

Внутри у меня ничего лишнего: широкий стол, кресло, шкаф с бумагами, диван у стены, бар в углу. За панорамным окном — ночной порт, огни, краны, тёмная вода, рваные полосы света на мокром металле.

Красиво. Такая особенная романтика железных кранов, прожекторов и бликов воды.

— Садись, — киваю на диван.

Она садится сразу. Спина прямая. Руки на коленях. Почти примерная ученица на собеседовании, если не считать разбитой губы, следов скотча и того, что её только что сняли с пути в ад.

Пальцы дрожат.

Шок ещё при ней.

Наливаю себе виски. Ей не предлагаю. Ей сейчас нужен не алкоголь, а душ, еда, сон и несколько часов, в течение которых никто не будет трогать её руками.

Сажусь напротив, откидываюсь в кресле, делаю глоток.

— А теперь рассказывай. Кто ты. Откуда. Как попала к Сахаре. Всё. Подробно.

Она поднимает на меня глаза, делает глубокий вдох и начинает говорить.

Быстро. Сбивчиво. На остатках дыхания.

Кристина Валеева. Двадцать пять лет. Учительница начальных классов. Школа номер двадцать семь. Сирота. Живёт одна. После работы заходит в супермаркет. Потом парковка. Потом укол в шею. Потом темнота. Приходит в себя уже в контейнере — связанная, с заклеенным ртом. Кто, зачем, куда, почему — не знает.

Я слушаю. Вернее, сначала думаю, что слушаю, а потом ловлю себя на том, что половину её слов уже не разбираю, потому что смотрю.

На неё.

Тёмные волосы, сейчас они спутанные, в пыли, но видно, что в обычной жизни они мягкие, ухоженные. Тонкая шея. Хрупкие ключицы, проступающие над воротом блузки. Одна пуговица оторвана, видимо, от борьбы, и под ней видно светлую кожу и неровное, частое дыхание.

На запястьях — красные следы. Некрасивые, смятые, но даже они не делают её грубее. Но она всё равно остаётся какой-то до раздражения настоящей. Нежной. Чистой. Не сломанной.

И это бесит меня сильнее, чем должно.

Ей двадцать пять, но выглядит моложе. Не девочка — нет. Просто в ней нет той ранней усталости, которой обычно пропахивает от женщин моего мира. Ни тяжёлых, обволакивающих духов, ни вульгарной брони, ни заученного кокетства, ни пустоты во взгляде. Глаза большие, карие, влажные от слёз, но живые. Речь чистая, собранная, грамотная даже сейчас, ни единого жаргонного словечка, даже на нервах, даже в критической ситуации.

Настоящая учительница, чёрт побери.

Кристина что-то говорит про школу. Про свой класс. Про завтрашний музей. Про детей, которым обещала и которые будут ждать. Её губы двигаются, и на этом месте я теряю нить окончательно.

Губы.

Пухлые. Слишком аппетитно припухшие после скотча. С трещинкой в уголке, где запеклась кровь.

Я слишком давно не видел женской красоты без расчёта, без слоя глянца, без желания понравиться любой ценой. В моём мире женщины обычно делятся на две понятные категории: те, с кем ведут дела, и те, кем пользуются без последствий. Эта — не укладывается ни туда, ни туда. Сбой в системе.

Опускаю взгляд ниже.

Грудь под тонкой тканью поднимается часто, быстро. Юбка-карандаш порвалась и не загораживает колени, ноги стройные, светлые. На одной ступне туфля на низком аккуратном каблучке, на другой — ничего. Босые пальцы поджаты, будто даже сейчас она пытается занимать меньше места в пространстве.

Я резко одёргиваю себя.

Какого чёрта. Ярый, соберись.

Ты не мальчишка, не голодный подросток, не идиот, который теряет голову от первой красивой женщины. Ты видел красивых женщин. Спал с красивыми женщинами. Покупал, отпускал, забывал.

Так почему именно эта сидит напротив и действует на нервы одним фактом своего существования?

— ...и я не знаю, зачем я им понадобилась, — заканчивает она и смотрит на меня.

Ждёт.

Я делаю глоток виски, выигрывая секунду. Последние пару минут выпали начисто.

— Давай ещё раз, — говорю спокойно. — Что именно ты помнишь перед тем, как отключилась?

Она хмурится, но повторяет без истерики. Молодец.

Супермаркет «Алые паруса». Парковка. Несла пакет с продуктами, кто-то подошёл сзади, укол в шею, провал.

Ни лиц. Ни голосов. Ни номера машины.

Ясно.

Работают не дилетанты.

Значит, брали именно её. Не абстрактную «свежую девочку», не случайную жертву под запрос, а конкретную Кристину Валееву. Это уже не грязный поток. Это целевой заказ.

Телефон вибрирует в руке. Вектор.

— Слушаю? — принимаю вызов.

— Кристина Валеева, двадцать пять лет, — начинает он своим сухим, служебным тоном. — Сирота. Родители погибли в ДТП, когда ей было десять. Детдом номер четыре. Педколледж с отличием. Учитель начальных классов, школа номер двадцать семь. Характеристики положительные. Приводов нет. Связей с криминалом нет. Соцсети скучные: дети, котики, подруги, школьные праздники. Ничего интересного.

Я смотрю на неё, пока он говорит. Она сидит напротив, обхватив себя руками, и явно понимает по моему лицу, что речь сейчас о ней.

— И ещё, — добавляет Вектор немного другим тоном, более приглушённо, чтобы инфа зашла только в мои уши и ни в чьи больше.

— Говори.

— На неё висит закрытый лот в даркнете. Три дня. Анонимный заказчик. Параметры: брюнетка, двадцать — двадцать пять, без вредных привычек. Обязательное условие — невинность. Цена выше рынка втрое. Сахара забрал заказ вчера.