Полярная строганина

Из комнаты в сени вышел Васильев, протянул мне руку и представился:

– Охотник Васильев. Васильев.

– Сергей, – встал я, ответив на его рукопожатие.

– Значит, Серёжа, – как-то особенно ласково заключил он.

Охотник стал рыться в привезённых ими сумках и баулах. Открыв один из них, он выудил оттуда оленью шапку-малахай, отороченную спереди пушистым белым мехом то ли полярного волка, то ли собаки. Взбил её тёмными мозолистыми руками и протянул мне:

– Носи, Серёжа!

Я снял свою вязаную шапку с помпоном и надел малахай. Он как-то особенно ладно и тепло сел на мою голову.

– Вот теперь ты настоящий полярник, Серёжа…

Что-то давнее и доброе было в этом обращении, но ни в этот день, ни впоследствии я так и не узнал его истории. Он избегал вопросов о себе и своей семье.

Васильев достал пачку Беломора ленинградской табачной фабрики имени Урицкого – лучших папирос в Союзе, – протянул её мне и мягко сказал:

– Покури, Серёжа, покури…

Эта фраза стала его присказкой на месяцы нашего совместного проживания.

Мы откинулись на брёвна старого сруба и блаженно утонули в успокаивающем папиросном дыму, менявшем свои очертания, словно капризное северное сияние.

Завиток второй. Дорога в Арктику

Ранней осенью семьдесят первого, за полтора года до окончания института, я женился. Моей избранницей стала Света, Светик – очень красивая, милая девушка с изысканной седой прядью в густых юных волосах.

Наши общие друзья, молодая пара врачей, сделали замечательный свадебный подарок – ключи от квартиры, где мы смогли провести первые два месяца совместной жизни.

Ко дню нашей свадьбы Света уже окончила институт и вышла на работу, а я был на каникулах до конца сентября. Ежедневно мне звонила мама: она учила меня покупать нужные продукты и готовить из них вкусную еду. Я ходил по продовольственным магазинам и учился поварскому искусству.

Мама всегда и всем говорила, что терпеть не может готовить, но делала это настолько здорово, что невольно складывалось впечатление, будто она лукавит.

В холостой жизни я умел готовить только яичницу с ветчиной; всё остальное осваивал в эти дни.

Кто бы мог подумать, насколько новые навыки будут полезны в моей дальнейшей жизни, причём очень скоро.

В дни медового месяца я делал это от безделья и с целью заслужить одобрение любимой. И оно было – одобрение и признание.

Помню, дней через двадцать после начала моей поварской стажировки, как-то вечером Светик, придя с работы, обняла меня за плечи и, оставив там руки, нежно поцеловала. Положив лицо мне на грудь, прошептала:

– Я стала любить тебя намного больше, чем раньше, узнав, что ты можешь быть таким заботливым, предупредительным и внимательным ко мне.

Спустя много лет я понял, что вовремя помытая посуда с успехом заменит флакон французских духов.

В эти месяцы я очень много думал о нашей дальнейшей жизни, где, казалось, всё было предначертано и не предвещало удивительных приключений и путешествий, которые так манили меня с детства. Правда, оставался вопрос о детях – сколько и какие?

Вспомнился хмельной мартовский вечер на платформе станции метро «Парк Культуры».

Ранней весной шестьдесят восьмого года нас было четверо: Тёса Большой, Кум Евсей, Тёса Маленький и я.

Друзья встречали меня после свидания с Леночкой – Алёнкой, моей первой любовью.

Наша дружба была так крепка, и друзья настолько любили меня, что не могли оставить одного после свидания: привезли несколько бутылок сухого вина из магазина «Молдавия» на Земляном валу. Мы распивали их возле первых домов Комсомольского проспекта, где жила моя любимая.

Выпив вина, накурившись и замёрзнув до синевы в губах и невнятной речи, мы спустились в тёплое чрево метро, уселись на лавку у последнего вагона и начали мечтать о будущем.

Молдавская «Примэвара», разогнав кровь в юных телах и душах, укрепила нашу дружбу и потребовала поделиться сокровенными мечтами.

– Я хочу сына! – признался я.

– И я хочу мальчика.

– Да, сын – это здорово!

– А я дочку хочу, – неожиданно нежно сказал Кум Евсей.

Он сказал это так ласково, как играл на гитаре.

Наш педагог, замечательный гитарист Владимир Славский, шутливо говорил:

– Если играть произведения испанских композиторов – что-то бурное и темпераментное, – то это Сергей. А если лирическое и нежное, – это Володя. Хотя во всём есть исключения: ведь Серёжа играет «Лунную сонату» как никто! Впрочем, никто в Москве больше и не пытается. Кто ещё захочет так пальцы калечить? – со смехом заканчивал Славский.

Какие пророческие слова: у меня – три сына, у Тёсы Большого – сын, у Маленького – сын, а у Володи Евсеева – дочь.

Спустя два месяца мы со Светой перебрались в комнату, которую нам сняли её родители по соседству со своей квартирой.

Комната была маленькой, но изолированной. Соседкой по квартире оказалась настоящая Шапокляк лет под восемьдесят. Эта вредная бабка не очень дружила с головой, но имела удостоверение ветерана КПСС. Весь балкон, общая кухня и даже ванная были забиты старыми ржавыми вёдрами, тазами и кастрюлями с зияющими дырами.

Ни под каким видом старая большевичка не соглашалась с ними расстаться. Более того – количество винтажных изделий постоянно росло, вероятно, коллекцию пополняли старые партийцы, уходящие в коммунистический рай под звон литавр.

Её соседка, сдавшая нам комнату, давно поняла тщетность наведения порядка в местах общего пользования и покорно съехала с Вороньей Слободки, доверив дальнейшую борьбу с дряхлой, но несломленной большевичкой юным молодожёнам.

Нас хватило на полгода – и вслед за хозяйкой комнаты мы бежали из этого мавзолея.

На сей раз нас приютили родители Светы – замечательные люди, которые меня очень полюбили, а я отвечал им взаимностью. Но уже через несколько месяцев я осознал старую мудрость: «Родителей и взрослых детей надо любить издалека».

Как-то раз, приехав в отчий дом, я застал папу одного – мама бегала по магазинам.

Отец, выслушав меня, рассказал, что вскоре после войны, работая военпредом в Навашино, он сдал экзамены в адъюнктуру Военно-инженерной академии:

– Перебравшись в Подмосковье, мы поселились у родителей твоей мамы. Ты же знаешь, какие замечательные люди Семён Иванович и Надежда Николаевна. Но, прожив там около года, я почувствовал, что отношения с ними перестали быть безоблачными – пришлось снять квартиру в Москве, а через год нам дали комнату в Хамовниках.

– Надо что-то придумать, чтобы у вас со Светой была своя квартира. Мы вместе с её родителями как-нибудь набрали бы на первый взнос, но все деньги потратили на вашу свадьбу. Надо было поскромнее всё организовать. Может, тебе подрядиться на шабашку или в экспедицию какую устроиться? – предложил он.

– С шабашкой не получится – нужна строительная специальность, да и защита диплома в середине февраля. А зимой какая стройка? А вот по поводу экспедиции надо подумать, поискать знакомых, – задумчиво ответил я.

На следующий день мне позвонила мама:

– Серёжа, ты помнишь моего двоюродного брата, Женю? Он известный учёный-гидролог, много времени провёл в экспедициях – у него обширные связи в этом мире. Я уже позвонила ему: надо тебе с ним встретиться!

Дядю Женю Себенцова я помнил очень хорошо: красавец-мужчина, гренадерского роста и стати, неоднократно женатый, любимец женщин. Вечно мама с сёстрами обсуждали его очередную пассию.

Через несколько дней я сидел в большой квартире на четвёртом этаже «сталинского» дома на Ленинском проспекте. Встретил он меня очень приветливо и всё повторял:

– Ну и изменился же ты, Сергей, – не узнать! Я помню тебя вечно лысым и лопоухим…, да ты не обижайся! А теперь какие волосы! Явно не в Толю (мой папа начал лысеть лет с двадцати).

Дядя очень подробно расспросил о моей учёбе в институте. Был очень обрадован, узнав о геодезической практике после второго курса:

– Это очень кстати! Сергей, цель твоей экспедиции – это заработок на кооператив, ну и путешествие, наверное? Ирина рассказывала, что ты и по пещерам лазал, и по горным рекам сплавлялся, пока учился.

– Дядя Женя, квартира очень нужна – хочется жить независимо от родителей. Ну а путешествие – это здорово! В армии я не служил, надо как-то правильно начать взрослую жизнь. Так что готов работать хоть на Северном полюсе, хоть на Южном, но больше всего мечтаю поработать на научно-исследовательском судне Академии наук, – ответил я.

– По поводу исследовательского судна – это вряд ли, а вот Антарктида – может быть… Есть у меня близкий друг, уже несколько лет начальник отдела кадров в Ленинградском Арктическом и Антарктическом НИИ. Он мой должник, так что поможет! На днях свяжусь с ним и перезвоню, а теперь давай чай пить… с коньяком.

Уже этим вечером он позвонил мне, чтобы уточнить дату защиты диплома:

– Если удастся направить тебя в Антарктиду, то необходима твоя готовность вылететь в нужное время.

Я тут же обложился книгами, в который раз перечитывая драматическую историю освоения Антарктиды, изучал информацию о научных станциях на белом континенте и до рези в глазах рассматривал фотографии огромных айсбергов и забавных пингвинов.

Через несколько дней пришла радостная весть: в конце февраля семьдесят третьего года будет рейс в Антарктиду на станцию Молодёжная.

– Пока удалось устроить тебя на станцию механиком, по-простому – разнорабочим. Оклад небольшой, всего восемьдесят рублей в месяц, но зато коэффициент два ноль и суточные в валюте, по-моему, долларов тридцать в день. Когда вернёшься, сможешь и квартиру купить, и машину.

– Дядя Женя, спасибо огромное!

– Спасибо потом, а не позже, чем через месяц, надо тебе в Питер съездить, познакомиться, заявление написать.

– Я на днях в Гороховец на месяц уезжаю – военные лагеря. Если можно, то после приезда.

– Ничего страшного, давай через месяц, только не пропадай – звони сразу, как со службы вернёшься, лейтенант!

Приехав из лагерей, я уже на второй день дозвонился дяде Жене.

– Вот какая незадача, Сергей, моего питерского приятеля на пенсию отправили, а новый кадровик своего человечка устроил – деньги-то немаленькие… Но ты не расстраивайся, обещают тебя на дрейфующую станцию СП-21 отправить, тоже механиком. Так что вместо пингвинов с белыми медведями пообщаешься, – сказал он.

Когда человек уходит на пенсию, то как-то сразу вылетает из обоймы, делается ненужным и малоинтересным для бывших сотрудников и знакомых, ну, разве что кроме верных друзей и ближайших родственников.

Не успел я подробно изучить историю создания и хронологию дрейфующих станций «Северный полюс», как и оттуда пришёл отказ – опять помогли нужному человеку.

На этот раз Евгений Евгеньевич взял всё в свои руки. Он обратился к своему ученику, главному инженеру московской геодезической экспедиции, Владимиру Бирюкову. Уже через несколько дней мы втроём сидели в здании экспедиции на Второй Фрунзенской улице и обсуждали моё будущее.

Когда главный инженер узнал, что я закончил Оптико-Механический факультета МИИГАиК, то сразу предупредил:

– Только рабочим. Сразу после защиты диплома отдохнёшь чутка и сюда: надо до отъезда в поле, в камералке поработать. Если есть ещё друзья, которые мечтают по Северу помотаться – приводи, устроим на сезон, а то с рабочими туго стало. Костяк, конечно, есть – эти каждый сезон в поле едут, но таких немного, а новые наниматься приходят – так алкаши одни да бомжи. Ждём в конце февраля – начале марта, всех сразу и устроим, – предложил главный инженер.

– А где полевые работы в этом сезоне будут? – спросил дядя.

– Командорские острова, Новосибирские острова, остров Врангеля, дельта Лены и Верхоянский хребет. Только хочу сразу предупредить: на высокооплачиваемую сдельную работу по триангуляции, нивелировке и постройке пунктов рассчитывать не стоит. Там исполнители берут своих рабочих или присматривают матёрых мужиков, а вот на астрономо-геодезию могу обещать!

– Правда, заработок там невысокий, даже с учётом коэффициента и премии: ну, рублей двести пятьдесят в месяц, не больше. Если сезон будет недлинным, то на квартиру может и не хватить. Не пугает? – улыбнувшись, спросил Бирюков.

– Всё отлично, наскребу как-нибудь, – успокоил я главного инженера и себя.

Они с дядей Женей остались поболтать, а я поехал домой.

Покачиваясь в вагоне метро, я думал: «Ну почему же все геодезисты и картографы так не любят студентов-оптиков? Они называли нас грёбаной аристократией… Это мы-то?!»

На следующий день мы с Тёсой Маленьким сидели в ПБ на БХ (так студенты называли популярный пивной бар на улице Богдана Хмельницкого).

Я завораживал Сашу Белым Безмолвием и Северным Сиянием: мы стреляем уток, ловим нельму, чира и огромного гольца Дрягина в дельте Лены; а вот мы уже в родильном доме белых медведей на острове Врангеля или охотимся на северных оленей на Новосибирских островах, опасливо обходя стаи легендарных белых волков; несмолкаемый гомон доверчивых глупышей и поразительно ярких морских попугаев-топориков на скалистых птичьих базарах Командорских островов, а мы пробираемся к океану через ленивые тела морских котиков, чтобы насладиться «свечкой» синего кита, который стремительно взлетал в воздух, на несколько секунд покидал морскую пучину и, замерев на мгновенье в высшей точке, с оглушительным всплеском вновь падал в океан огромным прекрасным телом, обдавая волнами и солёными брызгами всё вокруг на десятки метров…

Этим вечером нас стало двое.

Через несколько дней в институте ко мне подошёл наш приятель, Володя, которого ещё во время учёбы я увлёк на байдарочный сплав по майской Мсте, а затем пригласил в зимний поход по крымским пещерам на плато Чатыр-Даг.

Я был удивлён его просьбе отправиться с нами в экспедицию, но, зная его только с лучшей стороны и вспоминая свойственную ему аккуратность и дотошность не только во время учёбы в институте, но и при подготовке походов, да и на маршруте, обещал помочь.

Так нас стало трое.

Как-то вечером мне позвонила тётя Галя – сестра моей мамы, врач-педиатр, и попросила:

– Серёж, пожалуйста, возьми с собой Володю, он же брат тебе, хоть и двоюродный! Работает на аттракционах в парке, выпивать начал часто. Для него Север – это спасение!

– Я постараюсь, пусть звонит.

Мои кузены, Володя и Рустат, были для меня близкими людьми. С детства летние каникулы, да и многие выходные мы проводили вместе в Бутово, в доме наших бабушки и дедушки. Оба брата прекрасно ориентировались в лесу, у них словно компас был в голову встроен. Заблудиться с ними было невозможно, при этом они не определяли стороны света, не рассматривали мох на стволах и не использовали другие природные приметы – всё это происходило в их мозгу автоматически.

Я же ориентировался из ряда вон плохо; если же шёл с человеком, знающим дорогу, в новое для меня место, вот тут совсем беда – а как идти обратно? Это называется «топографический кретинизм»!

Мы встретились все вчетвером и решили, собрав необходимые документы, устроиться на сезонную работу в начале марта.

Я позвонил главному инженеру и доложил, что новобранцы в количестве четырёх человек прибудут в расположение геодезической экспедиции в первых числах марта.

– Какие нужны документы?

– Паспорта, трудовые книжки, если есть, и заключение медкомиссии районной поликлиники о пригодности к работе в условиях Крайнего Севера. Дипломы не нужны, – со смехом закончил разговор Бирюков.

В конце февраля, вскоре после защиты диплома, я отправился в поликлинику с направлением от главного инженера экспедиции. Без сучка и задоринки проскочив всех врачей, направился к терапевту, который должен был дать окончательное заключение, и вот тут я сдрейфил.

Дело в том, что меня с детства преследовала фолликулярная ангина. Случалась она периодически то в лёгкой форме, то посерьёзнее, а однажды, учась на первом курсе, я еле выкарабкался. Целый месяц пролежал дома с температурой под сорок, питаясь только жидкой пищей. Два раза в день приходила медсестра и делала садистские уколы в гланды – жутко вспомнить.

Мама умоляла меня не скрывать это заболевание.

Терапевтом оказалась очень симпатичная молодая дама. Посмотрев заключение всех специалистов, заинтересованно спросила:

– Значит, на Крайний Север?

– Да, в экспедицию, – старательно бодро ответил я.

– Что беспокоит? Что-то не так, по-моему?

Я сдался и рассказал ей про ангину.

– Для Вас, дорогой мой, Крайний Север – это лучший санаторий, я пять лет с мужем в Хатанге жила и работала. Чем там только люди ни болели: и цингой, и белой горячкой, а вот с ангиной уже через полгода прощались на всю жизнь! Уж поверьте мне. То ли суровый климат, то ли спирт питьевой – уж и не знаю, но думаю, это как на фронте; читали, наверное, что на войне у многих язва желудка зарубцовывалась и другие хронические заболевания бесследно исчезали. Резервы человека даже трудно представить: а в суровых условиях, в критических ситуациях, они используются на все сто…

– В добрый путь, и больше не болейте, привет Арктике!

«Годен», – расписалась она в медицинской справке.

В первых числах марта мы вчетвером приехали в помещение геодезической экспедиции на Второй Фрунзенской улице. Сдав документы на оформление, начали скучную кабинетную работу в камералке.

Здесь нам предстояло провести от трёх до шести недель за расчётами результатов наблюдений прошлого сезона, и каждый день проходить обучение технике безопасности экспедиционных работ.

В начале апреля меня вызвал Бирюков и сказал:

– Сергей, хочу включить тебя в бригаду молодых супругов, астрономов Аркадия и Наташи. Они, как и ты, только выпустились из МИИГАиК, с астрономо-геодезии. Вы ровесники, вам вместе интереснее будет. Выбирай любого из своих ребят для вашей команды. Завтра они из отпуска выйдут – встретитесь.

Мы с Тёсой уже давно решили работать вместе, так что и этот вопрос был решён.

На следующий день мы познакомились с исполнителями. Они на днях улетали в Ташкент для определения личной разницы[14] астрономического универсала WILD на геодезическом полигоне.

Алик позвал нас с Сашей в парк имени пламенного революционного трибуна Александра Мандельштама, возле метро Фрунзенская, попить пивка и познакомиться.

Здесь возле пруда единым блоком стояли четыре пивных ларька, образуя своеобразный жигулёвский куб, у которого два окошка разлива выходили на пруд, а два – в сторону ограды парка.

Вся эта конструкция напоминала знаменитое наполеоновское каре, которое успешно держало оборону против московских любителей пива. Местные острословы называли её – «Могучий кулак».

Наташа хотела поехать домой, но передумала, и мы вчетвером проходили обряд знакомства разливным пивом и круто посоленными сушками. Пуд соли нам ещё только предстояло съесть в экспедиции, но и крупных её кристаллов – вместе с пивом – хватило для возникновения взаимной симпатии.

Алик поведал, что полетим мы в Тикси, а оттуда нас забросят или в дельту Лены или на острова.

– Аркадий, – спросил я, – почему ты Алик и Аркадий? Ведь это совсем разные имена, или я что-то путаю?

Он засмеялся:

– Да нет, всё верно. Моя мама хотела назвать меня Аликом, а какое полное имя – не знала и попросила выяснить отца. Тот пошёл в синагогу и обратился к раввину, который уверенно заявил: «Ну конечно, Аркадий!»

Вот такая история…

Уже завтра на работе мы получим список продуктов, которые необходимо купить в Москве, и деньги под расписку. Алик обрадовался, когда узнал, что у меня есть ружьё и мне приходилось охотиться.

– Обязательно дам денег и на патроны. Надо купить под твой шестнадцатый калибр и под мой двенадцатый. Ещё необходимо найти знакомых с охотничьим билетом, чтобы купить порох. Кроме того, понадобятся гильзы, капсюли, пыжи, дробь и пули. Подумай, что ещё будет нужно, завтра скажешь, а сети для рыбалки купим в Тикси, – глаза Аркадия горели охотничьим азартом.

– Ребята, а кому приходилось варить супы и каши, готовить мясо и рыбу? – вмешалась Наташа.

– Я всё это умею: как женился, так и освоил, – засмеялся я.

– У меня есть несколько хороших кулинарных книг для полярников, там рецепты блюд из рыбы, дичи и оленины. Я обязательно возьму с собой, – пообещала Наташа.

Они вскоре уехали домой, а мы с Тёсой остались обсудить за пивом новых знакомых и набросать планы на ближайшее будущее.

Через день мы провожали астрономов в Ташкент, надо было помочь им загрузить аппаратуру в Домодедово.

– Через пару недель будем. Купите все продукты и снаряжение по списку. Сергей, не забудь про порох, – прощаясь, напомнил Аркадий.

Всю следующую неделю мы с Сашей закупали продукты и упаковывали их в картонные коробки и рюкзаки. Хорошо запомнил датское топлёное масло в жестяных коробках по четыре килограмма. Никогда такого не пробовали и даже не видели. Мама попросила купить одну банку для неё, на пробу. Масло неожиданно оказалось совсем светлым, цвета парного молока, и поразительно вкусным.

Когда я жил с родителями, то мы покупали молоко у женщины, обитавшей в одной из деревень на Рублёвском шоссе и развозившей его заказчикам возле метро Молодёжная.

Вскипятив молоко, мама разливала его по стеклянным банкам, которые ставила в холодильник, а кастрюлю клала набок, давая стечь остаткам. Густая, жирная пенка засыхала на её стенках. Это золотистое лакомство мы со старшим братом наперебой соскребали ложками и, причмокивая от удовольствия, отправляли в рот.

Так вот, датское топлёное масло – это точь-в-точь любимые с детства сухие пеночки.

Все охотничьи припасы мы с Тёсой закупали в Военторге на проспекте Калинина. Здесь приобрели дробь и картечь различного диаметра, пули нескольких видов, капсюли, гильзы и снаряжённые патроны двенадцатого и шестнадцатого калибров, пыжи и мерки для дроби и пороха.

У папы был близкий друг, страстно увлечённый охотой, который по охотничьему билету купил нам банку бездымного пороха «Сокол» в магазине «Охотник» на Неглинной.

Все наказы наших исполнителей мы выполнили и с нетерпением ожидали их приезда.

Моего брата наконец-то определили в астрономо-геодезическую бригаду. Его исполнитель с помощником, вслед за нашими, улетели в Ташкент, и только наш однокашник Володя по-прежнему аккуратно занимался геодезическими расчётами. Благодаря усердию и уникальной добросовестности он стал незаменим в экспедиционной камералке и только спустя месяц, пригрозив увольнением, получил назначение в бригаду нивелировщиков на Верхоянский хребет.

В последних числах марта из Ташкента вернулись Аркадий и Наташа. Через несколько дней был назначен спецрейс экспедиции в Тикси.

С утра до вечера мы вчетвером упаковывали аппаратуру, охотничье снаряжение и провиант.

Дома мы со Светой собирали меня в дорогу. Укладывали в яровский рюкзак и большой коричневый чемодан, привезённый от моих родителей, одежду, бельё, туристические ботинки и прочее барахло. Только шерстяных и вигоневых носков собралась целая авоська.

Папа дал мне в экспедицию зеркальный фотоаппарат «Зенит», чешскую кинокамеру Admira и наказ:

– Снимай как можно больше, старайся ничего не пропускать, мы с мамой будем с нетерпением ждать фильма и слайдов.

Дня за два до отлёта я обнаружил, что неясная тоска и горечь от предстоящей разлуки с любимой, которые возникли несколько недель назад, стали уступать место зову дороги и ожиданию небывалого путешествия.

Чуть ниже груди, под ложечкой, я стал ощущать томительное, но радостное предчувствие чего-то прекрасного и долгожданного, словно перед свиданием, когда дверь уже приоткрылась, и ты в сумраке прихожей видишь милые, сияющие глаза и слегка приоткрытые нежные губы, ожидающие поцелуя…

Внутри меня натянулась волшебная струна, которая начала вибрировать и звучать с каждым днём, каждым часом всё сильнее и сильнее, рождая удивительную и чудесную песнь странствий.

Это чувство осталось со мной навсегда. Оно, как пьянящий наркотик, стало спутником моей жизни на многие годы, срывало с работы, из дома, разделяло с женой и детьми, увлекая в тайгу, в горы и пустыню; забрасывало в кипящие воды бушующих горных рек и к вершинам ядовито шипящих вулканов.

Каждые несколько месяцев наступало очередное обострение этой неизлечимой, но прекрасной болезни.

А в день отлёта звенящая струна обратилась в магнитную стрелку, которая с неодолимой силой затянула меня в стремительный водоворот Большого Арктического Приключения.

Завиток третий. Ти́кси

Исток большого путешествия… Самое-самое начало длинного неизведанного пути, к которому ты так долго готовился… Эта дорога обещает тебе не только удивительные открытия и озарения, но и захватывающие приключения, о которых ты даже не подозревал; она подарит тебе новый мир и сверкающие впечатления, а самое главное – она изменит тебя самого. Вернувшись из пронзительного путешествия на край света, ты станешь совсем другим человеком – опытнее, мудрее, глубже…