Полярная строганина

Задыхаясь от колючей белой вьюги, ничего не видя вокруг, мы по-стаха́новски, быстро и чётко повыкидывали весь груз из вертолёта. В последний раз проверили салон, попрощались с пилотами и, выскакивая на снег, услышали вдогонку:

– На океане – осторожнее, лёд ещё не окреп.

Дверь хлопнула. Вертолёт отчаянно возвысил голос и, прижав кабину к земле, стремительно заскользил вдоль берега океана; набирая высоту, сделал над нами прощальный вираж и ушёл на север.

– Посмотрим избу, – сказал Аркадий. Мы решительно, но с чувством некоторой тревоги, пошли к ней.

Постройка располагалась на плоской вершине невысокой сопки и с берега океана была невидна. Зимовье оказалось большим. Его стена, обращённая к морю, составляла не менее шести метров в длину. На ней располагались два окна: одно подсвечивало коридор, ведущий от входной двери до комнаты, а второе, бо́льшего размера, освещало жилую комнату. Оба окошка имели по две застеклённые рамы.

Всё здесь было сделано бывалыми охотниками – знающими и умелыми людьми. Окна выходили точно на юг, что добавляло света в избушку в короткие дни межсезонья.

Сруб был сложен из круглых брёвен, щели между которыми проконопачены паклей, старым тряпьём и даже ягелем. В глубину изба была около пяти метров. На левой стене, примыкавшей к фасаду, располагалась могучая дверь, которая, как и положено, открывалась внутрь, а снаружи была завешена истлевшими оленьими шкурами.

Двери всех зимовий в тайге, на Севере и в Заполярье открываются только внутрь. Ведь иногда пурга загоняла полярников на несколько дней в натопленную избу. За это время наветренная сторона сруба заносилась тяжёлым спрессованным снегом, и если бы дверь открывалась наружу, то замурованным жильцам пришлось бы долбить тоннель в вечной мерзлоте.

Иногда такие накладки встречаются в художественных фильмах о жизни таёжников и северян, и становится очень обидно за такую нелепость, особенно если кино хорошее.

Все наружные стены избы сплошь были покрыты забитыми в брёвна коваными костылями, скобами, оленьими рогами разного калибра, большими гвоздями, на которых болтались старые ржавые капканы. Кое-где были прибиты обрывки оленьих шкур.

Возле зимовья, для защиты продуктов от песцов и ле́ммингов, на четырёх пустых бочках из-под горючего располагался дощатый лабаз[7] для хранения мяса и рыбы. Невдалеке стояли невысокие, но мощные ко́злы и огромная колода; чуть поодаль подпирали сруб старые, но ещё прочные нарты, полозья которых были подбиты металлической лентой.

Метрах в двадцати южнее избы мы обнаружили замечательный ле́дник[8]. Массивная крышка его слегка высовывалась из-под снега.

Поддев её небольшим ломиком, открыли вертикальный колодец, глубина которого была не менее трёх метров. Вниз вела обычная лестница с перекладинами. Диаметр скважины немного менялся, но был не менее полутора метров, что позволило установить лестницу под небольшим углом для удобства спуска и подъёма. Я вызвался спуститься вниз и осмотреть ле́дник.

Медленно и осторожно начал спуск, и перед моими глазами открылось удивительное зрелище. Сверху вниз, до самого дна, спускались десятки гирлянд из переплетённых под прямыми углами шестигранных ледяных кристаллов различной длины и толщины.

Длина кристаллов менялась от десяти до тридцати сантиметров, толщина же – от размеров простого карандаша до диаметра большого пальца.

Я продолжил неспешный спуск, не отрывая восхищённого взгляда от этих своеобразных люстр, которые словно украшали арт-галерею современного искусства.

Чем ниже спускался, тем сильнее подсвечивались гирлянды, сверкающие от падающего через круглый проём солнечного света, который, преломляясь ледяными призмами, создавал немыслимые цветовые эффекты. Они непрерывно менялись, словно в детском калейдоскопе при его плавном вращении.

Спустившись ещё чуть ниже, я случайно зацепил одну из люстр, которая, качнувшись, ударила соседнюю, а та – следующую.

Внезапно тишину шахты наполнили звонкие высокие звуки, словно кто-то неспешно и негромко, но, несомненно, талантливо заиграл на ксилофоне. От этой удивительной музыки, сопровождаемой поразительным оптическим разноцветьем, закружилась голова, и я едва не сорвался с лестницы.

Когда я поднялся наверх, у меня был настолько ошарашенный вид, что Наташа с интересом спросила:

– У тебя всё хорошо?

Я не стал ничего рассказывать, заметив, что до лета нам ле́дник не понадобится, а через неделю мы будем в Москве у своих холодильников.

Только через пять дней, после того как ребята отнаблюдали пункт, я рассказал всем об этом арт-фено́мене. Мы по очереди спускались туда, пытаясь разгадать арктический ребус. Его решил Тёса.

С верхнего свода скважины вниз спускались десятки тоненьких бечёвок, изначально абсолютно невидимых, которые и явились центрами кристаллизации влаги. Ну и, конечно, удивительное совпадение влажности и температуры воздуха.

Дверь в зимовье примёрзла – пришлось выбивать плечом. Сразу за ней, до входа в комнату, находился коридор, а точнее – сени двухметровой ширины. Справа, под низеньким оконцем, стояла большая прочная лавка, толстые доски которой за многие годы были до блеска отполированы охотничьими задами в меховых и ватных штанах. Слева от входной двери располагалось просторное помещение для ездовых собак. Вход в него был прикрыт невысокой калиткой с широкими просветами меж вертикальными планками.

Дверь в жилую комнату была массивная, хорошо подогнанная к коробу и дополнительно утеплённая оленьими шкурами.

Слева от входа, в небольшой нише, стояла металлическая печь, сделанная из бочки и обложенная булыжником; труба из неё уходила через отверстие в потолке. Напротив печи, справа, вдоль стены, стоял стол с двумя табуретами, а дальше, прямо под окном, примостилась широкая дощатая кровать. Противоположная стена сруба пустовала, а у двух других стояли ещё две кровати из толстых досок.

– Жить здесь, пожалуй, можно, – задумчиво сказал Алик. – А сейчас надо обустраиваться.

Первым делом, напилив и наколов дров, начали протапливать зимовье. Под гул и потрескивание печи перетащили в избу нашу одежду, обувь, спальники, матрацы и продукты.

Затем мы занялись изготовлением «американки». Две опоры сделали из бруса, соединив попарно четыре обрезка по пять метров. К макушкам этих мачт подсоединили изготовленную ещё в дельте Лены простейшую антенну – двадцатиметровый одножильный провод с ответвлением для подключения к рации. Прочно укрепили по три растяжки в местах соединения бруса и на то́пе.

На установку этих стоек пришлось бросить всю команду, и через несколько часов, к заходу солнца, всё было готово. До вечернего сеанса связи с экспедицией оставалось ещё полчаса.

Ранним утром следующего дня мы занялись постройкой городни́ для инструмента. Возле неё натянули палатку, внутри которой установили соляровую печь-ка́пельницу, складные стол, стулья и большую раскладушку, где можно было и вздремнуть, разомлев от дизельного тепла.

Здесь Алик с Наташей в ближайшие дни должны отнаблюда́ть этот замечательный пункт.

Пока ребята настраивали аппаратуру, мы с Тёсой пошли к избе: надо было натопить зимовье и приготовить обед. От городни́ до избы было около ста метров. Сварили макароны с тушёнкой, вскипятили чай, и Саня побежал за ребятами. Оставшись один, я осмотрел наши скудные продуктовые запасы и понял: ещё дня на четыре, ну на пять…

Внезапно тяжёлое предчувствие перехватило дыхание, словно неосторожный вдох ледяного арктического воздуха при морозе под пятьдесят, а когда ожог отпустил лёгкие, то льдинка, застрявшая в сердце, осталась, словно у Кая во владениях Снежной Королевы.

– Лишь бы всё сложилось, – заклинал я суровую северную судьбу.

На следующий день, ещё до рассвета, наши астрономы уже были у инструмента. Аркадий, приникший к окуляру восьмидесятикратного универсала Wild, ощутил движение светил в пространстве и времени и пронзительно почувствовал своё место на планете Земля, на суровом приполярном острове, затерянном среди бескрайних ледяных просторов океана. С каждым днём, с каждым часом наблюдений эта точка, несущаяся сквозь вселенную, становилась всё ощутимее, пока наконец Алик не осознал её местоположение с точностью до сантиметра.

Аркадий попросил нас с Сашей разобраться с зимним снаряжением, посмотреть, есть ли ещё полыньи, пригодные для рыбалки, и сходить на охоту: может, олени недалеко? Ещё вечером он отдал мне укороченный кавалерийский карабин и цинку патронов, которые нам выдали в Тикси. Винтовка была совсем новой и загадочно пахла ружейным маслом.

Мы с Тёсой выбрали себе лётные унты́ на собачьем меху, валенки, овчинные полушубки, новые телогрейки, ватные брюки и огромные меховые рукавицы. Широкие охотничьи лыжи синего цвета были снабжены только кожаными петлями для ног – пришлось их оснастить поводка́ми из тесьмы, которые завязывались сзади валенок.

Лыжные палки сделали сами: отщепив их от дюймовой доски, придали им округлую форму охотничьим ножом, затем заострили один конец каждой, а возле другого сделали круговую насечку, укрепив там темля́к из бечёвки.

Полушубки надевали редко: неудобно ходить, трудиться несподручно; да и тяжёлые меховые унты носили нечасто, только работая возле избы.

Мой лыжный охотничий костюм состоял из ватных штанов и телогрейки, подпоясанной офицерским ремнём с патронта́шем, валенок, бинокля, вязаной шапки и тёплых рукавиц. Облачившись таким образом, надев лыжи и закинув карабин на спину, я, а вслед за мной и Саша, заскользили под горку к берегу – всё быстрее и быстрее, навстречу восходу.

Вдруг перед нами распахнулся океан: его застывшая ледяная поверхность, занесённая снегом, ещё не резала глаз ослепительной белизной, а, скорее, радовала их тёплым утренним светом.

Южный берег мыса Лебединского местами был покрыт плавнико́м, который попадал в море Лаптевых из Лены и достигал пролива Санникова, где волны и ветер выбрасывали его на пологий берег.

Прибрежная полоса океана на два-три метра ещё была заполнена шуго́й, напоминающей бритый коктейльный лёд в мохи́то. Вдали от берега серели полыньи, забитые взвесью измельчённого льда и солёной воды, размером около десяти метров в поперечнике, словно следы великана, прошедшего по замерзающей луже.

– С рыбалкой всё понятно, теперь вся надежда на оленей, – сказал я Саше, и острая льдинка плохого предчувствия опять шевельнулась в сердце.

Солнце поднялось высоко и слегка пригревало наши спины, когда мы, уходя от берега, поднимались на сопку южнее зимовья, затем на следующую и ещё на одну. Одолев господствующую высоту, я взял бинокль и терпеливо, без суеты, стал осматривать холмистую арктическую пустыню в надежде увидеть небольшие тёмные предметы, напоминающие стоящие вдали бочки из-под горючего, но напрасно – оленей не было.

Мы с Саней ещё долго бродили на лыжах, преодолевая подъёмы на заснеженные холмы и спускаясь в распадки, стараясь не слишком удаляться от берега, чтобы найти обратную дорогу. Других заметных ориентиров, кроме береговой полосы, вокруг не было – только белоснежные возвышенности и складки низин между ними. Лишь изредка поблёскивали чёрным углём отвесные береговые скалы, вонзённые в океан.

Вернулись в избу, когда начинало темнеть. Наши астрономы, скудно отобедав, решили вернуться в палатку – заночевать там. Аркадий поведал, что с работой всё хорошо, по плану.

Вечером им ещё предстояло погрузиться в расчёты и подготовиться к завтрашним наблюдениям. Я подумал, что им наверняка хотелось остаться вдвоём: желание близости чувствовалось по их взглядам и прикосновениям, оно заполняло зимовье. Ребята даже не отреагировали на мои рассказы о безжизненности острова.

– Ещё дня три – и домой, – успокоила всех Наташа.

Я подавил мысли о жене, оставленной в Москве. Даже вечером перед сном мне с трудом удавалось погасить вспышки воспоминаний о любимой женщине, а теперь мне стало больно.

Николай Иванович, инженер по технике безопасности нашей экспедиции, в отведённые часы в камералке долго и нудно рассказывал нам, что нельзя делать в поле. Однако на экзамене он становился удивительно лаконичным и у всех спрашивал только одно:

– Что никогда нельзя делать в экспедиции, что неизбежно приводит к гибели?

– Никогда нельзя подходить сзади к лошади и вертолёту, – отвечали мы. Он оставался доволен и ставил свою подпись в удостоверении по технике безопасности.

Однажды, слегка выпив и впав в меланхолию, он открыл перед нами ещё одно табу:

– Если ты женат или у тебя есть любимая женщина, девушка, запомните: никогда в экспедиции нельзя вспоминать о близости с ней, нельзя представлять её женскую, интимную красоту. Это сведёт вас с ума. «Полярка», «Зов», «Зов Полярной звезды» – называйте как хотите, но оно вас настигнет, и глазом не моргнёте. А бывает и ещё похуже: придёт к тебе Синильга, красивая такая, желанная, и поманит тебя в ледяную тундру на погибель. Думаете, это сказки?

– Несколько лет назад едва нашли одного помощника. Увела его ласковая Синильга в лютую пургу. Когда нашли его, еле живого, он до последнего утверждал, что была она. Он чувствовал её, брал за руки и целовал сладко, как никого никогда.

К врачам его направляли, к психиатру, а он всё твердил:

– Была она, живая, осязаемая. Откуда взялась – не знаю… Так и пришлось списать его.

– Помните об этом, – заканчивал Николай Иванович, становясь невесёлым и тревожным. И в эту минуту я был твёрдо убеждён, что этим полярником был он, только очень, очень давно…

Следующие три дня ребята приходили в избу только на вечернюю трапезу. Чай готовили у себя в палатке на соляровой печке. Аркадий твёрдо решил отнаблюдать этот пункт и заслужить репутацию надёжного исполнителя.

Мы с Тёсой возили плавник с берега на старых скрипучих нартах, которые надрывно стонали, но держали немыслимый вес здоровенных брёвен. Только время от времени рвалась верёвка, да мы кряхтели от натуги, затаскивая сани по крутой тропе на вершину сопки к нашему зимовью. Здесь мы пилили выбеленные стволы, матеря плохо разведённую пилу, и кололи их на поленья.

Отходя подальше от избы, мы набирали здоровенные кастрюли чистого снега и топили его на печке, добавляя щепотку соли, получая сносную питьевую воду.

Ежедневно, взяв карабин и повесив бинокль на шею, мы вставали на лыжи и поразительно настойчиво, но всегда безуспешно ходили на охоту.

С каждым днём окружающий рельеф становился всё более узнаваемым. Арктическая тундра, как и пустыня, при первой встрече представляется безликой и однообразной. Но спустя всего несколько дней начинаешь отличать одну сопку от другой, да и распадки между ними постепенно обретают своё лицо, а порой и имя.

Ясная, безветренная погода набирала силу. Снег становился нестерпимо ярким и до боли резал глаза.

Мороз день ото дня крепчал, и воздух над островом нарядился в лёгкую арктическую фату, сверкающую крошечными ледяными стразами.

Прошло ещё дня два, и вечером Аркадий, с трудом скрывая распирающее его торжество, объявил:

– Завтра заканчиваем и вечером вызываем борт.

– Может, по капельке? – утомлённо улыбаясь, предложил Тёса.

– Завтра вечером, после связи с Левинтасом – несомненно, и как следует, – азартно скалясь, подхватил Алик.

Весь следующий день, наполненный надеждой и предвкушением, мы с Сашей собирали и упаковывали свои вещи и бригадное снаряжение. Каждые полчаса я трижды стучал по дереву, когда Тёса вслух мечтал о встрече с родителями и друзьями. Он так образно, с деталями, описывал наше возвращение в Москву, что я, переставая злиться, хохотал вместе с ним и душил последние сомнения оторванного от близких, родных и любимых, заблудившегося полярника.

За час до вечерней связи ребята уже были в избе. Аркадий обрёл сосредоточенную глухоту, а Наташа, улыбаясь, прижимала палец к губам.

– Первый, первый, Аркадий на связи, – сильный, уверенный голос заполнил избу.

– Первый ждёт хороших новостей, – услышали мы потрескивающий голос начальника.

– Пункт сделали, собираемся, ждём борт.

– Отлично, спасибо от всех ребят. Завтра ждите восьмёрку около часа дня. Будьте готовы, определите место посадки. До утренней связи!

Мозг слегка закипел. Я отстранился от окружающего и настойчиво твердил: «Let it be, пусть будет так, let it be».

Я вновь ощутил действительность вместе со стопкой водки, которую Тёса впихивал в мою ладонь.

– Ты чего? – улыбнулся он.

Наутро Левинтас подтвердил вылет борта:

– Дед к вам летит, дедушка вас заберёт!

Дед – самый старый полярный лётчик всех времён и народов. Ему уже стукнуло семьдесят, но он с пугающей всех врачей регулярностью ежегодно проходил медкомиссию на «хорошо».

Мы все вместе, забыв о перекурах, собирали, упаковывали и складывали возле зимовья наше барахло и аппаратуру. Свернули и палатку астрономов, оставив только антенну и рацию.

Все трудились молча, пока уставший Саня, взглянув на часы, удивлённо не воскликнул:

– Уже два, а где борт?

Аркадий рванул в избу к рации. В четырнадцать часов у нас был резервный сеанс связи с экспедицией.

Меня стало подташнивать, когда я вошёл в избу и услышал гулкий тревожный зов:

– Первый, первый, Аркадий на связи… Первый, первый, Аркадий на связи…

Та льдинка, которая вонзилась мне в сердце ещё несколько дней назад, мерзкой, холодной занозой проникала ещё дальше, в самую душу, породив отвратительное ощущение безнадёжности и страха. Вероятно, так чувствуют себя пассажиры самолёта, который внезапно сорвался в смертельное пике, но ты ещё жив, и есть ещё вера в спасительную перегрузку, которая вожмёт твою вспотевшую задницу в колыбель самолётного кресла.

Я не был сильно удивлён и не разбивал кулаки о брёвна зимовья, когда вечером нам сообщили, что борт с трудом и только благодаря Деду сел на авторотации километрах в двадцати от аэропорта – один за другим заглохли оба двигателя. Восьмёрка легла на бок, помяв шасси, но все целы. Экипаж на вездеходе доставили на станцию Темпа.

Устало прислонившись к стене сруба, я услышал голос начальника экспедиции:

– Через несколько дней будет ещё борт. Алик, береги своих!

Аркадий молча посидел несколько минут у рации, затем закурил. Закурили и мы с Тёсой. Наташа сразу осунулась и, не обращая внимания на табачный дым, сосредоточенно складывала, разглаживая ладонью, а затем вновь разворачивала наивный девичий носовой платок, положив его на колени.

– Надо внести в избу необходимые вещи и продукты. Этим займёмся мы с Сашей, Наташа поможет, – заржавевшим голосом сказал Алик.

– Сергей, займись, пожалуйста, продуктами, посчитай всё до последней крошки. Завтра сядем и обсудим, как быть дальше…

Обломки чёрных сухарей на дне большого джутового мешка, оставшегося с дельты Лены; полпалки чёрной брауншвейгской колбасы; по несколько горстей гречки, пшена и риса; отличного индийского чая хватит месяца на два, но сахар гремел на дне коробки. Я тщательно пересчитал его: осталось двадцать четыре кусочка. Да, ещё был тридцатикилограммовый ящик замечательной крупной соли – интересно, что с ним можно сделать?

Рано утром мы сидели у стола, на котором лежал составленный мной список продуктов, и решали: на сколько дней надо разделить всё, что осталось?

Аркадий обратился ко всем:

– Ребята, если у кого осталась продуктовая заначка, может, из московских посылок – сейчас самое время выложить всё на стол. – И первый вынул из рюкзака коробку шоколадных конфет.

Я указал на банку свиной китайской тушёнки «Великая стена» с небесно-голубой каёмкой, которая прижимала блокадный список к столу, затем вынул из кармашка на внутренней стороне чемоданной крышки пачку настоящих американских сигарет «Camel».

Тёса вытащил из сумки жестяную коробку с засахаренными лимонами, которые приготовила его бабушка и выслала в Тикси, опасаясь цинги у любимого внука.

Мы ещё тогда пытались использовать это лакомство на закуску, но Саня, внимательно изучив желеобразную консистенцию витаминов, сказал:

– Соплями не закусываю.

Но теперь это сладкое лимонное желе могло стать источником выживания.

– Предлагаю конфеты и лимоны отдать Наташе, ей витамины больше других нужны, правда, если она согласна есть этот жёлтый студень, – предложил Саша.

– Над этим подумаем. А сейчас давайте решать, на сколько дней делить остатки продуктов. Левинтас обещает через пять-шесть дней нас забрать. Восьмёрка прилетит на Темп через четыре дня, – Алик постарался придать голосу максимальную твёрдость и уверенность.

– Я предлагаю сделать па́йки по сахару. Там осталось двадцать четыре кусочка. По одному в день на человека – аккурат на шесть дней. Если все согласны, то передадим всё Наташе – пусть поделит, а мы опять на охоту, – я взглянул на Аркадия.

– Давайте, чайку попьём, и выходите с Сашей. А я сяду и ещё раз проверю все расчёты по пункту, – подытожил старший.

Следующие дни были однообразно голодными и безуспешными. Охота была фатально безрезультатной. Пару раз ко мне вместо Тёсы присоединялся Алик, но это ничего не меняло. Мы из последних сил уходили всё дальше и дальше от избы, но, кроме «белого безмолвия», ничего не находили.

Вечером, придя с охоты и что-то пожевав, мы отрешённо падали на дощатые скрипучие кровати. Прошла неделя, затем ещё одна. Казалось, ожидание спасительного борта будет длиться вечно. Мне мерещилось, что ночью перед сном все шёпотом молятся, накрывшись капюшонами спальников.

И только на исходе сентября нам пообещали борт.

– Соберёмся завтра после утренней связи, – неожиданно для всех объявил Аркадий, и я его понял.

Левинтас вышел на связь только в конце следующего дня, когда оконные стёкла безнадёжно почернели от горького ожидания:

– Сегодня на рассвете Ми-8 вылетел к вам из Темпа, как я и обещал. Набрав высоту около двадцати метров, машина внезапно начала вращаться вокруг вала ротора – у вертолёта отказал рулевой винт. Борт совершил несколько вальсовых разворотов и рухнул на землю. По счастливой случайности, он не загорелся. Первый пилот сломал ногу, остальные ребята отделались синяками и ушибами. Аркадий, я не знаю, что и сказать. Подниму на ноги всю полярную авиацию, но сейчас на Темпе больше никого нет – лететь некому, да и не на чем.

– Первый, первый, ты уж постарайся. Нам жрать нечего, совсем ничего нет, добираем крошки последние. Рыба вся у тебя, наверное, да и олени, похоже, машут рогами под вашими окнами – нет их у нас в округе километров на двадцать, ни одного!

– Завтра ребята собираются на леммингов охотиться – мышковать пойдут.

– Если олени не придут – ну неделю, ну дней восемь, максимум продержимся, а дальше? – Алик не смотрел на нас. Он весь подобрался и посерел; даже губы, и до того фиолетовые, стали совсем белыми.

Я подумал: «Насколько проще отвечать только за себя, ну, за свою жену, но и этого по кадык хватит, а ведь есть ещё и мы с Тёсой!»

Аркадий посмотрел на наши растерянные лица, на дрожащие губы Наташи и неожиданно для всех объявил:

– Давайте выпьем и успокоимся. Серёжа, найди закусить по крохе…

Обломки сухарей закончились, и я положил в миски по паре ложек крошек и пыли из джутового мешка. Затем достал последние десять сантиметров чёрной брауншвейгской колбасы, от которой отрезал каждому по несколько кусочков – так тонко и прозрачно, как научил меня Север.

Поставив всё это на стол, я достал стопки и стаканы, в которые налил топлёной снежной воды, стараясь не глядеть в глаза ребятам – почему-то мне стало стыдно, что мы с Тёсой не могли ничем накормить исполнителя с женой.

Аркадий достал из рюкзака бутылку спирта, открыл её, разлил по стопкам, сделав выпуклые горки, которая у меня почему-то сразу опала, и на столе грустно заблестела лужица пахучей влаги. «Как наплакал кто-то», – подумал я.

Затем он перелил одну стопку в стакан и разбавил водой, что есть силы прижимая сверху рукой – ходило поверье, а может, и правда, что разведённый таким образом спирт меньше нагревается. Чушь какая-то. Этот стакан Алик передал Наташе и стал сосредоточенно растирать глубокую круговую канавку, оставшуюся на ладони.

– Завтра вместе пойдём на охоту, – глядя мне в глаза, сказал он. – Мы их, блядь, достанем! Саша пусть мышкует весь день, а ты… – он посмотрел на Наташу, – подумай, как все эти крохи растянуть можно…

Мы выпили по стопке, затем ещё по одной и, слизав чёрные крошки сухарей, насыпанные в ложки, положили на языки тончайшие срезы колбасы и вкусно посасывали, прижав их к нёбу.