Зайчик

— Покажи, — сказал он тихо.

Алиса на мгновение застыла, а затем отодвинула руки назад, пряча их за спину. Внутри неё всё ещё звучал его голос, его крик. Она не понимала, почему, но что-то мешало ей подчиниться.

— Покажи, — повторил он, мягче.

Она медленно, с трудом вытащила руки.

Он взял одну из них, аккуратно размотал бинт и посмотрел на раны. Глубокие порезы. Он сжал челюсти, затем поднялся, достал из ящика аптечку, сел прямо перед ней, почти касаясь коленями её коленей, и начал осторожно обрабатывать раны. Его пальцы были мягкими, движения аккуратными, и она смотрела на них, не понимая, почему он это делает.

— Почему ты не сказала мне? — спросил он тихо, не поднимая глаз.

— Ты был занят, — ответила она, и голос её был почти беззвучным.

— Это не оправдание, — сказал он, поднимая на неё взгляд. — Ты должна была сказать. Это важно. Ты важна. Это важнее любых встреч и совещаний. Я не должен был кричать на тебя, когда ты была в таком состоянии. Я должен был знать. И я должен был быть рядом, а не орать.

Она молчала, глядя на его руки, которые продолжали перевязывать её ладони.

— Алис, я не всё вижу, — сказал он. — Я могу быть занят, я могу быть зол, я могу ошибаться. Но если ты не скажешь — я никогда не пойму. Ты должна добиваться правды, даже если я кричу. Даже если я не слушаю. Особенно тогда.

Она смотрела на него, и в её взгляде промелькнуло что-то новое — непонимание, смешанное с попыткой осознать.

— Но, если ты зол, — сказала она медленно, — ты не принимаешь информацию. Это нелогично.

— Может быть, — сказал он, и голос его стал мягче. — Но ты знаешь, что я успокоюсь. Ты знаешь, что я всегда на твоей стороне. Я хочу, чтобы ты запомнила это. Чтобы в следующий раз, когда я буду кричать, ты не пряталась. Чтобы ты сказала мне правду, даже если я не хочу её слышать. Я справлюсь.

Она моргнула, медленно, как будто переваривала его слова.

— Ты хочешь, чтобы я доверяла тебе, даже когда ты злишься?

— Да, — ответил он просто. — Потому что я всегда на твоей стороне. Даже если я ору. Особенно если я ору.

Она смотрела на него. Что-то внутри неё начало приоткрываться.

— Одиннадцать, — сказала она.

— Что? — переспросил он, на мгновение замерев.

— Она приходила одиннадцать раз, — сказала Алиса, и голос её стал ровным. — Семь раз я видела её в системе, четыре — лично. Я считала, потому что она нарушала порядок: твой график сбивался, работа тормозилась, офис терял стабильность.

Он слушал, не перебивая.

— Поэтому я ждала, — продолжила она. — Ждала, пока ошибка станет настолько очевидной, что ты сам её заметишь. Но ты не замечал. А когда она пролила кофе и поранила меня, я поняла: это уже техническая проблема, и я могу её решить. Я починила всё, зашила руки. Но я не знала, как сказать тебе остальное.

— Что именно? — тихо спросил он.

— Что я не могла исправить это сама, — ответила она. — Что мне нужно было, чтобы ты увидел. Что я ждала тебя. Что я не знала, как до тебя достучаться.

Он смотрел на неё, и в груди у него сжалось. Она говорила так просто, так ровно, но в этих словах было столько боли, сколько он не слышал никогда.

— Теперь ты знаешь, — сказал он, и голос его дрогнул. — Можешь приходить. Даже когда я злюсь. Особенно когда я злюсь. Я справлюсь.

Она не ответила. Но когда он посмотрел на неё, она подняла глаза, и в них мелькнуло что-то новое. Что-то, чего он не видел в ней раньше. Тишина между ними больше не была пустой. В ней было что-то настоящее. Она начала верить.

Сцена 4. Диван

Это началось не в какой-то конкретный день, а исподволь, как собирается вода в чашке — капля за каплей, пока не польётся через край.

После того вечера в серверной, когда он перевязывал её руки и она сказала «я ждала тебя», Марк думал, что всё изменится. Он не ждал, что она вдруг станет другой, не ждал слов благодарности или признаний. Но он думал, что между ними что-то сдвинулось. Что теперь она будет с ним чуть мягче. Чуть теплее. Что она перестанет смотреть на него как на пустое место.

Он ошибался. И это ощущение было хуже, чем если бы она просто его игнорировала.

Сначала Марк просто отмечал факты. Алиса помогает с кофемашиной — удобно. Алиса находит потерянный договор — полезно. Алиса перехватывает падающую папку — повезло. Он думал об этом как о случайных совпадениях. Но случайности складывались в систему, а система не могла быть случайной.

Он начал замечать её с другими.

Вот она сидит с Верой на кухне. Вера рассказывает, как на выходных пекла шарлотку и забыла положить сахар. «Представляешь? Достаю из духовки — красота, румяная, а на вкус — как картон». Алиса улыбнулась краешком губ и сказала: «Вера, ты гений. Изобрела диетическую шарлотку. Запатентуй». Вера засмеялась. Алиса улыбнулась — тепло, открыто.

Марк заходит на кухню, тянется к верхней полке за чашкой, задевает стопку тарелок. Они начинают заваливаться. Алиса, не прерывая разговора, не оборачиваясь, вскидывает руку и придерживает стопку. Поправляет. И продолжает: «Серьёзно, Вера, добавь в меню. Диетическая шарлотка от Веры — звучит». Она не смотрит на Марка. Не говорит ему ни слова. Но тарелки спасены. Он берёт чашку. Вера смеётся. Алиса улыбается Вере.

Марк стоит с чашкой в руке и чувствует, как внутри что-то сжимается. Он помнит её руки, перевязанные бинтами. Помнит, как она сказала «я ждала тебя». Помнит, как позволила ему взять свои ладони. Ему казалось, что это был прорыв. Что теперь она не будет отгораживаться от него стеклянной стеной. Но стена была на месте. Он просто не заметил её в темноте серверной.

В другой раз она стоит в холле с Сергеем. Сергей держит в руках планшет и пытается открыть фотографию внучки, но у него не получается. «Она тут такая смешная, в шапке с помпоном, — басит он. — Да что ж не открывается-то?» Алиса берёт у него планшет, что-то нажимает, возвращает. Фотография открывается. Сергей сияет. «Волшебница», — говорит он. Алиса фыркает: «Серёж, ты просто кнопку не ту нажимал. Не волшебство, а внимательность». Сергей смеётся. Алиса улыбается. Ей с ним легко.

Марк в это время пытается справиться с кофемашиной. Капсула не вставляется. Он пробует так, пробует эдак — машина гудит, вода течёт мимо. Алиса, всё ещё глядя на фотографию Сергея, подходит, вынимает капсулу, переворачивает, вставляет. Кофе льётся. Она возвращает планшет Сергею: «Помпон и правда смешной». Марку — ни слова. Ни взгляда.

Он смотрит на неё и пытается понять: что изменилось? В серверной она была другой. Она позволила ему остаться. Она почти призналась, что ждала его. А сейчас? Сейчас она смотрит сквозь него, как будто того вечера не было.

Вечером она сидит в приёмной с Дариной. Дарина листает ленту в телефоне и читает вслух какую-то историю про парня, который на первом свидании заказал суп и ел его, чавкая. «Это катастрофа?» — спрашивает Дарина. «Это не катастрофа, — отвечает Алиса. — Катастрофа — это когда он заказывает суп тебе и говорит, что тебе надо похудеть. А чавканье — это просто чавканье». Дарина смеётся. Алиса пожимает плечами, но в глазах у неё искорки.

Марк проходит мимо с папками. Верхняя соскальзывает. Алиса наклоняется, подхватывает её у самого пола, кладёт обратно в стопку. И продолжает: «Хотя если он чавкает на первом свидании, на втором он будет петь в караоке. Тут уж решать тебе». Дарина смеётся. Алиса — нет, но ей явно нравится этот разговор. Марк бормочет «спасибо». Она не отвечает. Она уже забыла о нём.

С отцом она играет в шахматы. Владимир Петрович, как всегда, мухлюет — двигает слона не по правилам. Алиса ловит его за руку: «Владимир Петрович, ваш слон так не ходит. Это не слон, это десантник». Отец хохочет. «Солнышко, ты меня насквозь видишь». — «Я вижу доску. А вас — нет. Вы прикрываетесь ферзём».

Марк заходит, ищет на столе ручку. Алиса, не глядя, вытаскивает запасную из своего пучка, протягивает ему. «Шах», — говорит она отцу. Марк берёт ручку. Уходит. Она не провожает его взглядом. Он возвращает ручку через полчаса. Она кладёт её обратно в пучок. «Мат», — говорит она отцу. И улыбается. Не Марку — отцу.

В этом был контраст.

С ними она говорила. С ними она смеялась, спорила, рассуждала, подкалывала. С ними она была тёплой. С ним — нет. С ним она была полезна. Она решала его проблемы — быстро, молча, не отвлекаясь. Но она не улыбалась ему. Не шутила. Не говорила о шарлотке, о чавканье, о десантниках-слонах. Она просто делала своё дело. Качественно. Безупречно.

И от этого Марку было тихо, очень тихо грустно. Как будто все вокруг получили приглашение на праздник, а он — нет. Как будто в серверной, когда он перевязывал её руки, она открыла ему дверь, но он не смог в неё войти. Или она захлопнула её, как только он вышел.

— Я ей не нужен, — сказал он однажды отцу, когда они остались вдвоём.

— Что? — переспросил Владимир Петрович, не поднимая глаз от бумаг.

— Алисе. Я ей не нужен. Она с вами — другая. С Верой — другая. С Сергеем — другая. Со мной — ноль эмоций. Она даже не смотрит на меня. Только через силу, если надо что-то починить.

Отец отложил бумаги. Снял очки. Посмотрел на сына с той долгой, внимательной улыбкой, которая всегда означала, что он видит больше, чем говорит.

— Она и с тобой другая, — сказал отец. — Просто ты не замечаешь.

— Другая? Она смотрит сквозь меня! Она не улыбается мне, как улыбается Вере. Она не смеётся, как смеётся с Сергеем. Она даже не орёт на меня, как на тебя в шахматы!

— Она тебя не ударила, когда ты перевязывал её руки, — сказал отец. — Она никому не позволяет себя касаться. А тебе позволила. Она сказала «я ждала тебя» — и это больше, чем сотня улыбок. Ты просто не знаешь её языка. Ты ждёшь, что она будет как все. Но она не как все. Её любовь — это не слова. Это когда она остаётся.

Марк замолчал.

— Она с тобой осторожна, — продолжил отец. — Потому что с другими она ничего не теряет. Если Вера уйдёт — ей будет жаль, но она переживёт. Если Сергей перестанет разговаривать — она пожмёт плечами. А если уйдёшь ты — она не переживёт. Она это знает. И поэтому она держит дистанцию. Боится, что привыкнет.

Отец помолчал, потом добавил:

— Ты ведь тоже боишься, что она привыкнет, а потом уйдёт? Что она выберет работу вместо тебя, как та, другая?

Марк вздрогнул. Он не говорил отцу про бывшую невесту. Но отец всегда знал. Всегда видел больше, чем Марк хотел показывать.

— Я не знаю, что делать, — сказал Марк тихо.

— Жди, — ответил отец просто. — Учись её языку. Не требуй, чтобы она стала как все. Она — не все. Она — твоя. Просто она ещё не умеет этого показывать.

В пятницу вечером отец заглянул в кабинет: «Чайку?» Они пошли на кухню. Чайник закипел. Отец рассказывал что-то про старые схемы. Марк слушал вполуха.

И вдруг — шаги. Тихие, шаркающие. Так ходят очень уставшие люди.

Марк выглянул в коридор. Алиса. Сгорбленная. В толстовке. С его пледом под мышкой — тем самым, клетчатым, с потёртым краем, который он привёз из дома в первую неделю. Она зашла в его кабинет. Прикрыла дверь.

Он пошёл следом. Дверь была приоткрыта. Он заглянул.

Она сидела на диване и запутывалась в пледе. Дёргала край, заворачивалась, снова выпутывалась — руки не слушались. Наконец легла. Затихла. Закрыла глаза. Лицо разгладилось.

Марк отступил от двери. Сел на корточки у стены.

Подошёл отец. Заглянул в щель. Улыбнулся.

— Она всегда здесь?

— Да.

Марк помолчал.

— Я ей мешаю?

Отец покачал головой. Он не стал ничего объяснять — ни про роли, ни про маски, ни про доверие. Он просто сел рядом, кряхтя, прислонился спиной к стене и сказал:

— Знаешь, после смерти твоей матери я не спал почти год. Ложился — и не мог. Глаза закрываю, а сна нет. Пустота. Я думал, это навсегда. А потом однажды уснул в гараже. Случайно. Просто сидел там, перебирал старые инструменты, и меня вырубило. И с тех пор, когда совсем невмоготу, я иду туда. В гараж. Там пахнет бензином и старой кожей. Там тихо. Там я могу спать.

Он помолчал.

— Она не к дивану приходит. И не к пледу. Она к тебе приходит. Понимаешь? Просто ей, как и мне тогда, нужен гараж. Место, где можно выдохнуть. У неё это — твой кабинет. Она не улыбается тебе, не шутит, не рассказывает про шарлотку, потому что с другими она может быть кем угодно. А с тобой она просто есть. Это труднее. И это дороже.

Марк смотрел на дверь. За ней, в темноте, спала Алиса. Спала, потому что здесь был он. Даже когда его не было — он был.

Утром он вошёл в кабинет и первым делом увидел кружку. Она стояла на его столе, от неё поднимался пар. Кофе. Горячий. Именно такой, как он любил.

А потом он услышал шуршание. Оно доносилось из угла, где стоял второй стол — большой, деревянный, с тумбами, оставшийся от прежнего владельца кабинета. Марк сдвинул его к стене, когда въехал, и забыл о нём.

Теперь под этим столом сидела Алиса.

Он наклонился и увидел её — скрестив ноги, с паяльником в одной руке и платой в другой. Рядом с ней лежали провода, кусачки, какие-то детали. На самом столе, поверхность которого она игнорировала, стояла старая коробка с её вещами и пара кабелей. Из-под стола торчали тапках с кошачьими мордами. Она что-то бурчала — неразборчиво, но явно недовольно.

Марк не удивился. После истории со стулом, когда она просто взяла и перенесла его в серверную, он понял: Алиса не спрашивает разрешения. Она берёт то, что ей нужно, и использует так, как считает правильным. Если она решила, что этот стол — её «база», значит, так и будет.

Он не спрашивал, почему она не сидит за столом, а под ним. Просто принял. Ей так удобно — и этого было достаточно.

Он сел в кресло, взял кружку, сделал глоток. Разложил перед собой бумаги — квартальный отчёт, счета, договор с поставщиками. Обычное утро.

Он больше не ждал, что она улыбнётся ему, как улыбается Вере. Не ждал, что расскажет что-то смешное, как рассказывает Дарине. Не ждал, что нальёт ему чай и будет сидеть рядом, как сидит с его отцом за шахматами.

Она была рядом — и этого уже было больше, чем он смел ожидать.

Из-под стола донеслось бормотание.

— Нестандартный разъём. Кто вообще проектирует эти платы? У них линейка есть? Или они на глаз сверлят? Тут ещё и контакт отходит. Припаяли на соплях. На честном слове и на одной канифоли. Я должна найти этого сборщика и задать ему пару вопросов.

Марк улыбнулся, продолжая перебирать бумаги: подписал счёт, отложил те то нужно оплатить, просмотрел договор. Алиса продолжала ворчать — теперь уже про провод, который где-то внутри изоляции был перебит, и она его прозванивает уже десять минут.

Он не встревал. Ему нравилось просто сидеть и слушать. Это было как радио — фоном, уютно, привычно. Она ворчала не на него. Она ворчала при нём. Это была разница.

— …и маркировка сбита. Должно быть двенадцать вольт, а по факту — восемь. Восемь! Как можно перепутать двенадцать и восемь, Марк?

Марк вздрогнул. Кружка дёрнулась в руке, и пара капель упала на бумаги — на тот самый договор, который он только что собирался подписать.

На мгновение он застыл, не веря своим ушам. Медленно, словно через силу, он поднял глаза от размокших бумаг и перевёл взгляд в сторону стола, откуда доносился её голос. Она сидела там, в своей привычной темноте, но сейчас это было неважно.

Важно было другое.

Она произнесла его имя.

Впервые за всё утро. Впервые за этот разговор. Впервые за эти недели их странной, молчаливой войны.

Из-под стола высунулась голова. Взъерошенная, с кабелем в зубах. Алиса посмотрела на него — пристально, проницательно, как будто считывала его лицо. Она чувствовала, что он замер, что что-то нарушило его привычный ритм, и этого было достаточно.

— Ты пролил кофе? — спросила она ровно, вынимая кабель изо рта.

Марк перевёл взгляд на договор, на коричневые пятна.

— Я не специально, — сказал он виновато.

— Ты пролил кофе на договор.

— Я не специально, — повторил он.

— Во вторник ты пролил на отчёт. В прошлый четверг — на счета. У тебя что, руки трясутся по расписанию?

— Ты меня спросила. Я не ожидал.

— Я спросила про вольты. При чём тут кофе?

— При том, что ты меня спросила.

Она смотрела на него ещё секунду. Потом вздохнула и скрылась обратно под столом.

— Салфетки в верхнем ящике. Промокни, пока не впиталось. И проверь, не попали ли капли на подписи. Если попали — я перепечатаю. Но это будет последний раз. Клянусь, Марк, последний.

Он открыл ящик. Достал салфетки. Начал убирать. Капли не попали на подписи. Он улыбался. Она не видела. Но теперь это было неважно.

Потому что она спросила у него. Не у Веры, не у Сергея, не у Дарины, не у отца. У него. Она ворчала при нём — и обратилась к нему. Это было больше, чем улыбка. Это было доверие.

Он промокнул договор. Долил кофе. Из-под стола снова донеслось про вольты, маркировку и кривые руки сборщиков. Марк откинулся в кресле и закрыл глаза.

Ему было хорошо.

Сцена 5. Темнота

Впервые это произошло через неделю, когда она начала оставаться в его кабинете и ждать его с кофе. Сидя под столом, она ворчала и делилась мнением о некомпетентности непутевых сборщиков, не знающих разницу между платой и схемой, одновременно перебирая очередной ужасно собранный агрегат, пока он пил кофе и разбирал документы, почту или расписание.

Он и до этого замечал, что она щурится. Резко, словно в глаза попал свет, хотя свет был обычный, офисный. Она терла виски — круговыми движениями, быстро, как будто хотела стереть что-то. Иногда она замирала. Прямо посреди фразы или движения. Останавливалась и смотрела в одну точку, и лицо её становилось белым, как бумага. Но почти всегда она через минуту-десять вновь возвращалась в своё обычное состояние.

Он рефлекторно стал наблюдать, фиксируя изменения, обрывки фраз и тишину. Пугающую. Особенно когда сидя под столом она перебирала провода, подключала приборы, но молчала — это было хуже всего.

Это длилось две недели. Четырнадцать дней. 20160 минут.

Именно столько Марк жил в этой пугающей тишине. Она была везде. В коридоре, когда она проходила мимо. На кухне, когда она наливала чай и вдруг замирала с кружкой в руке. Он видел, как она бледнела, прислонялась к стене, а потом быстро удалялась в серверную, где он знал, она могла спрятаться от всех.

Он хотел спросить. Но она всегда уходила раньше, чем он успевал открыть рот. И он впервые чувствовал себя беспомощным.

А потом случилось это.

Та неделя была загруженной и выматывающей. Марк валился с ног и мечтал, как можно скорей оказаться дома, чтобы хоть немного восполнить несколько бессонных ночей. Он как раз заканчивал с проверкой отчёта, когда услышал шаги в коридоре.

Медленные. Слишком медленные.

Марк поднял голову.

За дверью было тихо. Но он чувствовал — что-то не так.

Он встал, подошёл к двери и выглянул в коридор.

В конце коридора у кабинета отца он увидел Алису.

Она сидела на полу, прислонившись спиной к стене. Голова её была опущена, плечи сжаты. Она дышала тяжело, прерывисто, и даже с расстояния Марк видел, как трясутся её руки.

Но самое страшное было не в этом. Она тихо, почти беззвучно, звала Владимира Петровича. Его имя срывалось с её губ снова и снова — как молитва, как последняя надежда.

— Владимир Петрович... Владимир Петрович...

В этот момент из кабинета вышел Владимир Петрович.

Он не спешил. Он двигался спокойно, как будто знал, что увидит. Подошёл к Алисе, сел на корточки рядом.

— Солнышко, — сказал он тихо. — Я здесь.

Она не подняла головы. Но руки её потянулись к нему — на ощупь, вслепую, как будто она не видела, где он.

— Я не вижу, — прошептала она. Её голос дрожал — Ничего не вижу.

Марк замер. «Я не вижу»? Значит, это случалось раньше. И отец знал.

Он видел, как отец обнимает её — нежно, спокойно, как ребёнка. Как она вцепляется в его рубашку. Как он гладит её по голове.

Они не говорили. Отец просто держал её, и она затихала. Медленно, с каждым вздохом, её тело расслаблялось. Дрожь уходила.

Марк смотрел на них и не понимал.

Что с ней? Почему она не видит? Почему она пришла к его отцу? Почему отец знает, что делать?

Он хотел подойти. Хотел спросить. Но они были так близко друг к другу, что Марк чувствовал себя лишним. Как будто он подглядывал за чем-то, что не предназначалось ему.

Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Развернулся и ушёл в кабинет.

Он сел за стол, уставился в монитор, но ничего не видел. В голове крутилось одно: «Я не вижу». Она не видела. И отец знал. А он — нет.

Через три дня Владимир Петрович уехал на несколько часов. Встреча в соседнем районе, обещал вернуться к вечеру.

Марк сидел в кабинете и разбирал бумаги, когда за дверью раздался звук. Тихий, неуверенный.

Это были шаги.

В дверь толкнулись. Слабо, почти робко.

— Владимир Петрович? — раздалось из-за двери. Голос Алисы был хриплым, и в нём слышалась паника.

Дверь распахнулась.

Алиса стояла на пороге, сжимая дверной косяк побелевшими пальцами. Глаза были расфокусированы. Она не смотрела на Марка — она смотрела сквозь него.

— Алиса? — позвал он, поднимаясь.

— Марк? — Она стала озираться. — Я думала, это кабинет Владимира Петровича. Он здесь?

— Нет. Он уехал на несколько часов.

Она захныкала.

Это был не плач. Это был звук — тонкий, беспомощный, как у зверя, попавшего в капкан. Ноги перестали её держать, и она стала оседать на пол.

— Я опять не вижу, — прошептала она, уже падая. — Опять.

Он рванул к ней, подхватил под руки, не давая упасть. Она повисла на нём, дрожащая, беспомощная. Пальцы её вцепились в его рубашку, и она дышала — часто, прерывисто.

Он молчал, держа её, давая почувствовать, что она не одна.

Она начала ощупывать его. Плечи, грудь, руки, будто искала что-то — знакомый запах, тепло, фактуру ткани. Она тёрлась лицом о его рубашку, как будто пыталась убедиться, что это то, что нужно.

— Твоя рубашка мягче, — пробормотала она в ткань, наконец находя то, что искала. — У него грубый хлопок. А у тебя... другая. Мягкая.

Он молчал, давая ей время.

Она прижалась сильнее, обхватила его за талию и замерла. Дыхание её было неровным, но она больше не дрожала.

Он поднял руки. Неуверенно и медленно. Он не знал, можно ли. Но она стояла в его объятиях и не отстранялась.

Он осторожно обнял её за плечи, легко, почти невесомо. Но она прижалась ещё теснее, будто подтверждая, что он всё делает правильно.

— Хватит напрягаться, я не кусаюсь, — сказала она в его грудь.

Он прижал её крепче. Она выдохнула — долго, глубоко.

Они стояли в темноте, и Марк чувствовал, как бьётся её сердце — быстро-быстро, но постепенно замедляясь.

— Хочешь прилечь? — спросил он тихо. Почти шёпотом.

Она кивнула.

Он повёл её к дивану. Медленно, шаг за шагом. Она держалась за его руку и не отпускала.

Он усадил её. Она села и тут же потянулась к нему, как будто боялась, что он исчезнет. Она напряглась — наверное, думала, что он посадит её и отойдёт. Он не исчез. Просто сел рядом, притягивая её обратно, обнимая крепче и увереннее.

Она уткнулась ему в плечо. Всё тело расслабилось.

— У тебя руки теплее, — пробормотала она. — У него холодные. Всегда. Я думала, у всех холодные. А у тебя тёплые.

Марк молчал. Гладил её по голове, медленно, как делал отец. И чувствовал, как её дыхание становится ровным.

Через пять минут она уснула.

Через час вернулся Владимир Петрович. Заглянув в кабинет Марка, он увидел Алису, свернувшуюся у Марка на груди как котёнок, и руки сына, обнимающие её в защитном и оберегающем жесте.

Он улыбнулся — тихо, одними глазами — и вышел, прикрыв дверь.

Прошло четыре дня.

Алиса так же приходила утром, готовила для него кофе, садилась под стол, но молчала. Потом, когда начинали приходить сотрудники, она уходила в серверную и проводила там весь день.

Марк вопросов не задавал. Знал, что боится спугнуть то малое, что она дарит ему утром своим присутствием в кабинете.

Но в голове роем кружились вопросы.

Может, она пожалела? Может, он сделал что-то не так? Может, она просто искала его отца, а он оказался под рукой, случайностью, и теперь ей стыдно?

Он не спрашивал. Он ждал.

На четвёртый день она пришла сама.

Он стоял у стойки секретаря и подписывал документы. День был солнечный, свет заливал холл, и Марк уже собирался уйти в кабинет, когда услышал шаги.

Медленные. Но уверенные.

Он поднял голову.

Алиса шла по коридору.

Она щурилась, слегка шаталась, но шла уверенно, и Марк видел, как она смотрит на него. Не сквозь. Не мимо. На него.

Не останавливаясь.

Алиса точно знала, что делала. Она подошла вплотную, подняла его свободную руку — ту, что не держала документы — и заставила обнять себя, уткнувшись в его грудь. Замерла. Затем поворочалась, устраиваясь в его объятиях удобнее.