Кричи, если хочешь

— Ты сейчас покажешь карманы, Дана.

Я смотрю на передник. Там лежат только салфетки, которые я подобрала возле дивана. Если выложу их, он увидит, что Кристина снова врёт, и у неё не останется повода отправлять кого-то к моей сумке.

Я ставлю пачку на ближайший стол и опускаю руку в карман. Пальцы касаются бумаги, затем чего-то твёрдого под ней. Я цепляю салфетки и вытаскиваю их, а вместе с ними наружу скользит тонкая цепочка.

Браслет падает на пол между мной и Матвеем...

Кристина произносит моё имя, но я слышу только металлический звук, с которым украшение ударилось о камень. Я смотрю на свои руки, всё ещё удерживающие салфетки, и пытаюсь понять, когда это произошло.

Матвей наклоняется и подбирает браслет. Когда он выпрямляется, я уже знаю, что объяснение придётся адресовать ему, хотя Кристина стоит в двух шагах и отлично знает ответ.

— Матвей, я его не брала...

Он прячет украшение в ладони и смотрит мне в лицо. У меня мороз по коже и очень дурное предчувствие…

— Ты пойдёшь со мной, Дана. И объяснишь мне это без зрителей.

Глава 6. Дана

Матвей берёт меня за запястье раньше, чем я успеваю сказать что-нибудь ещё. Кристина отступает, освобождая проход, и я замечаю, как она смотрит на его руку. Несколько минут назад мне хотелось, чтобы он вмешался и прекратил обвинения. Теперь я пытаюсь понять, куда он собирается меня вести и почему не позволяет объясниться здесь.

Алекс делает шаг к нам.

— Ты можешь спросить её при всех, Матвей.

Бес останавливается, не выпуская моего запястья.

— Я сам решу, где с ней говорить.

Я поворачиваюсь к Алексу, но Матвей уже ведёт меня в коридор. Мне приходится ускорить шаг, чтобы не споткнуться. За спиной Кристина начинает кому-то рассказывать, что никогда бы не подумала обо мне такого, и я хочу вернуться, заставить её замолчать, потребовать повторить всё, глядя мне в глаза. Матвей открывает дверь возле кухни, за которой начинается лестница вниз.

Я останавливаюсь на верхней ступени.

— Я не хочу туда идти…

Он поворачивается ко мне, и его пальцы чуть крепче сжимаются на моей руке.

— Ты хотела объяснить, откуда у тебя браслет. Сейчас ты объяснишь.

Я смотрю за его плечо на освещённый коридор, где ещё могу увидеть проходящих людей. Потом он тянет меня за собой, и я спускаюсь, держась свободной рукой за перила. Мне страшно от того, что я не знаю, что он собирается сделать..

Матвей отпускает мою руку, пропуская меня вперёд. Я спускаюсь до конца и останавливаюсь возле длинного стола. Вдоль стены стоят винные шкафы со стеклянными дверцами, рядом сложены пустые ящики. За спиной закрывается дверь, музыка становится глуше, и я сразу перестаю различать голоса.

Он спускается последним и останавливается между мной и лестницей.

— Ты можешь начинать.

Я растираю запястье и стараюсь собрать слова в правильном порядке.

— Она попросила помочь с рукавом. Браслет зацепился, и я освободила ткань. Потом она попросила салфетки. Они упали, я наклонилась за ними, а она стояла рядом.

— Ты видела, как она положила его тебе в карман?

— Я смотрела на пол.

Матвей кладёт браслет на стол. Цепочка тихо скользит по гладкой поверхности, и я невольно отступаю, словно он может потребовать снова взять её в руки.

— Тогда ты сейчас предполагаешь, — говорит он.

— Я знаю, что ничего не брала.

— Ты знаешь, сколько стоит эта вещь?

Я качаю головой. Он следит за моим лицом, и я понимаю, что ответ ему не нужен. Он напоминает, какой ещё долг может появиться у меня после этого вечера.

— Ты можешь спросить девушек, которые сидели рядом! Они видели, как я помогала ей с застёжкой!

— Они уже видели, как украшение выпало у тебя из кармана.

Я смотрю на закрытую дверь над лестницей. Если сейчас он вернётся наверх и скажет, что я призналась, никто даже не спросит меня. Кристина получит новую историю, Кирилл разошлёт запись, а завтра люди в университете будут прятать вещи, когда я подойду к их партам.

— Ты поэтому меня сюда привёл? — спрашиваю я. — Чтобы я согласилась с тем, что тебе удобнее услышать? Алекс знает, что я здесь…

Его лицо становится жёстче. Глаза становится злыми, наливаются яростью.

— Ты считаешь, что он должен прийти и забрать тебя?

Я сглатываю, чувствуя сухость в горле. Стакан воды так и остался на кухне, а я всё ещё помню, как отказалась от него под взглядом Беса. Сейчас мне хочется, чтобы хоть кто-то пришел вслед за нами.

— Я могу закричать….

Матвей чуть поворачивает голову к лестнице, будто прислушивается к музыке, а потом снова смотрит на меня.

— Кричи, Дана. Ты ведь видела, кто остался наверху.

Бес надвигается на меня медленно и неотвратимо. Мне некуда деваться. Из этого подвала только один выход. И он за спиной этого чудовища. Широкая накаченная грудь тяжело вздымается. Челюсть стиснута, ноздри раздуваются, как у быка. Злой как черт! Нет, сам дьявол! Почему он злится? Из-за Алекса?

Шаг назад, еще, аккуратно. Если молчать, можно многого избежать. А лучше даже в глаза ему не смотреть. Но я не могу, он словно заворожил!

Матвей Бессонов – мой личный кошмар, от которого мне некуда деться. Ни одного варианта не существует. Он все для этого сделал. Все уничтожил. Теперь я понимаю это отчетливо. Превратил меня в свою рабыню. И его не волнует, что крепостное право давно отменили.

Вообще-то Матвей красивый молодой мужчина. Не парень, нет. Именно мужчина. С дикой харизмой и влиянием на всех окружающих. Дана! Хватит восхищаться им, боже! Он чудовище! Отвратительное, мерзкое чудовище с идеальной внешностью!

Вся моя холодная решимость и выдержка, весь мой цинизм и рациональность летят к чертям в этом подвале. Мне не выбраться отсюда…

Еще шажок и я вдруг упираюсь в стол. Все. Дальше хода нет. Съеживаюсь внутри, каменею. Сжимаюсь в ожидании. Что сейчас он сделает? Ударит? Схватит за волосы? Поцелует силой? Он может сделать все, что ему вздумается. Я вообще не понимаю, чего он ко мне привязался…

Подходит близко-близко. Я зажмуриваю глаза. Чувствую, как катится слезинка по щеке, но не смею вытирать. Руками сжимаю передник формы, в которую он меня и нарядил.

Грудью чувствую, как он прижимается ко мне. Чувствую, как смотрит сверху вниз. Он выше меня на голову, если не больше. В нос бьет запах его парфюма вперемешку с его настоящим запахом тела. По-настоящему мужским. От которого крышу сносит, и ты уплываешь куда-то далеко по волнам безумия. Я наверное мазохистка. Стараюсь не дышать. Меня словно окатывает ледяной водой. Зря, зря я так с ним разговаривала, зря надеялась на здравомыслие...

Слышу, как он дышит. Как свирепый зверь. Да он и есть зверь! Настоящая зверюга! Ненавижу его!

— Чего ты хочешь от меня? — голос подводит, меня трясет, и я смотрю прямо в его грудь, боясь поднять глаза.

Он хватает меня за подбородок цепко и дергает вверх. Теперь мы глаза в глаза.

— На меня смотри, когда говоришь! — рявкает Бес.

— За что ты так со мной? — шепчу, чувствуя как катятся слезы.

Он разглядывает мое лицо, затем ведет носом по скуле от подбородка до уха.

— Никакой Алекс тебе не поможет, потому что ты моя, и только мне решать, что с тобой будет, — цедит он тихо, аж слышно, как зубы скрипят.

Хватает меня за плечи и разворачивает спиной к себе. Вздрагиваю от неожиданности и по инерции дергаюсь.

— Стой смирно, - приглушенно рычит Бес, выворачивая мне руки и сковывая своей большой ладонью оба моих запястья за спиной. – Ноги раздвинь, - толкается коленом между ног.

Глава 7. Бес

Ее хрупкое тело в моих руках. Ладони горят от ощущений, когда я свободной рукой провожу по бедру, дохожу до живота и вминаю пальцы в плоть сквозь ткань. Дана делает судорожный вдох и следом всхлип. Я утыкаюсь подбородком в изгиб ее шеи. Мои губы совсем рядом с ее ухом и я не могу удержаться, чтобы не укусить мочку уха. Она не носит сережки, даже уши не проколоты.

От легкого укуса она дергается, вскрикивает негромко и одновременно совершенно неосознанно вдавливается своей попкой мне в пах. Там и так все давно стоит колом и нацелено только на нее. Но просто трахнуть мне мало. Это можно с кем угодно другим.

— Матвей… — шепчет она отчаянно.

— Что принцесса? — накрываю рукой ее грудь, и Дана дергается еще сильнее, делая только хуже.

— Зачем ты это делаешь…— она пытается вырвать руки, ударяется тазом о стол и жалобно пищит.

Отхожу от стола подальше. Моей принцессе не должно быть больно. Только не так. Мне нужны ее эмоции, которые она запихала куда-то внутрь себя. Она так похожа на мою мать…Только в этом, не внешне…

Мне позарез нужно вытащить это все из нее. Мы разобьемся вместе, а потом соберем друг друга по частям. Мы оба сломаны, я это точно знаю.

Моя рука все еще на ее груди. Она так хорошо помещается в ладонь. Но мне нужно кое-что проверить… Дана всхлипывает, не отбивается, не просит больше ни о чем.

Веду ладонью вниз и прямо через короткую юбку формы накрываю рукой ее промежность. Дана дергается резко, как от удара током.

— Нет! Нет, нет…

Освобождаю ее руки и тут же закрываю ей рот. Несильно, чтоб не оставлять следов на ее красивом лице. Вторая ладонь там же на юбке. Дана мычит. А я… Не могу остановиться. Мне крышу сносит от ее запаха, от ее присутствия. Я хочу, чтобы она моей только была! Чтоб на меня смотрела! Чтоб я был для нее всем!

Руку заливают ее слезы, когда я уже задираю юбку и касаюсь трусиков. Дана каменеет в момент и ее начинает бить крупной дрожью. Нет, это уже совсем не то. Мне нужно совсем другое…

Я разворачиваю её к себе и вижу, как Дана тут же ищет глазами лестницу. Она всё ещё ждёт, что наверху откроется дверь и появится Веймер. Даже сейчас, когда мои руки лежат у неё на плечах, она умудряется смотреть мимо меня.

Я поворачиваю её лицо за подбородок.

— Ты будешь смотреть на меня!

Она поднимает глаза. Я вижу злость сквозь слёзы и задерживаюсь, разглядывая её дольше, чем нужно. Я уже знаю, как меняется её лицо, когда она сдерживает ответ, как она сжимает губы, прежде чем возразить, и куда прячет руки, когда боится выдать дрожь.

Ее натурально колотит, взгляд плывет.

— Что он тебе обещал?

— Матвей, я хочу уйти…

— Ты ответишь на мой вопрос!

— Он предложил отвезти меня домой…

— И ты сразу согласилась.

— Я согласилась бы уехать с любым, кто сейчас откроет эту дверь.

Я чувствую, как злость поднимается выше, заставляя стиснуть зубы. Дана замечает перемену и замолкает, но я уже услышал достаточно. Она готова ухватиться за первого человека, который уведёт её от меня, и считает, что может сказать это мне в лицо. Я все еще держу ее, и не знаю чего мне хочется больше — схватить ее, утащить в спальню и вытрахать все мысли, либо упасть на колени и просить, просить, просить…

Несколько дней назад я нашёл сообщение в общем чате и открыл фотографию. На ней Дана смотрела в камеру без привычной осторожности, сидя возле окна с книгой на коленях. Я увеличил снимок, потом закрыл, а через час открыл снова. Вечером я проверил, когда она последний раз заходила в сеть.

— Я тебе не принадлежу, — говорит она несмело, неуверенно, словно сама пытается себя в этом убедить.

— Я уже выбрал тебя, Дана. Ты можешь перестать ждать, что я передумаю.

Она медленно качает головой.

— Я тебя не выбирала.

— Не буду врать, что это неважно. Ты можешь злиться на меня сколько захочешь. Но всё равно останешься рядом.

— Почему ты решил, что можешь это требовать? — голос дрожит, также как она вся.

— Потому что я хочу тебя здесь.

Она замирает, будто ждала другого объяснения. Я вижу, как она пытается найти за моими словами условие, срок или хотя бы обещание, после которого сможет уйти. Ничего из этого я ей не дам.

Я уже решил, что она будет приезжать. Я буду видеть её в университете, писать, когда захочу, и получать ответ. Я запомнил, на какой автобус она садится после занятий, и сегодня успел разозлиться на пустой экран телефона ещё до того, как она прислала новое сообщение.

Теперь мне достаточно нескольких секунд, в которые она смотрит на дверь, чтобы снова захотеть развернуть её лицо к себе. Нет, без меня она из этого дома не выйдет.

— Матвей, пожалуйста, отпусти…

Я опускаю голову и на мгновение утыкаюсь лицом ей в шею. Дана сразу замирает. Поднимаю голову и вижу, что она смотрит прямо перед собой, боясь даже повернуться.

Я замечаю её страх, но остаюсь рядом. Она должна понять, что разговора, после которого я передам её Веймеру и пожелаю хорошей дороги, сегодня не будет.

— Ты будешь говорить со мной, когда тебе что-то понадобится. Ты поняла?

— Я поняла, что ты всё равно сделаешь по-своему.

— Ты сейчас смотришь на меня так, будто я тебе противен.

Дана поднимает глаза. Несколько секунд она молчит, и я вижу, как она выбирает между ответом и безопасностью.

— Ты меня пугаешь…

Она неловко переступает с ноги на ногу. Делает резкий вдох и бледнеет.

— Дана, посмотри на меня!

Я успеваю подхватить её, когда она закрывает глаза и начинает падать. Она оказывается у меня на руках и не шевелится.

— Дана?

Её голова запрокидывается, и я торопливо подставляю ладонь под затылок. Я опускаюсь вместе с ней на колено, и поворачиваю лицо к себе.

— Ты слышишь меня?

Она не открывает глаза.

Я зову громче, придерживая её голову, и смотрю на побледневшие губы. Я хочу услышать хотя бы одно слово, любое требование, очередное упрямое «отойди». Она остаётся неподвижной, и я больше не могу понять, сколько времени прошло с того момента, как она перестала отвечать.

Дверь наверху распахивается с грохотом. Алекс сбегает по лестнице и останавливается на последней ступени, увидев её у меня на руках.

— Что произошло?

Я поднимаю на него глаза. Он уже идёт к нам, смотрит на лицо Даны и опускается рядом, протягивая к ней руки.

— Что ты с ней сделал, Бес?!

Глава 8. Бес

Я перехватываю руку Алекса раньше, чем он успевает коснуться Даны. Он переводит взгляд на мои пальцы, потом на лицо, и я слышу собственный голос, низкий и почти сорванный:

— Ты её не заберёшь!

— Ей нужен врач, Матвей!

— Я сам вызову врача! Сам её отнесу.

Я поднимаюсь, придерживая её голову, и Алекс вынужден отступить, чтобы я не задел его. Дана не открывает глаз. Я чувствую вес её руки, повисшей вдоль моего предплечья, и никак не могу совместить эту неподвижность с девушкой, которая несколько минут назад пыталась оттолкнуть меня.

На лестнице она шевелится. Я останавливаюсь, жду, пока она приоткроет глаза, и наклоняю голову, чтобы она увидела меня.

— Дана, ты слышишь?

Она слабо кивает. Я продолжаю подниматься, потому что теперь хочу как можно быстрее положить её, увидеть, что она может говорить, и заставить замолчать музыку, которая всё ещё гремит в гостиной.

Кристина первой замечает нас в дверях. Она встаёт с дивана, но я прохожу мимо, не позволяя ей даже задать вопрос. Нина Павловна выходит из кухни, видит Дану и сразу направляется к лестнице вместе со мной.

— Открой мою спальню, — говорю я. — И принеси телефон из кабинета.

Дана пытается поднять голову, когда я кладу её на кровать. Я придерживаю её за плечо, но она вздрагивает, и я сразу убираю руку. Она смотрит на меня несколько секунд, будто не понимает, почему я всё ещё здесь, затем закрывает глаза.

Я отступаю от кровати, Нина Павловна протягивает мне телефон, и я набираю начальника безопасности.

— Роман, мне нужен Леонид Аркадьевич. Привези его ко мне как можно быстрее.

— Что случилось?

— Девушка потеряла сознание. Сейчас пришла в себя. Я жду вас дома.

Я кладу телефон на тумбочку и смотрю на Дану. Она лежит в форме, которую я приказал для неё приготовить, и держит руки перед собой, словно до сих пор ждёт, что я снова схвачу её.

— Побудьте с ней, — прошу я Нину Павловну. — Я сейчас вернусь.

Внизу кто-то смеётся. Этот звук действует так, что я выхожу из комнаты и спускаюсь почти бегом.

— Вы все уезжаете, — говорю я, остановившись в дверях гостиной.

Кирилл поворачивается с бокалом в руке.

— Бес, что случилось? Она опять устроила сцену?

Я подхожу к нему, и усмешка исчезает прежде, чем я оказываюсь рядом.

— Ты сейчас закроешь рот и выйдешь из моего дома.

Он пытается что-то сказать, но я выбиваю телефон из его ладони на диван, когда вижу, что тот снова поднят в сторону лестницы.

— Ты закончил снимать! Ты вообще закончил всё, что связано с ней!

Музыка обрывается. Кто-то уже идёт за курткой, кто-то смотрит на меня, ожидая объяснений. Я перевожу взгляд с одного лица на другое и понимаю, что ещё несколько минут их присутствия заставят меня сорваться окончательно.

— Я сказал, что вечер закончился. Выходите.

Кристина подходит ко мне, пока остальные собираются в прихожей.

— Ты нас выгоняешь из-за этой воровки?

Я смотрю на неё и вспоминаю, как позволил им всё это, и сейчас её уверенность в своей правоте злит особенно сильно.

— Ты завтра объяснишь мне, зачем устроила представление. Сейчас ты уйдёшь.

— Я ничего не устраивала!

— Кристина, ты хочешь выйти сама или дождёшься охраны?

Она отступает, глядя на меня с таким возмущением, будто я нарушил договорённость, которую раньше не приходилось произносить вслух. Я дожидаюсь, пока она заберёт сумку, и звоню человеку у ворот. Приказываю проверить, что все гости покинули территорию.

Алекс остаётся у лестницы.

— Тебя это тоже касается, — говорю я.

— Я подожду врача.

— Я уже вызвал его.

— Тогда я поговорю с Даной, когда он её осмотрит.

Я останавливаюсь перед ним, закрывая путь наверх. Веймер смотрит мне в лицо и не двигается, хотя прекрасно видит, насколько я близок к тому, чтобы убрать его с дороги силой.

— Ты не пойдёшь к ней.

— Она просила отвезти её домой. Я обещал.

— Я разберусь с её дорогой домой!

— Ты уже разобрался, Матвей. Она теперь лежит в твоей спальне, а ты опять решаешь, кто может с ней говорить.

Я делаю шаг вперёд. Алекс остаётся на месте, и несколько секунд мы смотрим друг на друга так, как ещё никогда не смотрели за все годы знакомства. Я знаю, куда придётся удар, если сейчас он попробует пройти мимо. Он тоже это понимает.

— Ты сейчас выйдешь, — произношу я. — Я не буду повторять еще раз.

Сверху доносится голос Нины Павловны. Я сразу поднимаю голову, пытаясь услышать ответ Даны, и Алекс замечает это раньше, чем я успеваю снова посмотреть на него.

— Тебе самому страшно, — говорит он.

— Веймер, уходи.

Он сжимает ключи в ладони, затем медленно отступает.

— Я завтра позвоню ей. Ты не будешь отвечать за неё.

Я провожаю его взглядом до двери и возвращаюсь наверх, не дожидаясь, пока стихнет звук машины.

Нина Павловна сидит возле кровати. Она принесла сумку Даны, достала телефон и положила рядом с ней. Когда я вхожу, девушка открывает глаза и смотрит на дверь за моей спиной.

— Врач скоро будет, — говорю я.

Она кивает. Я сажусь в кресло, потому что стоять над ней сейчас не могу. Каждый раз, когда я двигаюсь, она следит за мной, и я слишком хорошо понимаю, чего она ждёт.

Роман звонит через несколько минут. Я отвечаю раньше, чем успевает прозвучать второй сигнал, и велю сразу подниматься. Леонид Аркадьевич входит с врачебной сумкой и останавливается возле кровати, представляется Дане, спрашивает, можно ли её осмотреть.

Она отвечает достаточно ясно, чтобы я впервые смог выдохнуть.

Врач измеряет давление, проверяет пульс, задаёт вопросы. Дана говорит тихо, а я ловлю каждое слово. Он слушает её, просит глубже вдохнуть и задерживает взгляд на запястье, когда поднимает рукав. Я вижу красные следы от собственных пальцев и отвожу глаза.

— Когда вы в последний раз ели? — спрашивает Леонид Аркадьевич.

— Утром…

— Что вы ели?

Она молчит несколько секунд.

— Я пила чай. И съела немного хлеба…

Я смотрю на её лицо. Внизу остался стол с едой, которую она несколько часов разносила гостям. Она убирала почти полные тарелки, возвращалась за напитками, выполняла просьбы. Я стоял в дверях кухни и ждал, пока она откажется от стакана воды, чтобы снова взять поднос.

Я добился своего.

Леонид Аркадьевич спрашивает о предыдущем дне. Дана отвечает, что поздно пришла со смены. Я вспоминаю, как она объясняла, почему не может пропустить работу, и как я слушал, выбирая, какое из её объяснений удобнее использовать.

Врач проверяет сахар портативным прибором и смотрит на результат. Потом спрашивает разрешения взять кровь на анализ. Дана кивает и кладёт руку на кровать. Я встаю, но он поднимает на меня глаза.

— Матвей, ты сядь! Ты сейчас мешаешь.

Я сажусь и смотрю, как он готовит пробирки. Когда Дана морщится, я невольно подаюсь вперёд, а потом останавливаюсь, потому что слишком хорошо помню, как сегодня сам держал её, пока она говорила, что ей больно.

Леонид Аркадьевич убирает кровь для отправки в лабораторию, затем объясняет, что уровень глюкозы снижен и он введёт препарат внутривенно. Я слушаю, не перебивая, пока он работает. Нина Павловна выходит приготовить еду, Роман остаётся в коридоре, и дом наконец становится таким тихим, что я слышу каждый ответ Даны.

После процедуры врач некоторое время наблюдает за ней, снова проверяет давление. Она уже отвечает увереннее, но всё ещё выглядит так, словно даже разговор отнимает последние силы.

— Есть признаки физического истощения и сильного нервного перенапряжения, — говорит он. — Анализы помогут уточнить остальное. Ей нужен покой, нормальная еда и отдых. Она давно живёт в таком режиме?

Я не знаю, что ответить.

Я могу назвать её расписание, время окончания смены, сумму, которую она получает за вечер. Я помню, на каком месте она сидит, когда уходит из корпуса и сколько раз проверяет телефон перед занятиями. Я ни разу не видел её обедающей в столовой и ни разу не задумался, почему.

Она возвращалась с чаем, садилась возле окна и открывала ноутбук. Я смотрел, с кем она разговаривает. Я следил, кому улыбается. Я хотел знать всё, что поможет приблизить её, и даже не спросил, ела ли она сегодня.

Под рёбрами начинает давить так сильно, что я упираюсь ладонью в подлокотник. Я вспоминаю, как она цеплялась за работу, как пыталась оставить себе хотя бы одну смену и предлагала приехать в другое время. Я забрал у неё вечер и заработок, потом заставил обслуживать людей, которые издевались над ней, а в подвале продолжал давить, пока она не перестала держаться на ногах.

Я видел, что она боится. Я хотел этого.

Теперь мне почти больно от каждого воспоминания о собственных руках.

— Матвей, — обращается ко мне врач, и я поднимаю голову. — Ты меня услышал?

— Я услышал. Скажите, что ещё нужно.

Он смотрит внимательно, потом возвращается к Дане. Нина Павловна приносит еду, и врач остаётся, пока девушка понемногу ест и пьёт. Затем объясняет, что заглянет утром, передаёт Роману пробирки и даёт указания на случай ухудшения. Я запоминаю каждое слово.

Когда он уходит, я провожаю его только до двери спальни и сразу возвращаюсь к кровати.

Дана смотрит на меня поверх края одеяла.

— Ты можешь выйти? — спрашивает она.

Я останавливаюсь, и давление под рёбрами становится сильнее. Ей не нужны мои объяснения. Она хочет закрыть глаза в комнате, где меня не будет, и имеет для этого все причины.

— Я останусь здесь, — отвечаю я. — Я не буду тебе мешать.

Она отворачивается. Я отодвигаю кресло дальше от кровати и сажусь, оставляя ей расстояние, которого она просила весь вечер. Нина Павловна забирает поднос, выключает верхний свет и уходит. Я долго смотрю на закрытую дверь, прислушиваясь к дыханию Даны.

Она засыпает постепенно. Даже удивительно. Видимо совсем не осталось сил на борьбу. Её пальцы разжимаются, лицо становится спокойнее, и я наконец могу шевельнуться, не получая в ответ настороженный взгляд.

Я подхожу к кровати и опускаюсь на колени. Дана не просыпается. Я смотрю на её лицо, на запястье поверх одеяла и почти физически ощущаю, сколько сил у неё отнял. Я хотел её внимания так жадно, что каждую просьбу остановиться принимал за очередной отказ, который нужно перебороть.

Моя принцесса лежит здесь, в моей постели, и я сам заставил её бояться этого дома.

Я готов остаться на коленях до утра, если она сможет спокойно спать. Я готов выслушать всё, что она скажет, когда откроет глаза. Я впервые хочу попросить её о чём-то, не зная, какими словами начать, потому что ни одно не исправит того, как я держал её возле стола.

Я поднимаюсь и ложусь с другой стороны кровати, поверх покрывала. Между нами остаётся свободное место. Я не тянусь к ней и не поправляю волосы, хотя хочется убедиться ещё раз, что она здесь и ей лучше. Я просто смотрю, пока дыхание остаётся ровным.