То. что мы оставили за дверью

Он не закончил.

Вера посмотрела на листок, затем на фотографию, затем на закрытый дневник.

Впервые за всё время ей пришла в голову мысль, от которой стало холодно.

А что, если тайна заключалась не в том, почему Екатерина потеряла дочь?

Что, если главная тайна была в том, кто на самом деле был отцом этой девочки?

И почему человек, который всю жизнь называл её своей дочерью, приложил столько усилий, чтобы никто никогда не узнал правду?

Глава восьмая. Чужая кровь

Михаил долго не выпускал фотографию из рук.

Он смотрел на молодого Николая Белого, стоявшего возле больницы осенью 1968 года, и пытался совместить это лицо с тем, которое помнил с детства. Отец на старых снимках обычно улыбался скупо, словно фотограф заставлял его делать что-то против воли. Здесь он не улыбался вовсе. Его взгляд был направлен куда-то в сторону, за пределы кадра. Рядом с ним стояла Мария Сергеевна, а чуть поодаль — молодая женщина, которую они теперь знали как Екатерину Соколову.

Три человека. Одна ночь. И тайна, которую они унесли с собой на всю жизнь.

— Я хочу знать, почему отец оказался в роддоме, — наконец произнёс Михаил.

— Может быть, он помогал бабушке, — предположила Вера. — Она работала в больнице, они были знакомы с врачами.

— Тогда почему он нигде не упоминал об этом? Ни разу. Даже когда мы были маленькими, даже когда я собирался поступать в медицинское училище. Он всегда говорил, что больницы — не его дело.

Людмила сидела у окна, обхватив руками плечи.

— Может быть, он не хотел вспоминать ту ночь.

— Это мы уже поняли, — отрезал Михаил. — Но почему?

Вера убрала фотографию в прозрачный файл.

— Нужно выяснить, кто ещё работал в родильном отделении в ту смену. Может быть, кто-то из персонала жив.

— И что мы ему скажем? — спросила Людмила. — Здравствуйте, мы дети женщины, которая, возможно, всю жизнь скрывала от нас наше происхождение. Расскажите, пожалуйста, какие тайны вы храните с шестидесятых годов?

— Скажем правду. Что ищем сведения о рождении Екатерины Соколовой и ребёнке, появившемся на свет семнадцатого ноября 1968 года.

— А если нам снова соврут?

Вера посмотрела на сестру.

— Тогда будем искать дальше.

Она произнесла это спокойно, но сама понимала, что их поиски давно перестали быть попыткой выяснить происхождение Людмилы. Теперь они пытались понять, кем были их родители до того, как стали матерью и отцом. И чем больше находили, тем меньше узнавали людей, которых любили.

На следующий день они отправились в городскую больницу.

Старое родильное отделение давно закрыли. В здании разместили административные службы, а часть помещений переделали под архив. Вера заранее позвонила туда, объяснила, что ищет документы родственницы, и получила разрешение поговорить с сотрудницей, отвечавшей за старые медицинские записи.

Их встретила женщина лет шестидесяти пяти по имени Тамара Ильинична. Она выслушала Веру, просмотрела копии документов и надолго задумалась.

— Шестьдесят восьмой год… Это очень давно. Часть журналов передали в областной архив, часть уничтожили по срокам хранения. Но фамилию Беловой я слышала.

— Вы её знали? — быстро спросил Михаил.

— Нет. Я пришла сюда в восемьдесят втором году. Но у нас работала акушерка, Антонина Фёдоровна Крылова. Она проработала в роддоме почти сорок лет. Умерла несколько лет назад. Перед пенсией она помогала разбирать старые документы и иногда рассказывала о прежних сотрудниках.

— Она упоминала Марию Сергеевну?

Тамара Ильинична посмотрела на них внимательнее.

— Упоминала. Говорила, что та была хорошим врачом, но после одной истории неожиданно оставила работу. Хотя до пенсии ей было далеко.

Вера почувствовала, как внутри всё напряглось.

— В каком году она ушла?

— В семьдесят пятом. Кажется, весной.

— А почему?

— Официально — по семейным обстоятельствам. Но Антонина Фёдоровна говорила, что Мария Сергеевна после одного ночного дежурства перестала брать смены в родильном отделении. Будто чего-то испугалась.

Михаил переглянулся с сёстрами.

— Вы знаете, где жили родственники Крыловой?

— Её дочь, кажется, ещё жива. Живёт в посёлке за городом. Фамилия у неё другая, но я могу посмотреть в старой кадровой картотеке.

Тамара Ильинична ушла в соседний кабинет. Вернулась через несколько минут с листком бумаги.

— Вот адрес. Только не ждите, что вам сразу всё расскажут. Антонина Фёдоровна была человеком закрытым. Дома она тоже не любила говорить о работе.

— Мы понимаем, — сказала Вера.

Но, выходя из больницы, она поймала себя на мысли, что больше не уверена, понимают ли они вообще хоть что-нибудь.

Дочь Антонины Фёдоровны жила в небольшом посёлке в сорока километрах от города. Её звали Наталья Викторовна, и по телефону она сначала отказалась встречаться с незнакомыми людьми.

Согласилась только после того, как Вера назвала фамилию Марии Сергеевны Беловой.

— Мама рассказывала о ней, — сказала Наталья Викторовна. — Не часто. Но я помню, что эта женщина была связана с чем-то тяжёлым. Мама считала, что тогда поступили неправильно, хотя сама в этом не участвовала.

Они приехали к ней в тот же день.

Дом стоял на окраине посёлка, за высоким деревянным забором. На крыльце сушились коврики, возле сарая лежали аккуратно сложенные дрова. Наталья Викторовна оказалась полной женщиной с коротко стриженными седыми волосами и внимательными глазами. Она пригласила гостей в комнату, поставила на стол чайник и выслушала их рассказ, не перебивая.

Когда Вера закончила, хозяйка долго смотрела на свои руки.

— Мама говорила, что в ту ночь родились двое детей.

Михаил резко подался вперёд.

— Двое?

— Да. Но в документах значился один.

— Что случилось со вторым ребёнком?

Наталья Викторовна покачала головой.

— Этого мама не знала. Или не хотела говорить. Она только рассказывала, что после родов Мария Сергеевна потребовала, чтобы все записи проверили и переписали. Сказала, что произошла ошибка. Но Антонина Фёдоровна видела двух младенцев.

Людмила побледнела.

— Мальчик и девочка?

— Мама говорила, что один ребёнок был крупнее другого. Пол второго она не называла. Может быть, не знала. Может быть, боялась ошибиться.

Вера достала копию старого листка из дневника.

— А вам знакома эта запись?

Наталья Викторовна прочла её и покачала головой.

— Нет. Но мама рассказывала ещё одну вещь. В ту ночь в больницу приехал мужчина. Не родственник роженицы, как она сначала подумала. Он пришёл вместе с Марией Сергеевной и потребовал, чтобы его пропустили в отделение.

— Это был Николай Белый? — спросил Михаил.

Хозяйка внимательно посмотрела на него.

— Возможно. Мама не называла фамилии. Но говорила, что мужчина был высоким, темноволосым и очень злым. Он спорил с Марией Сергеевной прямо в коридоре. А потом, когда она вышла одна, сказала Антонине Фёдоровне: «Если кто-нибудь спросит, сегодня родился только один ребёнок».

— И она согласилась? — спросила Людмила.

— Не знаю. Мама говорила, что всю жизнь жалела, что не пошла тогда к главному врачу. Но у неё было двое маленьких детей, муж пил, денег не хватало. Она боялась потерять работу.

Михаил отвёл взгляд.

Ему хотелось осудить эту женщину за молчание, но он слишком хорошо знал, как люди учатся не замечать чужую беду, когда собственная жизнь держится на тонкой нитке. Это не оправдывало её. Но делало понятным то, что раньше казалось немыслимым.

— А что стало с Марией Сергеевной после этого? — спросила Вера.

— Она уволилась через несколько месяцев. Мама говорила, что однажды встретила её на рынке. Та выглядела так, словно не спала несколько ночей. Мама спросила, что случилось. Мария Сергеевна ответила: «Я спасла одного ребёнка и потеряла другого. Только не знаю, которого из них спасла».

В комнате стало тихо.

Людмила опустила голову.

— Она знала, что второй ребёнок жив?

— Не знаю, — ответила Наталья Викторовна. — Мама никогда не рассказывала больше.

— А документы? Журналы, записи о родах?

— У неё сохранился старый блокнот. Она вела записи по работе, но после смерти мама сожгла почти все бумаги. Я тогда не понимала, зачем. Осталась только одна страница. Мама спрятала её в книге и велела не выбрасывать.

Наталья Викторовна поднялась, вышла из комнаты и вернулась с тонкой книгой в мягкой обложке. Из неё выпал сложенный листок, покрытый мелким почерком.

Она протянула его Вере.

На странице стояли две записи, сделанные разными чернилами.

Первая:

«17 ноября. Соколова Екатерина Павловна. Роды осложнённые. Два ребёнка. Девочка — жива. Второй ребёнок — передан врачу Беловой по распоряжению заведующей».

Вторая запись была сделана ниже, другим почерком:

«Исправлено. Один ребёнок. Девочка. Других сведений нет».

Вера подняла глаза.

— Здесь сказано, что второй ребёнок был передан Марии Сергеевне.

— Да, — ответила Наталья Викторовна.

— Но почему?

— Этого я не знаю.

Михаил взял листок.

— А кто была заведующая отделением?

Наталья Викторовна указала на первую запись.

— Фамилия там неразборчива. Но имя, кажется, начинается на «Л». Мама говорила, что заведующую звали Лидия Михайловна.

Вера почувствовала, как у неё пересохло во рту.

Лидия Михайловна Белова.

Мать Анны Павловны. Их бабушка.

Получалось, что она не просто участвовала в судьбе одной девочки. Она распоряжалась судьбой второго ребёнка, о котором никто из них ничего не знал.

— Значит, были близнецы, — прошептала Людмила.

Михаил снова посмотрел на листок.

— И один из них исчез.

— Нет, — сказала Вера. — Не исчез. Его кому-то передали.

— Кому?

Вера не ответила.

Она думала о словах из дневника: «Девочка родилась не одна». О фотографии отца возле родильного отделения. О том, что Мария Сергеевна оставила работу вскоре после этой ночи. И о том, что Анна Павловна хранила документы до самой смерти, словно боялась, что однажды второй ребёнок вернётся и потребует ответа.

Людмила медленно поднялась.

— Я хочу знать, кто был вторым ребёнком.

— Мы узнаем, — сказала Вера.

— Нет. Я хочу знать сейчас.

В её голосе впервые прозвучала не растерянность, а ярость.

— Я всю жизнь жила с ощущением, что чего-то не хватает. Не могла объяснить, чего именно. Мне казалось, что я просто не похожа на вас. Что у меня другой характер, другие желания, другая жизнь. А теперь выясняется, что у меня могла быть сестра или брат, которого от меня скрывали.

Она посмотрела на Михаила.

— Ты понимаешь, что это значит? Если второй ребёнок выжил, он где-то живёт. Может быть, у него свои дети. Может быть, он всю жизнь тоже чувствовал, что его история начинается не там, где ему рассказывали.

Михаил молчал.

— И если наш отец был в больнице той ночью, — продолжила Людмила, — он мог знать не только обо мне.

Вера осторожно забрала листок у брата.

— Нам нужно выяснить, кому передали второго ребёнка.

Наталья Викторовна вдруг поднялась и подошла к старому комоду.

— Подождите. Мама ещё кое-что говорила. Я не придавала этому значения, но теперь…

Она выдвинула нижний ящик и достала небольшую коробку. Внутри лежали несколько старых фотографий и сложенная газетная вырезка.

— Это было среди её вещей. Я собиралась выбросить, но почему-то оставила.

На вырезке была заметка из местной газеты за январь 1969 года. В ней сообщалось, что семья рабочего Николая Белого стала многодетной: в ноябре у супругов родился ребёнок, и теперь в семье трое детей.

Вера перечитала текст.

— Но у родителей было двое детей до рождения Людмилы.

— Да, — сказал Михаил. — Вера и я.

Людмила смотрела на вырезку.

— Здесь написано «ребёнок», а не «дети».

— Возможно, они скрыли, что родились близнецы, — предположила Вера.

— Но если второй ребёнок не остался с нами, почему газета сообщила о пополнении семьи? — спросил Михаил.

Ответ пришёл не сразу.

Вера заметила, что на вырезке стояла фамилия корреспондента — Александр Белый.

Не Николай. Не Мария. Не Екатерина.

Александр.

Она вспомнила семейные разговоры, которые слышала в детстве. Однажды отец сказал, что у него был младший брат, с которым он давно не общается. Мать тогда попросила его не говорить об этом при детях. Вера решила, что речь идёт о дальнем родственнике, и больше не спрашивала.

— У нашего отца был брат, — произнесла она.

Михаил медленно повернулся к ней.

— Александр?

— Возможно.

Людмила взяла вырезку.

— И этот брат писал о том, что в семье родился ребёнок. Но не сказал, что их было двое.

Вера посмотрела на дату публикации. Январь 1969 года. Через два месяца после родов.

— Если второй ребёнок передали кому-то из родственников, — сказала она, — возможно, он вырос под другой фамилией. А наш отец знал, где он находится.

Михаил долго молчал, затем произнёс:

— Тогда нам нужно найти Александра Белого.

Наталья Викторовна покачала головой.

— Если это тот человек, о котором я думаю, он умер давно. Но у него была дочь. Она живёт в областном центре.

— Вы знаете её имя?

— Елена Александровна. Кажется, фамилия после замужества другая.

Людмила закрыла глаза.

Елена.

Снова это имя.

Имя, которое было у неё при рождении, имя, которым её называла бабушка, имя на конверте, который мать так и не решилась передать ей.

— Дайте адрес, — сказала Людмила.

Наталья Викторовна записала его на листке бумаги и протянула ей.

Когда они вышли из дома, ветер усилился. Небо затянуло серыми облаками, и над посёлком нависла тяжёлая осенняя тишина.

Вера шла рядом с сестрой и думала о том, что семейная история, которую они считали законченной, на самом деле только начиналась.

Они искали правду о Людмиле.

Теперь им предстояло выяснить, не существовал ли ещё один человек, чья жизнь была изменена той же ночью.

И если он действительно был, то почему Николай Белый всю жизнь делал вид, что у него нет брата?

А главное — какое отношение этот брат имел к двум детям, родившимся в ноябре 1968 года?

Глава 9. Дочь человека, которого не было

Вера записала адрес на обороте старого конверта и несколько раз перечитала его, словно от этого могло зависеть, откроется ли им дверь.

— Странно, — сказала Людмила, стоя у окна. — Мы всю жизнь прожили в одном городе, а теперь едем к человеку, о существовании которого даже не подозревали.

— Мы не всю жизнь прожили в одном городе, — поправил Михаил. — Мы всю жизнь прожили в одной семье. Это не одно и то же.

Он произнёс это без нажима, но Вера посмотрела на него так, будто он случайно назвал вслух то, о чём она сама боялась думать.

В последнее время привычные слова словно потеряли прежнее значение. Мать больше не была просто матерью, бабушка — только бабушкой, а отец, которого они помнили строгим, немногословным человеком, теперь словно стоял за их спинами и наблюдал, как они по кусочкам собирают чужую жизнь, которую он когда-то запер на ключ.

— Поедем сегодня, — решила Вера. — Если отложим до завтра, начнём придумывать причины, почему не стоит ехать.

— А если она ничего не знает? — спросила Людмила.

— Тогда мы хотя бы перестанем искать ответы там, где их нет.

Михаил взял со стола конверт с адресом, проверил, лежат ли в кармане ключи от машины, и направился к выходу.

— Только договоримся об одном. Не будем выкладывать перед человеком все наши бумаги и требовать признаний. Мы не следователи. И не знаем, что она пережила.

— А кто мы тогда? — спросила Людмила.

Михаил остановился у двери.

— Люди, которым слишком поздно объяснили, кто они такие.

Елена Александровна жила в старом доме на окраине областного центра. Дом стоял в глубине двора, за двумя высокими тополями. На первом этаже работала небольшая мастерская по ремонту обуви, а на втором, судя по занавескам и цветам на подоконнике, находились квартиры.

Они позвонили в дверь с табличкой «Е. А. Крылова».

Открылa женщина лет шестидесяти, невысокая, с короткими седыми волосами. На ней был тёмно-синий кардиган, а на пальцах виднелись следы типографской краски.

— Вы к кому?

Вера назвала имя Натальи Викторовны и объяснила, что та дала им адрес. Женщина внимательно посмотрела на троих незнакомцев.

— Наталья звонила, — сказала она после паузы. — Предупредила, что вы можете прийти. Только я не понимаю, что вам от меня нужно.

— Мы сами пока не всё понимаем, — ответил Михаил. — Но дело касается Александра Николаевича Белого. Он был вашим отцом?

Женщина чуть заметно напряглась.

— Был.

— Мы дети Анны Павловны и Николая Андреевича Белых.

Елена Александровна не сразу ответила. Потом отступила в сторону.

— Заходите.

Квартира оказалась небольшой, но удивительно светлой. На книжных полках стояли папки, альбомы и стопки старых журналов. У стены находился письменный стол с увеличительным стеклом, ножницами и несколькими листами бумаги.

— Я работала в типографии, — пояснила хозяйка, заметив взгляд Людмилы. — Теперь уже на пенсии, но иногда берусь за мелкие заказы. Не люблю сидеть без дела.

Она предложила чай, однако Вера отказалась.

— Простите, мы не хотим отнимать у вас много времени.

— Если пришли из-за отца, времени понадобится столько, сколько понадобится.

Елена Александровна села напротив них и сложила руки на коленях.

— Отец умер двадцать лет назад. Он был человеком непростым. Многое не рассказывал даже мне. А Николая Андреевича он не упоминал вовсе, пока я не стала взрослой.

— Они были братьями? — спросил Михаил.

— Да. Родными. Но после какого-то семейного скандала перестали общаться. Мне тогда было лет семь или восемь. Я помню, что отец однажды вернулся домой с разбитой губой. Мать спросила, кто его ударил. Он ответил: «Брат». И больше ничего не сказал.

Вера обменялась взглядом с Михаилом.

— Вы знаете, из-за чего они поссорились?

— Нет. Позже я спрашивала, но отец всегда отвечал одинаково: «Некоторые вещи лучше не передавать детям». Забавно, правда? — Она усмехнулась, но улыбка вышла горькой. — В итоге детям достаются не ответы, а последствия.

Людмила, до сих пор молчавшая, наклонилась вперёд.

— Ваш отец был знаком с Марией Сергеевной Беловой?

Елена Александровна посмотрела на неё пристально.

— Откуда вы знаете эту фамилию?

— Она была нашей бабушкой.

Женщина поднялась, подошла к книжному шкафу и достала с верхней полки небольшую коробку из-под конфет. В ней лежали фотографии, перевязанные выцветшей лентой, несколько писем и старый металлический значок.

— Я не знаю, поможет ли вам это. Но отец хранил кое-что, что мне никогда не разрешал трогать.

Она вынула фотографию.

На снимке был молодой мужчина в пальто, стоявший возле железнодорожной станции. Рядом с ним находилась женщина с ребёнком на руках. Мужчина смотрел в объектив спокойно, почти сурово. Женщина отвернулась, и лица её было не разглядеть.

На обороте карандашом было написано: «Декабрь 1968 года. Перед отъездом».

— Это ваш отец? — спросил Михаил.

— Да. Александр Николаевич. А женщину я не знаю. Фотография появилась у него уже после той ссоры с братом.

Людмила взяла снимок осторожно, словно бумага могла рассыпаться у неё в руках.

— А ребёнок?

— Не знаю.

— Девочка?

— Похоже на то. Но я никогда не рассматривала фотографию так внимательно.

Вера достала из сумки копию больничной записи. Она не стала сразу протягивать её хозяйке, только спросила:

— Ваш отец бывал в родильном доме в ноябре шестьдесят восьмого года?

Елена Александровна побледнела.

— Откуда вы знаете про родильный дом?

Теперь уже никто не торопился отвечать.

Женщина медленно опустилась на стул.

— Значит, всё-таки произошло то, о чём он боялся говорить.

— Вы знаете, что произошло? — спросила Вера.

— Не всё. Только то, что услышала однажды ночью, когда мне было лет двенадцать. Отец разговаривал с матерью на кухне. Он думал, что я сплю. Я вышла попить воды и услышала, как он сказал: «Я не мог оставить его там. Понимаешь? Не мог». Мать ответила: «Ты должен был подумать раньше». А он сказал: «Я думал. Всю дорогу думал».

— Кого он не мог оставить? — тихо спросила Людмила.

Елена Александровна покачала головой.

— Я не знаю. Утром я спросила отца, о ком они говорили. Он сказал, что мне приснилось. А потом впервые в жизни накричал на меня так, что я больше никогда не задавала ему этого вопроса.

Она посмотрела на фотографию в руках Людмилы.

— Теперь я понимаю, что не приснилось.

Письма лежали в коробке без конвертов. Большинство было перевязано отдельными лентами, на некоторых сохранились даты. Елена Александровна перебирала их медленно, не пытаясь объяснять то, чего сама не знала.

— Вот это, кажется, из того времени, — сказала она наконец.

На листе стояла дата: 21 ноября 1968 года.

Почерк был мужским, крупным, с характерными наклонами вправо.

«Саша, я не могу больше ждать. Если ты действительно решил увезти ребёнка, сделай это до конца месяца. Потом будет поздно. Николай уже начал задавать вопросы. Мария не выдержит ещё одного разговора с ним. Ты обещал, что мальчик будет в безопасности. Я верю тебе, но не могу понять, почему ты до сих пор не сказал правду Екатерине».

Подписи не было.

— Мальчик, — прошептала Вера.

Михаил забрал письмо и перечитал его.

— Здесь говорится о мальчике. А в записи медсестры сказано, что второму ребёнку не дали официального имени.

— И Александр собирался его увезти, — добавила Людмила.

Елена Александровна смотрела на письмо, будто впервые видела отца не как родного человека, а как незнакомца, оставившего ей вместо воспоминаний набор загадок.

— Значит, он действительно забрал ребёнка?

— Мы пока этого не знаем, — сказал Михаил. — Но теперь у нас есть основание искать дальше.

— Есть ещё кое-что.

Елена Александровна снова полезла в коробку и достала сложенный вчетверо лист. Бумага была тонкой, пожелтевшей, а края местами истёрлись.

— Этот лист я нашла после смерти отца. Он был спрятан в обложке старого паспорта. Я тогда не поняла, почему он его сохранил.

На листе была короткая записка:

«Александр, если ты всё-таки решишься, не возвращайся в город. Николай не простит тебе этого. И помни: девочка останется у Марии. Мальчик должен уехать с тобой. Иначе погибнут оба».

В комнате стало тихо.

Людмила перечитала записку дважды.

— Девочка останется у Марии…

Она подняла голову.

— Значит, меня забрала бабушка. А мальчика забрал брат отца?

— Возможно, — ответила Вера. — Но это ещё не доказывает, что ты та самая девочка.

— А если я не она? — Людмила произнесла это почти спокойно. — Тогда что? Мы нашли чужую историю и пытаемся примерить её на себя?

Михаил положил бумаги на стол.

— Тогда продолжим искать. Но совпадений слишком много.

Людмила встала и отошла к окну. Во дворе мальчик лет десяти катался на велосипеде, лавируя между лужами. Он громко смеялся, а женщина у подъезда кричала ему, чтобы он не разгонялся.

Обычная жизнь. Простая, шумная, не подозревающая, что в соседней квартире трое взрослых людей пытаются понять, кем были их родители до того, как стали родителями.

— Я всю жизнь считала, что отец был моим родным отцом, — сказала Людмила. — Я помню его руки. Он учил меня держать молоток, чинил мне санки, ругал за разбитые коленки. Если он не был моим биологическим отцом, это ничего не отменяет. Но я хочу знать, почему меня лишили другого человека. И почему решили, что я не имею права знать правду.

Елена Александровна внимательно слушала.

— Вы сказали «отец», — заметила она. — Но ведь в документах у вас фамилия Белая?

— Да.

— А мой отец был Александром Белым. И у него действительно был брат Николай.

Она замолчала, словно только теперь осознала, что сказала.

— Если вы ищете второго ребёнка, то, возможно, он всю жизнь прожил под фамилией моего отца.

— Вы хотите сказать, что он мог стать вашим братом? — спросила Вера.

— Я хочу сказать, что мой отец мог привезти в дом мальчика. Но я не помню такого. У меня не было брата. Во всяком случае, официально.

— А неофициально? — спросил Михаил.

Елена Александровна медленно покачала головой.

— В детстве я однажды видела фотографию мальчика примерно моего возраста. Отец вырвал её из альбома, когда заметил, что я рассматриваю. Сказал, что это чужой ребёнок. Я запомнила его лицо, потому что у него была маленькая светлая родинка под левым глазом.