То. что мы оставили за дверью

Людмила подняла глаза.

— Не говори так, будто меня уже нет.

Михаил осёкся.

— Я не о тебе…

— Именно обо мне. Вы уже обсуждаете мою жизнь так, словно она принадлежит вам. Кто меня забрал, кто меня отдал, кто был виноват. А я сижу здесь и слушаю, как незнакомые люди решали, где мне жить и кем быть.

Она встала.

— Мне нужно выйти.

На этот раз никто не остановил её.

Когда Людмила вернулась, Вера уже читала следующую запись.

«Март 1969 года. Екатерина выписана из больницы. Ей сказали, что девочка умерла в первые сутки. Павел не верит. Он требует показать документы, но я отказала.

Аня забрала ребёнка домой на несколько дней, пока решался вопрос с оформлением. Николай против. Он говорит, что у них двое детей и они не имеют права втягивать семью в чужую беду.

Я сказала ему, что беда уже случилась. Вопрос теперь в том, сколько людей мы позволим ей погубить».

— Вот оно, — сказал Михаил. — Отец был против.

Вера продолжила читать.

«Аня решила оставить девочку. Николай согласился только при одном условии: ребёнок должен получить новое имя и новую дату рождения. Он боялся, что Екатерина однажды найдёт их дом.

Я сказала, что это не выход. Аня ответила: «Другого выхода нет».

Я не стала возражать. И этим сделала всё ещё хуже».

Людмила медленно села.

— Новое имя. Новая дата рождения.

— Лена, — сказал Михаил. — В документах она была Еленой. Потом стала Людмилой.

— А почему Людмилой? — спросила Вера.

— Может, так захотела мама.

Людмила покачала головой.

— Я помню, как меня называли Людой с самого раннего детства. Но я не помню, чтобы мне когда-нибудь объясняли, почему выбрали это имя. Я даже не знала, что до него было другое.

Вера перевернула страницу. На полях стояла дата: 1974 год.

«Катя пришла сегодня. Она нашла адрес через старую знакомую. Увидела девочку у калитки. Не подошла. Долго стояла на другой стороне улицы.

Аня вышла к ней вечером. Они разговаривали почти два часа. Когда Аня вернулась, она сказала, что Катя больше не придёт.

Я спросила, почему.

Аня ответила: «Потому что я сказала ей правду».

Михаил нахмурился.

— Какую правду? Если Екатерине сказали, что ребёнок умер, то что мама могла ей сказать в семьдесят четвёртом?

— Что дочь жива, — предположила Вера.

— Тогда почему Екатерина не забрала её?

Вера дочитала последнюю строчку.

«Я не знаю, что Аня рассказала Кате. Но знаю, что после этого Катя уехала из города. Перед уходом она оставила мне письмо. Я не имею права его открывать. Аня попросила сохранить его до того дня, когда девочка сама спросит, откуда она родом».

Вера отложила тетрадь.

— Письмо. Значит, оно должно быть где-то здесь.

Они проверили остальные бумаги. Среди них оказался конверт без марки, с надписью: «Марии Сергеевне. Лично».

Конверт был раскрыт, но внутри лежал ещё один, меньшего размера, запечатанный старым клеем.

На нём стояло имя:

«Елене. Когда она станет взрослой».

Людмила взяла его обеими руками.

— Я могу его открыть?

— Это письмо тебе, — сказал Михаил.

— Если там написано имя Елена, это ещё не доказывает, что оно предназначено мне.

— Люда, — тихо произнесла Вера, — посмотри на дату.

На конверте, под именем, стоял год: 1988.

Людмила побледнела ещё сильнее.

В 1988 году ей было восемнадцать. Через два года она уехала из города, поступив на учёбу в другой регион. Именно тогда она впервые поссорилась с матерью так сильно, что несколько месяцев не отвечала на её письма.

Она вспомнила последний вечер перед отъездом.

Анна Павловна стояла в дверях её комнаты и держала в руках сложенный свитер.

— Возьми, — сказала она. — Там холоднее, чем у нас.

Людмила тогда рассмеялась:

— Мам, я еду не на Северный полюс.

— Всё равно возьми.

Потом мать неожиданно обняла её. Крепко, почти отчаянно.

Людмила удивилась. Мать редко проявляла чувства открыто, особенно когда речь шла о ней. Она решила, что Анна просто боится отпускать младшую дочь.

Теперь это воспоминание вернулось с такой ясностью, что Людмила почувствовала знакомый запах материнского свитера и услышала шорох его рукавов.

— Она хотела отдать мне это письмо, — сказала Людмила.

— Возможно, — ответила Вера.

— Но не отдала.

— Возможно, испугалась.

Людмила посмотрела на конверт.

— Все они чего-то боялись. Только почему расплачиваться за их страх должна была я?

Она осторожно вскрыла его.

Внутри лежал лист, исписанный с обеих сторон. Почерк был незнакомым, угловатым. Вверху стояло обращение:

«Моя девочка».

Людмила не смогла продолжить. Она протянула письмо Вере.

Вера начала читать вслух.

«Моя девочка.

Я не знаю, как тебя зовут теперь. Не знаю, любишь ли ты свою семью, какие книги читаешь, смеёшься ли громко или привыкла молчать, когда тебе больно. Я не знаю даже, помнишь ли ты меня.

В 1968 году мне сказали, что ты умерла. Я поверила не сразу. Потом мне показали бумагу, поставили печать, велели не мучить себя. Я была молода, больна и одна. Я не знала, кому верить.

Через шесть лет я увидела тебя возле чужого дома. Ты стояла у калитки и держала в руках яблоко. У тебя были мои глаза.

Я могла подойти. Могла позвать тебя. Но мне сказали, что если я сделаю это, у тебя отнимут семью, а меня обвинят в том, что я пытаюсь разрушить твою жизнь.

Я не знаю, была ли это правда. Я знаю только, что испугалась.

Мне объяснили, что ты растёшь в хорошей семье. Что тебя любят. Что у тебя есть брат и сестра. Что ты никогда не должна узнать, откуда появилась.

Я согласилась уйти. Не потому, что перестала быть твоей матерью. А потому, что мне казалось: если я люблю тебя, я должна отказаться от права быть рядом.

Теперь я понимаю, как легко человеку назвать страх любовью, когда он не знает, как поступить иначе.

Если ты когда-нибудь прочтёшь это письмо, не обязана меня прощать. Я не прошу тебя искать меня. Не прошу называть меня мамой. Я прошу только об одном: не думай, что я не хотела тебя.

Я хотела.

Я хотела тебя каждую минуту тех лет, когда не могла даже произнести твоё имя вслух.

Твоя мама, Екатерина».

Вера замолчала.

В кабинете было тихо. За дверью кто-то прошёл по коридору, негромко разговаривая по телефону, но этот обычный звук казался принадлежащим другому миру.

Людмила сидела неподвижно.

Она не плакала. Возможно, слёзы ещё не пришли. Возможно, внутри неё происходило что-то такое, для чего у тела пока не было привычной реакции.

— Она любила меня, — наконец произнесла Людмила.

Это прозвучало не как вопрос и не как утверждение. Скорее, как попытка произнести вслух новую, ещё непривычную мысль.

— Да, — сказала Вера.

— Но не пришла.

— Да.

Людмила закрыла глаза.

— А мама пришла. Мама осталась. Мама учила меня читать, лечила, когда я болела, ждала меня с работы, ругалась, когда я не звонила. И она тоже любила меня.

— Думаю, да, — ответил Михаил.

— Тогда почему я чувствую себя так, будто меня всю жизнь обманывали?

На этот вопрос у них не было ответа.

Возможно, потому, что любовь не отменяет лжи. Возможно, потому, что человек имеет право знать собственную историю, даже если правда разрушает привычную картину мира. А может быть, потому, что Людмила впервые поняла: её жизнь началась задолго до того дня, который она считала своим рождением.

Она сложила письмо и спрятала его в сумку.

— Я заберу его.

Нотариус, до этого молча наблюдавший за происходящим, кивнул.

— Разумеется. Ваша мать хотела, чтобы оно осталось у вас.

— Она знала, что я его прочту?

— Она надеялась.

Людмила встала.

— А вы знаете, где сейчас Екатерина Соколова?

Нотариус покачал головой.

— Нет. Но в документах есть ещё один адрес. Возможно, он поможет.

Он достал из пакета последний лист, который они до сих пор не заметили. Это была справка о смерти Екатерины Павловны Соколовой. Она умерла в 1996 году в областном городе, куда переехала после событий 1974 года.

В графе «Родственники» значилась одна запись:

«Дочь — Елена. Местонахождение неизвестно».

Людмила смотрела на эти слова долго.

Потом аккуратно убрала справку к письму.

— Значит, она до конца не знала, где я.

— Похоже на то, — сказал нотариус.

— А мы всю жизнь жили в одном городе. Я ходила в школу, выходила замуж, растила детей, приезжала к матери на праздники. И ни разу не подумала, что где-то есть женщина, которая умерла, не узнав, как я живу.

Михаил опустил голову.

— Мы не могли знать.

— Нет, — ответила Людмила. — Не могли. Но теперь знаем.

Она направилась к двери, однако на пороге остановилась и обернулась.

— Вера, Михаил… Я не собираюсь отказываться от нашей семьи. И не собираюсь объявлять маму чудовищем. Но я больше не хочу, чтобы кто-нибудь решал за меня, какую правду мне можно выдержать.

— Никто не будет, — сказала Вера.

Людмила посмотрела на неё с сомнением.

— Ты так говоришь сейчас. А раньше?

Вера не нашла, что ответить.

Сестра вышла.

Михаил остался стоять у стола. Потом осторожно собрал документы, сложил их в пакет и затянул бечёвку.

— Знаешь, чего я теперь боюсь? — спросил он.

— Чего?

— Что это ещё не самое страшное.

Вера посмотрела на пустой конверт, из которого Людмила достала письмо.

— Почему ты так думаешь?

Михаил помедлил.

— Потому что бабушка не просто спрятала ребёнка. Она изменила ей имя и дату рождения. Мама прожила с этим всю жизнь. Отец тоже знал. Но никто из них не сказал правду, даже когда девочка выросла.

Он поднял глаза.

— Значит, у них была причина, о которой мы пока не знаем.

Вера вспомнила последнюю страницу дневника Марии Сергеевны, которую они ещё не дочитали. Внизу, под несколькими зачёркнутыми строками, она успела заметить одну фразу:

«Если бы я рассказала, почему Катя не могла забрать дочь, всё случившееся выглядело бы иначе».

Тогда она решила, что речь идёт о страхе, бедности или давлении со стороны семьи.

Теперь эта фраза не давала ей покоя.

— Нам нужно вернуться к дневнику, — сказала Вера.

Михаил кивнул.

За окном окончательно распогодилось. На мокром асфальте блестело осеннее солнце, люди спешили по своим делам, открывались магазины, гудели автобусы. Город жил так, будто ничего особенного не произошло.

Но для троих взрослых людей этот день стал границей.

До него у них была мать, бабушка, отец, детство, которое они помнили по-разному, и множество старых обид, казавшихся понятными.

После него у них остались те же воспоминания, но исчезла уверенность, что они знают их настоящий смысл.

И где-то среди страниц старой тетради лежал ответ на вопрос, который мог изменить всё ещё раз.

Почему Екатерина Соколова не могла забрать собственную дочь, даже когда узнала, что та жива?

Глава седьмая. Цена молчания

Когда Вера и Михаил вернулись в материнский дом, Людмила уже была там.

Она сидела за кухонным столом, перед ней лежали письмо Екатерины и старый семейный альбом. Пальто висело на спинке стула, чайник шумел на плите. Всё выглядело так обыкновенно, что Вера на мгновение почувствовала раздражение: мир продолжал существовать в прежнем порядке, хотя её собственный мир за последние сутки рассыпался на куски.

— Ты куда пропала? — спросил Михаил.

— Прошлась по городу.

— Одна?

— А с кем мне было идти? С экскурсоводом по собственной жизни?

Михаил усмехнулся, но Людмила не улыбнулась.

— Я была у старого дома на улице Садовой. Там, где раньше жила бабушка до переезда к нам.

Вера поставила сумку на стул.

— Зачем?

— Хотела посмотреть. Не знаю даже, что надеялась увидеть. Может быть, вывеску с надписью «Здесь совершалась семейная тайна»?

— И что?

— Ничего. Дом перестроили, двор заасфальтировали. На месте бабушкиного палисадника стоит гараж. Только одна старая яблоня осталась. Я её помню.

Людмила провела пальцем по краю альбома.

— Я всё думаю о том, что написала Екатерина. Она не просила прощения. Не требовала, чтобы я признала её матерью. Просто хотела, чтобы я знала: она меня хотела.

— Это, наверное, самое честное, что мы пока прочитали, — сказала Вера.

— Да. И самое бесполезное.

— Почему?

— Потому что я не могу задать ей ни одного вопроса. Не могу спросить, какой была моя первая улыбка, почему я не осталась с ней, боялась ли она меня потерять или боялась тех, кто забрал меня. Я могу сколько угодно перечитывать её письмо, но она больше ничего не объяснит.

Вера сняла пальто и повесила его рядом с сестриным.

— Тогда будем искать ответы у тех, кто ещё может их дать.

— У кого? У Павла Ильича? Он и сам полжизни прожил с этой тайной. У нотариуса? Он знает только то, что ему поручили хранить. Остаётся дневник бабушки.

Михаил достал из сумки тетрадь.

— Вот и займёмся им.

Он положил её на стол и открыл на странице, которую Вера отметила закладкой.

Запись была датирована 12 сентября 1974 года.

«Сегодня я поняла, что ошиблась не в одном человеке, а в самой себе.

Я всю жизнь считала, что врач обязан принимать решения, руководствуясь не жалостью, а ответственностью. Но в ту ночь я позволила себе решить, что имею право распоряжаться чужой судьбой.

Я говорила себе, что спасаю ребёнка. Что у него будет дом, семья, будущее. Что Екатерина слишком молода и больна, что Павел не сможет защитить её от осуждения, что ребёнок не должен расти в нищете и постоянном страхе.

Но сегодня я увидела Катю и поняла: я не спасла её от страдания. Я лишь сделала так, чтобы она страдала в одиночестве.

Аня говорит, что всё ещё можно исправить. Я не знаю, как она собирается это сделать. Но если она действительно решилась рассказать Кате правду, возможно, у нас ещё есть шанс».

— Значит, мама всё-таки рассказала Екатерине, что девочка жива, — произнесла Вера.

— Мы это уже поняли по письму, — напомнил Михаил.

— Нет. Мы поняли, что Екатерина увидела девочку. Но здесь написано, что мама собиралась рассказать ей правду.

Людмила подняла голову.

— Может быть, она хотела отдать меня?

Вера продолжила читать.

«Катя не согласилась. Она сказала, что не заберёт Лену из семьи, в которой та выросла. Я спросила, почему. Она ответила, что не имеет права снова разрушать её жизнь.

Я пыталась объяснить, что ребёнок должен знать, кто его мать. Катя сказала: «Ты не понимаешь. Я уже однажды позволила вам решить за меня. Больше я не позволю никому решать, что будет лучше для моей дочери. Если она счастлива, я не стану забирать её. Но я хочу, чтобы она знала правду, когда сможет понять её».

Аня обещала, что однажды расскажет девочке всё.

Я не верю, что она выполнит обещание».

Михаил откинулся на спинку стула.

— Вот это уже похоже на правду. Екатерина могла забрать тебя, но не стала.

— Не могла, — возразила Людмила.

— Почему?

— Потому что если бы могла, она бы хотя бы попробовала. Она была моей матерью.

— Ты только что сказала, что не хочешь, чтобы за тебя решали. А теперь сама решаешь, что она должна была сделать.

Людмила резко повернулась к нему.

— Я не решаю! Я пытаюсь понять!

— Все мы пытаемся.

— Тогда перестань говорить так, будто всё просто. Ты не знаешь, что бы сделал на её месте.

Михаил замолчал.

Вера смотрела на страницу дневника. Её внимание привлекла фраза, написанная на полях другим почерком. Она была настолько бледной, что её можно было принять за след от карандаша.

«Катя боялась не бедности. Она боялась Николая».

Вера перечитала слова вслух.

Михаил медленно выпрямился.

— Наш отец?

— Здесь не указано имя. Но, судя по записи, да.

Людмила побледнела.

— Почему Екатерина должна была бояться нашего отца?

— Не знаю, — сказала Вера.

— Он был обычным человеком. Работал на заводе, ходил на рыбалку, чинил крышу, когда она протекала. Он не был ни преступником, ни каким-то чудовищем.

— Мы не знаем, каким он был до нашего рождения, — заметил Михаил. — Мы помним его таким, каким он был с нами.

— И что? Это значит, что он мог быть кем-то другим?

— Это значит, что люди не всегда одинаковы со всеми.

Людмила отвернулась. Она помнила отца как молчаливого, иногда сурового человека. Он редко повышал голос, но в доме существовали темы, которые нельзя было затрагивать. Если мать и бабушка начинали спорить, он мог одним взглядом прекратить разговор.

В детстве Людмила считала это проявлением отцовского авторитета. Теперь она впервые задумалась, что за этим могло скрываться.

— Читайте дальше, — сказала она.

Вера перевернула страницу.

Запись от 4 октября 1974 года была короткой:

«Николай пришёл ко мне. Он знает, что Катя вернулась в город. Он требует, чтобы я уничтожила документы.

Я отказалась.

Тогда он сказал, что если правда выйдет наружу, пострадают не только взрослые.

Я спросила, что он имеет в виду.

Он ответил: «Ты сама знаешь».

Я не знаю. Или не хочу знать».

— Это уже не просто семейный секрет, — сказал Михаил. — Он угрожал бабушке.

— Может быть, он боялся скандала, — предположила Вера.

— Какого скандала? Что в доме живёт девочка, которую незаконно забрали из больницы? Это уже произошло. Скрывать было поздно.

— Возможно, дело было не только в этом.

Людмила встала и прошлась по кухне.

— Вы всё время пытаетесь объяснить их поступки обстоятельствами. Бедность, страх, семейные отношения. Но почему никто не подумал обо мне? Почему никто не спросил, хочу ли я жить в семье, которая построена на чужой боли?

— Потому что ты была ребёнком, — ответил Михаил.

— Именно! Я не могла ничего выбрать. И они воспользовались этим.

Она остановилась у окна.

— Знаете, что я вспоминаю? В детстве у меня была привычка прятаться под лестницей, когда взрослые ссорились. Там стоял старый сундук, и я забиралась за него. Мама всегда находила меня. Садилась рядом и говорила: «Не бойся, всё будет хорошо».

Людмила медленно повернулась.

— Теперь я понимаю, что она, наверное, сама в это не верила.

Вера хотела возразить, но не смогла.

Возможно, мать действительно боялась. Возможно, каждое её утешение было одновременно обещанием и попыткой убедить саму себя. Это не делало ложь менее тяжёлой, но придавало ей человеческое лицо.

Михаил снова наклонился над дневником.

— Здесь есть ещё одна запись. От ноября семьдесят четвёртого.

Он прочитал:

«Катя уехала. Перед отъездом оставила мне письмо и фотографию дочери. Просила передать их Лене, когда та станет взрослой.

Я спросила, почему она не хочет увидеть девочку ещё раз.

Катя ответила: «Потому что в следующий раз я могу не уйти».

Она сказала это спокойно. Но я видела, как дрожали её руки.

Я обещала сохранить письмо.

Сегодня Николай пришёл снова. Он сказал, что если Аня расскажет дочери правду, семья распадётся.

Я ответила: «Семья, которая держится на лжи, уже распалась. Просто никто ещё этого не заметил».

Он ударил меня.

Я никому не скажу об этом. Даже Ане».

Вера замерла.

Михаил перечитал последнюю строчку.

— Отец ударил бабушку?

— Похоже на то, — сказала Вера.

— Я никогда не видел, чтобы он поднимал руку на женщину.

— Мы были детьми, — повторила Людмила. — Мы видели только то, что нам позволяли видеть.

Михаил медленно закрыл дневник.

— Я помню один случай. Мне было лет двенадцать. Отец вернулся поздно, мать плакала в спальне, а бабушка сидела на кухне и прикладывала к губе полотенце. Когда я спросил, что случилось, она сказала, что упала.

Он провёл ладонью по лицу.

— Я тогда поверил. Даже не задумался.

— Ты был ребёнком, — сказала Вера.

— Мы все были детьми. Но теперь я не знаю, сколько ещё вещей я помню неправильно.

За окном ветер качнул ветви старой яблони. Несколько жёлтых листьев сорвались и прилипли к мокрому стеклу.

Вера перелистнула несколько страниц вперёд. Между записями за 1974 год и 1975-й был вырван лист. На сгибе остались тонкие волокна бумаги.

— Кто-то вырвал страницу, — сказала она.

— Бабушка? — спросил Михаил.

— Или мама. Она нашла дневник после смерти бабушки.

Людмила взяла тетрадь и внимательно осмотрела корешок.

— Здесь ещё что-то есть.

В самом конце, под обложкой, оказался тонкий сложенный листок, застрявший между картоном и бумагой. Он был приклеен к внутренней стороне обложки, словно его спрятали специально.

Вера осторожно отделила его.

На листке стояла дата: 17 ноября 1968 года.

И всего несколько строк:

«Екатерина не должна узнать, кто присутствовал при родах, кроме меня.

Если она когда-нибудь узнает, что произошло той ночью, она поймёт, почему я не могла позволить ей забрать ребёнка.

Но тогда она узнает и другое.

Что девочка родилась не одна».

Вера перечитала последнюю фразу.

Михаил нахмурился.

— Не одна? Что это значит?

Людмила медленно опустилась на стул.

— Близнецы?

Никто не ответил.

Вера снова посмотрела на листок. На обратной стороне проступал след от чернил, будто бумага долго лежала поверх другой записи. Она поднесла его к лампе, но разобрать ничего не смогла.

— Возможно, это просто неудачно сформулировано, — сказал Михаил. — Может, имелось в виду, что рядом были другие люди.

— Тогда почему написано «девочка родилась не одна»? — спросила Вера.

— Я не знаю.

Людмила взяла листок. Её пальцы слегка дрожали.

— Если были близнецы, где второй ребёнок?

Вера вспомнила медицинскую выписку. В ней значился только один ребёнок — девочка. Ни слова о втором младенце, ни упоминания осложнений, которые могли бы возникнуть при многоплодных родах.

— Нам нужно найти больничный архив, — сказала она. — Или хотя бы узнать, кто ещё работал в родильном отделении в ту ночь.

— Прошло почти шестьдесят лет, — напомнил Михаил.

— И что? Мы уже нашли документы, которые никто не должен был сохранить. Значит, где-то могли сохраниться и другие.

Людмила не сводила глаз с листка.

— Если был второй ребёнок, почему о нём не написали в выписке?

Вера не ответила.

Она думала о том, что вся их жизнь была построена вокруг одной девочки, которую назвали чужим именем, и что теперь появилась вероятность: история началась не с одного ребёнка, а с двух.

Возможно, бабушка скрывала не только происхождение Людмилы. Возможно, она пыталась спрятать нечто гораздо более страшное — событие, после которого несколько взрослых людей решили, что правда опаснее лжи.

Михаил встал и подошёл к шкафу, где стояли старые книги матери.

— Подождите.

Он достал толстый медицинский справочник в потёртом переплёте. На внутренней стороне обложки была приклеена выцветшая фотография. Михаил никогда раньше не обращал на неё внимания.

На снимке молодая Мария Сергеевна стояла возле больницы. Рядом с ней была Екатерина, ещё совсем юная, с заметно округлившимся животом. На заднем плане виднелся мужчина в белом халате.

Михаил снял фотографию и перевернул.

На обороте рукой бабушки было написано:

«Дежурная бригада. Ночь с 16 на 17 ноября 1968 года».

Под надписью значились три фамилии.

Мария Сергеевна Белова.

Екатерина Соколова.

И третья фамилия — та, которую они не ожидали увидеть.

Николай Андреевич Белый.

Отец.

Вера медленно подняла глаза на брата.

— Он был там.

Михаил смотрел на фотографию так, словно перед ним лежало лицо незнакомца.

— Отец работал на заводе. Он никогда не имел отношения к медицине.

— Может, он пришёл в больницу вместе с бабушкой, — предположила Вера.

— Тогда почему бабушка назвала снимок дежурной бригадой?

Людмила взяла фотографию.

— Он был там в ту ночь, когда родилась я.

— Или та девочка, — поправила Вера.

— Неважно, как её тогда звали. Он был там.

Людмила долго смотрела на лицо отца. Она пыталась найти в нём что-то знакомое: привычную суровость, тяжёлый взгляд, едва заметную складку возле губ. Но на фотографии Николай Белый выглядел иначе — моложе, напряжённее, словно уже тогда знал, что его жизнь разделится на «до» и «после».

— Теперь я понимаю, почему мама боялась говорить, — сказала Людмила.

Михаил покачал головой.

— Нет. Мы пока ничего не понимаем.

Он забрал фотографию и осторожно положил её на стол.

— Если отец действительно присутствовал при родах, значит, он знал Екатерину раньше. Возможно, они были знакомы. Возможно, он имел к этой истории прямое отношение. И если бабушка написала, что девочка родилась не одна…