ЧУЖАЯ ДАЧА

— Нового сада я там не заметил, — сказал Коткевич.

— Так его ещё собираются сажать. На бумаге он уже большой.

Кузьмич посмотрел на напарника.

— Будущий сад пьёт больше нынешнего. Особенно когда бумага дорогая.

Они отправились пешком. Полицейского проводника Коткевич взял, чтобы не выглядеть двумя случайными господами, задающими вопросы деревенским жителям. Дорога шла мимо виноградных террас, каменных подпорных стен и низких домов с плоскими местами для сушки плодов. Под навесом женщина перебирала поздние яблоки: целые складывала в корзину, побитые — отдельно для варки. Мальчик раскладывал надрезанные плоды на дощатых решётках, стараясь не подпускать кур. У дверей сушились связки трав, в одном дворе толкли орехи, в другом мастерил колесо мальчишка, слишком маленький для телеги и слишком серьёзный для игры.

Кузьмич задержался у стенки, сложенной из крупных камней.

— Старше дачи, — заметил он.

— Вы теперь и камни по возрасту определяете? — спросил Коткевич.

— Нет. Смотрю, какие на них стены поставили. Новый забор неровность прячет. Старый её помнит.

Алиме встретила их возле грядки. Она только что закончила подвязывать молодое деревцо к колышку мягкой полоской ткани. На её платье у подола осталась земля, рукава были закатаны, косу она убрала под простой платок.

Проводник назвал должность Коткевича. Девушка выслушала и не стала кланяться больше, чем требовала вежливость.

— Вы с дачи? — спросила она.

— Занимаемся убийством, — ответил Коткевич. — Нам сказали, что вы спорили с управляющим о воде.

— Спорили. Не с убитым человеком.

— Встречались с незнакомцем, который приехал двенадцатого вечером?

— Нет.

— Видели его раньше?

— Нет.

— Когда последний раз поднимались к дому?

— Вчера до обеда. Сторож сказал, хозяйка никого не принимает.

— Сторож назвался?

— Макар. Он давно там. Отец его помнит молодым.

Сеит, подошедший следом, поздоровался с полицейскими и предложил пройти под навес: там было прохладнее, да и стол не нужно было очищать от земли перед гостями. Мать Алиме вынесла чай в небольших стаканах. Коткевич поначалу отказался, сославшись на службу. Сеит спокойно ответил, что чай здесь подают не за показания. Следователь сел.

Разговор пошёл не сразу. Алиме принесла потёртый лист, завёрнутый в полотно. На листе было написано по-русски, кое-где слова расплылись от сырости. Сбоку стояли две подписи и простая рукописная схема отвода воды.

— Отец хранил, — сказала она. — Его отец договорился ещё с Павлом Сергеевичем, до его отъезда. Сначала открывают верхнюю ветвь. Потом мы получаем свой черёд, затем соседняя семья. Кто починит канаву, у того это в счёте труда записывают.

— Это не крепостной акт, — сказал Коткевич.

— Мы и не говорим, что продаём имение. Мы говорим, куда текла вода.

Она сказала это без дерзости. Тем заметнее Коткевич услышал собственную неосторожность: он слишком быстро пытался превратить каждую бумагу в основание права собственности, хотя перед ним показывали след хозяйственного соглашения.

— Дата? — спросил он.

— Восемьдесят восьмой год. Если сомневаетесь, в городской конторе должны быть другие сведения. Но не все люди носили туда каждый починенный жёлоб.

Кузьмич попросил показать канал. Алиме повела его к отводу, где по краю камня мокрая земля легла широкой полосой. Она объяснила, как открывали воду, сколько времени занимал проход потока и отчего после сухих дней две соседние ветви нельзя пускать одновременно. Кузьмич слушал внимательно и почти не перебивал. Для такого разговора не требовалось быть земляком: достаточно было знать, что деревянная заслонка не открывается одной красивой речью.