ЧУЖАЯ ДАЧА

— Мог. Только зачем ему тогда хозяйство?

— Будем спрашивать у живых.

Кузьмич посмотрел на тело, потом на следователя.

— С некоторыми вопросами вчера уже опоздали.

Следователь не нашёл полезного ответа.

* * *

Левшин ждал в столовой перед нетронутым завтраком. Подбородок был чисто выбрит, на сюртуке ни складки. Если бы хозяева дома не носили траур, управляющего можно было бы принять за человека, собирающегося принимать заказчика на ремонт кровли.

— Леонид Фёдорович Левшин? — уточнил Коткевич.

— Да. Я пятнадцать лет веду здесь хозяйство.

— Вчерашний гость был вам знаком?

— Назвался Андреем Николаевичем Ветровым. Я знал его по переписке.

— Только по переписке?

Левшин аккуратно положил нож возле тарелки.

— За несколько лет знакомства в письмах можно узнать человека не хуже, чем при совместной службе.

— Значит, вы не узнавали его при встрече?

— Я не утверждал этого. Я узнавал господина Ветрова. Он посещал наш дом прежде.

— Под каким именем?

— Ветрова.

Коткевич заметил крошечную паузу перед фамилией. Не записал. Пауза не была доказательством.

— Он сказал сторожу, что вернулся Павел Ланской.

— Сказал. Я пытался воспрепятствовать тому, чтобы от подобного заявления пострадала Софья Павловна.

— Чем оно могло ей повредить?

— Её отец похоронен в девяносто четвёртом году. Представьте себе состояние дочери, если в доме появляется чужой человек и требует признать его покойником, вставшим из гроба.

— Она видела его?

— Случайно, несколько минут. Успела взволноваться.

— Что делал гость после?

Левшин сообщил, что внизу ему приготовили комнату, затем они обсуждали хозяйственные документы, после чего поднялись в кабинет. Он говорил о планах будущих построек, о неудобном времени приезда и о необходимости избегать скандала.

— Во сколько вы покинули дом?

— До девяти. Меня ждали в городе.

— Кто видел вас на дороге?

— Кучер Семён, надо полагать. Я ехал в своём экипаже.

— А затем?

— Был в заведении у Ивана Степановича. Меня знают там.

— Когда?

— Около девяти, возможно несколькими минутами позже.

Коткевич сделал пометку. Город находился не за углом, а уехать можно было разными дорогами. Время требовало проверки.

— Что стало с Ветровым, когда вы ушли?

— Я оставил его за бумагами. Он намеревался писать барышне. Как видите, написал: ей доставили письмо вечером.

— Вы его видели написанным?

— Видел конверт. Пришлось отнести в город и поручить мальчику передать.

— Зачем везти письмо в город, если адресат находилась двумя этажами ниже?

Левшин поднял глаза. До этого вопроса он отвечал с готовностью.

— Гость не желал беспокоить её лично. Возможно, рассчитывал, что письму поверят охотнее, если принесёт его не слуга из дома.

— Это вам он сказал?

— Не дословно. Я так понял.

Следователь подчеркнул два слова: «так понял».

— Вы называли этого человека самозванцем. Почему не остановили его? Почему позволили остаться в доме?

— Видите ли, господин следователь, когда перед человеком уже есть документы о его смерти, разумнее вести себя осторожно. К тому же он угрожал разнести скандал по всему городу.

— В таком случае вам не составит труда показать свидетельство.

Левшин поднялся.

— Оно хранится в семейном шкафу. Госпожа Ланская получила выписку много лет назад.

Кузьмич наблюдал за управляющим. Тот не отводил взгляда, не нервничал при слове «убийство», но, когда речь заходила о семейном шкафе, привычно поворачивался к двери, словно для любого затруднения там имелся ключ.

* * *

Документ Левшин принёс в сером картонном переплёте вместе с двумя бумагами по наследственному делу. На листе стояли церковная печать и подпись; почерк был ровным, строка о смерти — короткой и окончательной. Коткевич не любил, когда сложный вопрос решали одним листом бумаги, но прежде всего лист следовало прочесть.

«Павел Сергеевич Ланской... скончался... в сентябре 1894 года». Далее следовали возраст и обстоятельства погребения, сообщённые в установленной для выписки форме. В самой формуле документа не было ничего фантастического: такой текст выдавали живым наследникам ежедневно.

— Почему оригинал у вас? — спросил Коткевич.

— Это не оригинал метрической книги, — поправил Левшин с видимым облегчением. — Заверенная выписка. Получена для оформления наследственных бумаг.

— Кто присутствовал при погребении?

— Родственники. Слуги. Я. Многие из них живы.

— Вы видели лицо умершего?

Левшин помолчал.

— Видел тело, подготовленное к погребению. Признаюсь, после болезни человек выглядел изменившимся.

— Кто удостоверил личность?

— Как это было принято: по больничной бумаге и по свидетельствам лиц, находившихся рядом. Иначе разве могли бы выдать эту выписку?

Коткевич не стал объяснять управляющему, чем отличается удостоверение смерти от удостоверения личности человека, чьё имя сообщили врачу. Сначала следовало увидеть лежавшую в основании запись.

Кузьмич посмотрел на возраст, указанный в выписке, затем в свой блокнот.

— Здесь написано сорок пять. Покойному по виду около пятидесяти пяти, — сказал он.

— Старят несчастья, — отозвался Левшин. — Не меньше болезней.

— Да и омолаживают документы, если хранить их аккуратно.

Коткевич велел понятым засвидетельствовать предъявление выписки, переписал существенные сведения в протокол и оставил документ для сравнения с церковной метрической книгой. Потом попросил пригласить Софью Павловну.

Управляющий возразил, что барышня измучена и не вынесет формального расспроса.

— Я не собираюсь заставлять её говорить сейчас, — ответил Коткевич. — Но спрашивать разрешение у вас не намерен.

Левшин поклонился. Это движение было совершенно правильным и лишённым уважения.

Софья появилась на пороге в тёмном платье, с лицом уставшим, но не заплаканным. Ночью она плакала много; теперь слёз словно не осталось. Коткевич поднялся.

— Примите мои соболезнования. Простите, что обращаюсь к вам в таком состоянии. Мы ведём следствие о смерти человека, найденного в вашем доме.

— Человека? — переспросила Софья.

Он не сразу понял удар, нанесённый одним словом.

— Мне необходимо установить личность погибшего.

— Его зовут Павел Сергеевич Ланской. Это мой отец.

— Вы совершенно уверены?

— Я смотрела на него вчера вечером. До того, как его убили. Я видела шрам над бровью. И то, как он стоял у двери. Если хотите, я могу назвать другие приметы.

— Вы помните его в последний раз пять лет назад.

— Это мешает мне помнить его лицо?

Коткевич не ответил сразу. Он мог бы поставить вопрос точнее — и, может быть, позже так и сделает. Сейчас она стояла одна перед тремя мужчинами, каждый из которых знал о её отце меньше, чем она, но считал себя вправе определить, кто он.

— Я не оспариваю ваших слов, — сказал следователь. — Я обязан проверить их вместе с остальными сведениями.

— Проверяйте. Только не говорите мне, что я не узнала отца из-за того, что он умер по бумаге.

В дверях появился Левшин.

— Софья Павловна, доктор просил вас отдыхать.

Она даже не повернулась к нему.

— Вы сказали мне ночью, что это господин Ветров. Когда вы узнали, что он мой отец?

Левшин выдержал паузу.

— Я никогда не утверждал, что это он.

— Тогда зачем прятали его от меня?

— Я пытался уберечь вас от потрясения.

— Уже уберегли.

Она вышла. Коткевич не задержал её. У него оставались вопросы к Софье; теперь он должен был сначала заслужить возможность их задать.

* * *

В половине второго городской врач закончил необходимые записи и ушёл готовить дальнейшее освидетельствование. Кабинет снова опечатали. Понятые подписали протокол; Меметов попросил проверить, верно ли написано его имя, и кивнул, увидев строку. Макар принёс следователю кофе, хотя тот ничего не просил.

— На даче к кофе привыкли, — объяснил сторож. — Господин покойник прежде каждое утро пил. Пять лет назад тоже.

Кузьмич, уже уставший от слов «прежде» и «покойник», заметил:

— У вас здесь слишком много вчерашнего времени.

— А сегодняшнее? — спросил Макар.

— Сегодняшнее на месте преступления некуда девать.

Коткевич положил на стол копию выписки и записал рядом три вопроса: кто умер в 1894 году; кто убит в 1899-м; кто имел основание уверенно отождествлять этих двоих. Он не соединял вопросы стрелками: для этого не было пока причин.

Из сада доносился шум воды, короткий, неравномерный, будто кто-то то открывал, то закрывал деревянную заслонку. Кузьмич подошёл к окну, задержался, потом покачал головой.

— Что вы там увидели? — спросил следователь.

— Пока ничего. Зато слышу, что воду здесь делят даже без покойников.

— Оставим хозяйственные споры до тех пор, пока они не потребуются делу.

— В саду они требуются ежедневно, — ответил Кузьмич. — Только полиции редко жалуются.

Коткевич сложил бумаги в папку. К местной метрической книге предстоит ехать отдельно; в предъявленной выписке он не увидел внешнего признака подлога.

Отсюда не следовало, что написанное в ней было правдой.

Зато следовало другое, гораздо более неудобное: молодой женщине только что пришлось опознать отца, который значился похороненным за пять лет до убийства.

Коткевич снова прочёл дату на выписке. Затем взял чистый лист и написал заглавие первого запроса: «Об удостоверении личности умершего в 1894 году».

Он впервые за утро почувствовал, что разбирается не с одной смертью.

ГЛАВА 2

Дом без хозяина

Ялта. 13 октября 1899 года

К двум часам дня солнце высушило дорожки «Тихой пристани», и вчерашний дождь напоминал о себе только тёмными полосками под кустами лавра. Слуги разошлись по обычным делам с той осторожностью, с какой люди ходят по дому, где кто-нибудь тяжело болен: двери закрывали придерживая ручку, тарелки ставили на стол через сложенную салфетку, окликали друг друга шёпотом. Но кастрюли всё равно требовали огня, лошади — овса, а старый самовар, если его забывали почистить, становился дурного цвета совершенно независимо от семейных несчастий.

На кухне пахло подогретым маслом, укропом и горячим хлебом. У печи хлопотала кухарка Аксинья, женщина широкоплечая, с красным, будто обветренным лицом. Она месила тесто ладонями, так что стол слегка вздрагивал, и сердито приговаривала:

— Полицией людей не накормишь. Они все спрашивают, а кто на вопросах похлёбку сварит?

— Мы не против похлёбки, — отозвался Кузьмич, появившись в дверях. — Особенно если она будет до вечера.

Аксинья обернулась, оценила его шинель, запылённые сапоги, после чего выразительно накрыла тесто полотенцем.

— Вам чего?

— Аграфену ищу. Да и сам узнать хочу, как живут в доме, где каждый хозяина по-разному зовёт.

— Живём как люди. По звонку ходим. Счета сдаём. В долг у мясника не берём, пока управляющий дома.

— А когда нет?

— Тогда берём по-человечески. И отдаём, между прочим.

Она придвинула к нему табурет, не признаваясь, что приглашает сесть. Кузьмич сел только после того, как она поставила у края стола чашку чая. Чай был крепкий, с листочком мяты; сахар подали отдельно, в сколотой мисочке, из той посуды, которую господам не показывали, но которая переживала дорогие сервизы.

— На верхнем этаже чисто, — сказал он. — А нижнюю гостевую кто держал?

Аксинья повела плечом.

— Аграфена. Она по белью распоряжается. А про заказы и платы — управляющий.

— Гость бывал?

— По приездам всякое случается. Один вино требует к завтраку, другой — горячей воды ночью. Этого вчера принесли в дом тихо, без сундуков и без объяснений. В чём хозяина узнавать, в сундуках, что ли?

— Иногда и в сундуках, — заметил Кузьмич. — А иногда в том, кто велит на него обед готовить.

— На него не велели. Вчера на четверых приготовили. Барышня, Екатерина Сергеевна, управляющий да он. Только почти никто и не поел.

Кузьмич спросил, сколько времени варился бульон, и кухарка на минуту растерялась. Затем объяснила обстоятельно: поставила к пяти, к семи сняла пену, в половине восьмого решила доварить коренья. Она знала вечер по устройству печи и сменам углей лучше, чем по часам. Это могло пригодиться, когда речь зайдёт о том, кто куда заходил между кухней и лестницей.

— А вот вчерашний ужин? — спросил он.

— Вы его обыскивать будете?

— Нет. Только есть.

— На холодное мясо не жалуйтесь.

Кузьмич пообещал не жаловаться и попросил позвать Аграфену.

* * *

Горничная появилась с большой связкой ключей на поясе. Для каждого замка у неё был свой способ разговора: к кладовой она поворачивала ключ осторожно, к бельевой двери — быстро, будто та нарочно притворялась тугой, а гостевые комнаты открывала с коротким вздохом, поскольку постояльцы обыкновенно недооценивали труд людей, которым оставалось потом собирать их рассыпанные по полу вещи.

— Показывайте, куда вчера положили господина Ветрова, — сказал Кузьмич.

Аграфена открыла нижнюю гостевую.

Комната смотрела в сад. Сквозь тонкую занавеску виднелись запылённые листья инжира и светлая дорожка, по которой несли дрова к чёрному входу. На комоде стоял таз в мраморной оправе, рядом кувшин, стакан для зубного порошка и щётка с щетиной, по-видимому, совсем новой. У окна помещался небольшой письменный стол; столешница сохранила тёмное кольцо от вчерашней чернильницы. На кровати лежало белое одеяло, заправленное под матрас с аккуратностью, которую редко ценили те, кто не пробовал её добиться.

Кузьмич осмотрел кувшин.

— Воду утром меняли?

— Ночью меняла. Когда барышня ушла наверх. Не знала же, что человека убьют.

— И правильно не знали. Если бы все знали заранее, нам бы работы не осталось.

Аграфена не улыбнулась.

— Я не на это. Меня утром ругали, будто я доказательства вымыла. Доктор только руки в этом тазу ополоснул, а потом я воду вынесла. Думала, так лучше.

— Вы были в комнате после убийства?

— После крика. Сначала по хозяйке бегала, потом за доктором велели послать. Здесь руки вымыла и кувшин сполоснула. Полицейский потом всё запрещал трогать. Что не запрещал, то уже успела сделать.

Кузьмич записал это; не стал притворяться, будто вчерашний порядок вещей сохранялся нетронутым. Он заглянул под кровать и за платяной шкаф, поднял деревянную подставку под умывальник. На верхней полке шкафа лежали два сложенных одеяла, пахнувших сухой лавандой.

— Хорошо держите постель.

— У нас не постоялый двор, — ответила Аграфена. — Хотя хлопот иной раз побольше.

Она машинально расправила складку на простыне. Кузьмич заметил, что ткань не была новенькой: на краю сохранилась почти незаметная штопка, сделанная мягкой серой ниткой.

— Это бельё для особого случая?

— Для гостевой. В доме всё разделено. Господское бельё — с вышивкой, гостевое — с синей меткой, наше — с красной. Иначе после стирки половины недосчитаемся. В Ялте прачка вечером отдаст чужую наволочку, утром спросишь — уже весь квартал перепутал.

— А эту комнату зимой запирали?

— Запирали. Но проветривали каждую неделю, сырость от сада идёт. Стёкла протрёшь — а к утру опять потеют. Левшин приказал перед зимой поставить мешочек с сушёными листьями, чтобы затхлого духа не было.

— Когда приказал?

— В прошлом году. Нет, погоди... Перед Пасхой это было. Или после. Мне бы в книгах посмотреть.

Кузьмич поднял глаза.

— Книги ваши?

— Бельевая тетрадь. Я каждую скатерть и полотенце записываю. Господа считают, что это пустяки, пока одна скатерть не исчезнет.

На самом деле тетрадей было три: короткая книжка с пожелтевшими страницами, заведённая ещё при покойной барыне; переписанная позже толстая; и нынешняя, в дешёвой клеёнчатой обложке. Записи выглядели так, будто человек беседовал с самим собой через годы: «синий край протёрся», «наволочки вернулись без тесёмок», «к Рождеству исправить пододеяльник». Между вещами стояли даты и фамилии прачек. Где-то на полях сохранялась запись детской рукой: «Соня запачкала шёлком». Видимо, Софья много лет назад решила помогать горничной вести хозяйство и тут же испортила страницу кляксой.

— Эта строчка с весны девяносто восьмого, — сказала Аграфена, нащупав нужную страницу. — Господин Левшин велел новую щётку поставить, простыни переложить, замок смазать. Сказал, может приехать деловой человек.

— Приехал?

— В тот раз нет. Я всё думала, чего держать комнату, если делового человека и нет. А летом опять готовили. После приезжал кто-то другой, но не сюда. Кто-то из Симферополя, кажется.

Кузьмич попросил разрешения выписать даты. Аграфена, удивлённая вниманием к своей тетради, сама показала, где почерк перешёл с одного пера на другое и почему это ничего не значило: старое перо ржавело и царапало бумагу.

В одном месте рукой управляющего было приписано: «Держать в исправности до дальнейшего».

— Хорошо писали, — заметил Кузьмич. — Только для кого это «дальнейшее»?

— У него и спрашивайте. Я бельё берегла, не секреты.

* * *

Коткевич обнаружил напарника в бывшей детской. Комната была не похожа ни на что остальное в доме: вдоль стены стоял низенький книжный шкаф, на полке остались коробка с пустыми раковинами, потрескавшаяся кукольная чашечка и два тома французских басен. Нечищенная латунная защёлка окна не поддавалась с первого раза. Когда-то здесь жили с открытыми дверями; теперь воздух стоял неподвижно, и на старом ковре не было следов нынешних жильцов.

— У вас здесь праздник предметов, — сказал Коткевич. — Вы допрашиваете бельё?

— Бельё жалуется меньше людей. И записано иногда лучше. Гостевую приготовляли задолго до вчерашнего приезда. С девяносто восьмого года. Управляющий велел держать исправной, будто ожидал одного определённого человека.

— Или предполагал принимать гостей, — возразил следователь. — Дача существует не для одиночного проживания.

— Предполагал. Только щётки покупали, а гостей в эту комнату не пускали. Отчего такая бережливость, если речь об обычном приезжем?

Коткевич посмотрел тетрадь. Не стал спорить. Попросил установить, сохранились ли хозяйственные счета на постельные принадлежности и на ремонт замка; записи Аграфены были полезны, но до проверки не доказывали намерений Левшина.

— И ещё, — сказал Кузьмич, — здесь почти не открывали внутреннюю дверь в кабинет хозяина. А замок с нижней лестницы недавно смазывали. Соседняя хозяйка говорит, ночью слышала два коротких удара, словно кто-то вышибал ковёр. Может быть, ничего. Но у всех в доме свой слух и свои часы.

— Слух проверим отдельно, — ответил Коткевич. — И с часами прежде разберёмся.

Они вышли на террасу. На лестнице слуги прижимались к стене, пропуская следователя; Кузьмич всякий раз просил их идти своим чередом. В этом доме люди привыкли считать любую задержку поводом для выговора, и такое разрешение вызывало больше удивления, чем вежливость.

* * *

Кучер Семён жил в маленькой пристройке возле конюшни. Ведро с водой стояло у порога, рядом сушились ременные подпруги. На гвозде висел деревянный гребень для чистки лошадей; рукоятка была до блеска отполирована ладонью. За перегородкой мерно жевала сено гнедая кобыла с белой отметиной на носу.

— Умная, — сказал Кузьмич, погладив ей шею. — Только хозяева поумнее редко попадаются.

— Она не моя, — ответил Семён.

— Вижу. Ты бы так кормил, будь твоя, хуже нельзя.

Кучер обиделся, но не слишком: в кормушке и вправду лежал лучший овёс, а у лошади была чистая шерсть.

— Во сколько вчера управляющий выехал? — спросил Коткевич.

— До девяти, ваше благородие. Он сказал спешить в город. Запряг я заранее.

— По каким часам определяете?

— По своим. Днём у конторы сверяю, если туда ездим.

Он достал карманные часы. Стрелки немного отставали от часов Коткевича, но точность не была главной проблемой.

— По какой дороге поехали?

— Нижней, от садового въезда. Там проще вывернуть с коляской, когда дождём размыло верхнюю дорогу.

— Когда подали экипаж?

— Сначала ждал у нижней стены. Не в первый раз там жду. Потом услышал со двора оклик и подвёл лошадь ближе к воротам. Сели и поехали.

— Вы видели господина Левшина всё время, пока ждали?

— Нет. Сидел в экипаже, укрывался полстью. Под горой ветер. Пару раз сходил поправить сбрую.

— Кто ещё был на дороге?

— Мимо ехал молочник. С пустыми кувшинами. Это к вечеру значит, в город обратно. Да мальчишка-пастух с козами. Он ещё посмеялся, что кобыла на коз злится.

— Как зовут молочника?

Семён назвал имя и улицу, где тот останавливался. Коткевич записал. В рассказе кучера не оказалось ничего необычного — только множество обычных мелочей, которые легко проверить и трудно выдумать согласованно задним числом.

Кузьмич попросил Семёна пройти вместе к нижнему въезду. Вдоль дорожки падали перезревшие плоды инжира; работница собирала их в неглубокую корзину, отбрасывая испорченные. Когда колёса подъезжали к воротам, чёрная влажная земля оставляла на ободах тёмный налёт. На камне у дороги виднелись мелкие царапины железных подков.

— Здесь всякий день кто-то ездит, — сказал Кузьмич. — Не станем решать по одной отметине. Лучше выясним, кто видел экипаж и в какое время.

Пока они осматривали место, от соседнего сада донёсся шум заслонки: вода ударила в каменный жёлоб и побежала иначе, шире. Семён обернулся.

— Опять спорить будут.

— Кто?

— Дерекойские. Канал тут давний. Управляющий велел воды меньше пускать в ту сторону. А они говорят, старые хозяева иначе договорились.

Коткевич приказал записать это как обстоятельство хозяйственных отношений, не делая вывода о связи с убийством. Кузьмич посмотрел на садовые борозды, где пыльная земля была аккуратно поднята вокруг корней, и подумал, что в здешних местах воду помнят дольше, чем обиды. Хотя обиды, по всему судя, тоже держались неплохо.

* * *

Посыльного нашли ближе к вечеру. Ему было лет четырнадцать, звали Гришкой, и он зарабатывал на поручениях, подносах и иной беготне, которую взрослые считали простой, пока не пробовали сами. Отец у него был грузчиком в порту; мать чинила бельё у чужих людей. Гришка носил старую соломенную шляпу и по вечерам натирал пятки салом, поскольку башмаки достались от старшего брата и были велики в пятках, но тесны в носках.

Кузьмич застал его у лавки, где мальчик делил на четверых маленький пшеничный бублик. Друзья разбежались при виде полицейского чина; Гришка остался. Он сперва решил, что его обвинят в недоставленном письме, и поспешно вытащил из кармана все квитанции за неделю, включая чужой счёт на свечи.

— Бумаги спрячь, — сказал Кузьмич. — Мы вчерашнюю записку спрашиваем. Кого ты видел, когда забирал?

— Господина управляющего, — ответил мальчик. — Он в заведении был. Сказал на дачу бежать. У них в прихожей часы: я глянул, стрелка на двенадцать не дошла. Только я время по часам чаще для еды смотрю: когда хозяин обед обещал.

— Кто при тебе письмо писал?

— Никто. Оно уже было в конверте.

— А кто сказал, что написал покойный поздно вечером?

— Управляющий. Я должен был передать его слова барышне. Я передал.

— Сам покойного ты видел?

— Нет. И в глаза бы не узнал.

Коткевич задал мальчику несколько вопросов о пути, остановках и о том, кому именно он вручил конверт. Посыльный сообщил, что записку приняла горничная, а Софья получила её из рук Аграфены. Никаких людей, из которых можно было бы построить отдельное свидетельство о жизни гостя после девяти, у Гришки не появилось.

— Ты честно бегаешь, — сказал Кузьмич.

— А как ещё?

— Бывает, мальчики любят прибавить к рассказу то, чего не видели.

— А мне за это платят?

Кузьмич спрятал улыбку. Мальчик и без уроков понимал, за что отвечать следует, а за что нет.

* * *

В сумерках оба вернулись на дачу. У ворот продавщица зелени ждала расчёта за утреннюю корзину; привезённый из города хлеб черствел под чистой салфеткой, поскольку никто не распоряжался подать ужин вовремя. В столовой уже зажгли лампы. Их свет ложился на белые скатерти и серебряные ложки так же, как прежде, но места за столом были пусты.

Коткевич попросил показать журналы расходов за последние два года. Левшин пришёл с ключами и спросил, необходимо ли при убийстве изучать стоимость хозяйственного мыла.

— Пока не знаю, — ответил следователь. — Зато узнаю, когда посмотрю.

При нём раскрыли толстую книгу. В ней шли столбцы: дрова, керосин, починка ставней, стирка, щётки, полотняные полотенца. Несколько записей за весну и лето 1898 года выделялись пометой «нижняя комната». Подтверждающие счета на покупку мыла и замену замка были аккуратно подшиты.