ЧЁРНАЯ ПАУЗА

— Вы даёте уроки? — спросил он.

— В санатории иногда аккомпанирую. Ещё учу двух девочек. Одна хочет играть Шопена, другая — чтобы её наконец оставили в покое. Со второй получается честнее.

— А концерты?

— Концерты любят тех, у кого есть время готовиться. В Москве я однажды вышла на сцену и поняла, что полгода играла слишком мало и слишком много работала. Публика решила, что мне просто не повезло. Я предпочла бы такое объяснение. Но дело было во мне.

Она не жаловалась. Илья понял, что рассказы о её «неудаче» лишали её не только денег и возможности выступать, но и права гордиться достигнутым. Она вовсе не хотела забыть случившееся. Хотела получить ещё одну попытку, которую придётся заслужить.

— Вы после этого продолжили играть? — спросил он.

— А что ещё делать? Можно перестать выступать. Но как перестать слышать музыку, если она уже есть в голове?

— Я однажды сжёг сорок страниц стихов.

— Помогло?

— Несколько дней чувствовал себя свободным. На четвёртый написал хуже.

Она посмотрела на него серьёзно, без снисхождения.

— Значит, мы оба не научились удачно бросать работу.

С лестницы послышались шаги Веры. Разговор оборвался. Илья пожалел, что разговор оборвался. Ему не хотелось немедленно записать услышанное; хотелось дослушать.

Вера пришла в малую гостиную без стука, как человек, для которого привычка быть желанным гостем давно заменила необходимость спрашивать разрешения.

— Вот где вы оба, — сказала она. — Хорошо. Я ищу бумаги Вениамина Сергеевича, которые он вчера брал у Нины. Рахиль беспокоится, что их могут перепутать с её семейной тетрадью.

— Документы опечатаны? — спросил Илья.

— Орлов распорядился ничего не выносить из библиотеки до приезда следователя. Мне, конечно, понятно, почему. Но он не знает, что это за материалы. Там есть вещи, которым вреден даже неосторожный воздух.

— Сегодня им вреднее чьи-нибудь руки, — сказала Нина.

Вера посмотрела на неё с едва заметным удивлением. До сих пор молодая пианистка была для неё человеком вежливым, способным без жалоб разучить трудную вещь и не мешать старшим вести свои разговоры. Теперь этот человек возражал.

— Нина, вы устали. Я понимаю.

— Устала. Но бумаги от этого не стали менее важными для следствия.

— Я хочу только сохранить их.

— Я тоже. Поэтому не стану их трогать.

Вера подошла к столу. Увидела разложенные копии.

— Вы уже смотрите варианты? Какая настойчивость. Даже смерть не может помешать филологу заняться исправлениями.

— Профессор хотел объяснить нам эти исправления, — сказал Илья. — Мы не можем спросить его, но можем проверить, о чём он собирался говорить.

— А если он ошибался?

— Тогда надо будет установить, в чём.

Вера задержала на нём взгляд.

— Вы всегда так уверены в полезности истины, Илья?

Он почувствовал знакомый холод. Именно этим голосом она когда-то сказала ему, что его первый сборник не следует печатать: «Вам ещё рано становиться памятником себе». Тогда он обиделся и через год признал её правоту. За это и любил, и боялся её.

— Не всегда, — ответил он. — Но сейчас выбор у нас небольшой.

— Выбор всегда есть. Иногда стоит не произносить его вслух.

Она отодвинулась от стола, не касаясь листов.

— Кирилл Данилович ищет меня. У него завтра дела, которые после сегодняшней ночи могут расстроиться. У всех могут. Прошу вас не торопиться с догадками.

Вера вышла.

— Она вас любит, — сказала Нина.

Илья даже не посмотрел ей вслед.

— Она делает вид, что я ещё не закончен. Иногда мне кажется, это самая надёжная форма любви.

— А вам нравится быть незаконченным?

— Как всякому, кто боится, что законченная вещь окажется плохой.

— У пианиста такого права нет, — сказала Нина. — Выходишь к роялю, и уже поздно объявлять себя черновиком.

Нина не улыбалась. Илья уже открыл рот, чтобы расспросить её, но она придвинула к себе ноты. Он вернулся к своей странице.

— Мне говорили, что вы выступали в Москве, — осторожно сказал он.

— Один раз. Давно.

— Я не спрашиваю почему.

— Спасибо.

Она снова склонилась над нотами. Он вернулся к рукописи. Прочёл одну строку и снова взглянул на Нину; она не подняла головы.

✦ ✦ ✦

Чуть позже Веры появилась Рахиль. На плечах у неё был серый платок, поверх платья накинутый без всякой заботы о виде. Она принесла второй, тонкий, в тёмную клетку, и протянула Нине.

— У нас на террасах ночью холоднее, чем кажется из столовой.

— Спасибо, я не замёрзла.

— Я тоже не замёрзла. Поэтому отдаю.

Нина приняла платок. На его краю аккуратными нитками было вышито «М. Б.». Она рассмотрела буквы, но не спросила, кому они принадлежали. Рахиль заметила взгляд.

— Старый. В доме остались вещи, которым теперь не находится хозяев.

— И не нужно находить им новых по вашему желанию, — сказала Нина. — Я верну утром.

— Когда сможете.

Рахиль увидела раскрытую нотную тетрадь и замедлила шаг. На мгновение Нине показалось, что сейчас её попросят спрятать бумаги: слишком многое в этом доме держалось на старой привычке не показывать посторонним семейных записей.

— Вы смотрите только свою копию? — спросила Рахиль.

— Только ту, что получила от Веры Андреевны неделю назад.

— Хорошо. Тогда мне нечего запрещать. Простите, что спросила.

— Вам не за что просить прощения.

— Теперь, — ответила Рахиль, — я бы предпочла во всём извиняться заранее. Но на это жизни не хватит.

Илья хотел пошутить, но не нашёл в себе права. Рахиль вышла, оставив за собой лёгкий запах сухой травы от платка.

— Вы заметили её буквы? — спросил он.

— Заметила.

— И не спросили?

— Она сама решит, рассказывать ли. Вам-то почему не всё равно?

Илья задумался. Прежде он, вероятно, спросил бы: как зовут, когда жила, что случилось, можно ли прочесть письма. Сейчас впервые уловил, что любопытство не всегда даёт право на ответ.

Ближе к четырём часам Орлов вошёл в малую гостиную и остановился на пороге. Он заметил чашки, тетради и усталые лица.

— Чужие бумаги здесь есть?

— Только те, что были у нас до происшествия, — ответила Нина. — Копии для репетиции. Могу показать, откуда получила.

Она достала из чехла аккуратно сложенную записку Веры: «Нине Левиной для чтения и репетиции. Вернуть после вечера». Дата стояла недельной давности. Орлов осмотрел её и вернул.

— Не переписывайте с оригиналов, которые сейчас в библиотеке. Всё, что у вас уже было, опишите мне отдельно.

— Мы нашли разницу в словах, — сказал Илья. — Возможно, профессор хотел, чтобы я её увидел.

— Разницу между чем и чем?

Илья показал два варианта строки. Орлов выслушал молча.

— «Чужой» и «твоей». Это важно для стихотворения?

— Очень.

— Для убийства?

— Пока не знаю.

Орлов кивнул.

— Тогда так и запишем. Если бы все в этом доме отличали одно от другого, я бы уже отправился домой.

Илья искоса посмотрел на Нину. Она с трудом удержала улыбку.

— Вы слышали что-нибудь о ночном выступлении Ратманова, кроме того, что рассказывали мне? — спросил Орлов у Нины.

— Только то, что я сама слышала. Было вступление, затем он читал. Примерно в середине я вышла из столовой взять ноты. Я шла по коридору, голос звучал за дверью салона. Последняя строка пришлась на момент, когда я уже возвращалась.

— Вы входили в салон?

— Нет. Он просил не входить.

— Вы видели кого-либо в галерее?

— Кажется, нет. Но я тогда не смотрела. Думала, что он читает.

— Вспомните не сейчас, на заказ. Вспомните к утру. И не обсуждайте это с остальными. Чужая уверенность иногда заражает.

Он собирался уходить, но задержался возле рояля.

— Струны старые?

— Средние, — ответила Нина, удивившись вопросу. — Почему?

— Просто интересуюсь. У моей сестры фортепиано. В нём одна клавиша всё время западает. Она говорит, что виноват я: в детстве пытался сыграть марш одной рукой.

Нина улыбнулась Орлову.

— Скорее виновата механика. Но при следующем удобном случае попросите её не бить по клавише сильнее.

— Просил. Она утверждает, что это её способ разговаривать с инструментом.

Орлов ушёл. За ним снова затихли шаги на лестнице. Илья проводил взглядом дверь.

— Хороший человек, — сказал он.

— Откуда вы знаете?

— Он помнит о сестре, даже когда работает ночью. По-моему, это довольно серьёзное свидетельство.

— Он, кстати, вас пока не оправдал.

— Вы умеете испортить чужое хорошее мнение своевременно.

— Это моё второе профессиональное качество.

— А первое?

Нина посмотрела на клавиши под закрытой крышкой.

— Я слышу, когда человек играет не то, что хотел.

— Тогда со мной вам придётся нелегко. Я и говорю иногда не то, что хотел.

— Вы хотя бы замечаете это позже.

Она осторожно приподняла крышку рояля. Илья подумал, что сейчас она начнёт играть, и обрадовался прежде, чем успел спросить почему. Но Нина лишь приложила два пальца к белым клавишам, не нажимая. Не музыкант, а человек проверял, слушаются ли его руки.

— Вы боитесь их потерять? — спросил он.

Она вздрогнула.

— Что вы сказали?

— Руки. Вы смотрели на них за столом так, словно они вас подвели.

Нина закрыла крышку.

— У меня был перерыв. Долгий. Потом я снова начала заниматься. Сейчас появился шанс продолжить учёбу и выступать. Не здесь.

— В Москве?

— Ещё дальше.

Ему захотелось немедленно узнать куда, с кем и на сколько. Он не спросил.

— Хорошо, что появился шанс, — сказал он.

— Неизвестно, появился ли. Есть разговоры, письма, обещания помочь с документами. Я стараюсь не путать это с билетами.

— Мудрая осторожность для человека, который час назад потребовал открыть дверь профессора, хотя все просили ждать.

— Одна дверь была передо мной. Другая пока на другом берегу моря.

Илья подумал, что такую фразу непременно украл бы для стихотворения, если бы у неё не было живого владельца.

— Мне кажется, вы хотите уехать, — сказал он.

— Да.

Это короткое «да» прозвучало без вызова и без просьбы о разрешении. Он отвернулся к окну. Прежде её ответ ничего бы не изменил; теперь ему отчего-то понадобилась лишняя секунда, чтобы снова заговорить.

— А вы? — спросила Нина.

— Я всё откладываю поездку дальше Алушты. Боюсь, если мир окажется больше моих стихов, придётся отказаться от некоторых метафор.

— Мир уже больше ваших стихов.

— Вы жестоки.

— Просто я была в Москве.

Она засмеялась. На этот раз легко и тихо. Илья увидел, каким становится её лицо без усилия держаться. Несколько секунд ему казалось, что в доме снова возможны обычные вещи: музыка, разговор, утро. Потом из коридора донёсся чей-то кашель, и всё вернулось на место.

Нина вынула из папки чистый лист и переписала две строки, «чужой» и «твоей», одну под другой. Рука ещё была чуть напряжена, но почерк получился ровным.

— Давайте сделаем по-честному, — сказала она. — Вы проверяете, когда и в каком виде напечатаны слова. Я проверю, какие изменения появились в музыкальном тексте. Ни вы, ни я не должны знать заранее, что найдёт другой.

— Чтобы друг друга не уговорить?

— Чтобы потом было чему верить.

Он протянул руку за листом. Нина придержала угол. Их пальцы соприкоснулись. Они замерли, будто любое следующее движение могло испортить только что возникшее доверие.

— Вы отдаёте? — спросил Илья.

— Да. Только не помните лист.

— Я постараюсь. Мне уже объяснили, что с бумагами здесь обращаются лучше, чем с людьми.

— Пока не очень успешно.

Нина отпустила страницу, и их руки разошлись.

Они договорились встретиться после рассвета, когда Орлов позволит вернуться к работе. Илья взял папку со своими выписками и встал. Ему хотелось остаться ещё, но теперь он боялся испортить этот разговор каким-нибудь своевременным словом.

— Илья, — сказала Нина, когда он дошёл до двери.

Он обернулся.

— Если у вас дома действительно есть тот журнал, принесите его. Не пересказывайте по памяти.

— Боитесь, что я украшу цитату?

— Боюсь, что вы начнёте её любить сильнее, чем она того заслуживает.

Он поклонился чуть ниже, чем следовало, и вышел. Нина осталась одна.

За окном море было всё ещё чёрным. На востоке не светлело, хотя часы утверждали, что утро приближается. В доме, где умер профессор, настенные часы теперь вызывали недоверие: сколько бы они ни отмерили минут, невозможно было вернуться ко вчерашнему вечеру и попросить человека не идти в библиотеку.

Нина снова раскрыла тетрадь. В одной из партий между двумя нотами стояла короткая остановка, обозначенная аккуратным знаком. Исполнитель должен был на мгновение задержать дыхание, а затем продолжить. Такую паузу иногда играли торопливо, боясь потерять движение. Нина всю жизнь училась не бояться тишины.

На листе рядом лежали два слова: «чужой» и «твоей».

Она попыталась мысленно произнести строку так, как сказал её Илья. Не вышло. Голос у него был другой. И паузу он делал не там.

Нина закрыла тетрадь.

Ей было страшно за то, что происходило в доме. За себя, за Рахиль, даже за Веру, которая держалась так, словно от её осанки зависела прочность стен. Но теперь к этому страху добавилось нечто непривычное и совершенно несвоевременное: ожидание утра, когда придёт человек с журналом и снова начнёт спорить с ней из-за одного слова.

Она оставила журнал на столе, рядом со своими нотами: утром Илья обещал вернуться.

ГЛАВА 3

Две минуты

11 сентября 1927 года. Ялта. Утро

В шесть утра Илья Вересов стоял у лестницы с портфелем, в котором не было ничего, кроме записки Келлера.

Домна Павловна вытирала перила; Илья следил за её рукой, не находя причины задержаться. В доме убили профессора, но пыль на перилах продолжала появляться. Домна сердито провела тряпкой по перилам.

— Вы куда собрались? — спросила она.

— За журналом. Нина Сергеевна ждёт номер «Прибоя».

— В таком виде?

Илья оглядел себя. Рубашка измялась, на локте пиджака обнаружился светлый след извести, волосы выглядели так, будто он проиграл им спор.

— В этом виде я хожу уже несколько лет. Полагаете, пора жаловаться портному?

— Пора умыться. А потом спросить у милиции, выпускают вас или ещё считают нужным.

Она произнесла последнее с таким удовлетворением, что Илья заподозрил в ней давнюю симпатию к государственной дисциплине. Однако из кухни Домна тут же вынесла полотенце, пахнувшее мылом, и сухую лепёшку с сыром.

— Не благодарите. Тут никто с голоду умирать не собирается, пока я жива.

Последние слова она осознала не сразу. Её лицо дрогнуло. Илья взял завтрак, чтобы у женщины не возникло необходимости извиняться за привычную речь.

На террасе Орлов разговаривал с невысоким человеком в сером костюме. Тот держал под мышкой толстую папку, а на носу — пенсне, которое непрестанно съезжало. При виде Ильи Орлов прервал разговор.

— В типографию, — сообщил поэт заранее. — Там меня видели вчера вечером. Потом домой за журналом и обратно. Можете послать со мной товарища, если считаете, что стихи способны совершить побег.

— Стихи не знаю, а людей видел. — Орлов кивнул в сторону незнакомца. — Народный следователь Минин. Теперь он занимается процессуальной стороной дела. Можете рассказать, когда вернётесь, где были. Без стихов.

Минин протянул Илье сухую узкую ладонь.

— Папка ваша? — спросил он.

— Моя. Пока пустая.

— Сохраните такую аккуратность и дальше.

Ни один из служащих не улыбнулся. Илья обнаружил, что шутки приобретают дурной вкус, если публика состоит из людей, не обязанных их любить. Он спустился к калитке. По извилистой улице тянулся фургон с зеленью; со стороны порта доносились гудки. На перекрёстке торговка спорила с возчиком о цене ящика.

Илья остановился посреди дорожки: хотелось лечь на траву и проспать до вечера. Вместо этого он пошёл за журналом. Нина просила принести его, и он не собирался нарушать обещание.

✦ ✦ ✦

В музыкальном салоне пахло остывшим воском, пылью и нагретой накануне древесиной. Большое окно выходило к морю. Днём свет обнажал потёртости на медном раструбе фонографа и блеск затёртого рычажка. Ночью эту старую машину никто не замечал: она стояла отдельно от рояля, среди чужих зонтов и нотных футляров.

Нина вспомнила, как Ратманов на предыдущем вечере назвал аппарат «профессором, которому не нужно платить жалованье». Келлер ответил, что с таким коллегой особенно опасно спорить: он способен повторять ошибку без изменения интонации.

Нина теперь избегала смотреть на раструб.

Минин пригласил двух понятых для оформления изъятия цилиндров и попросил Домну назвать, кто хранил ключ от шкафчика. Ни одной коробки ещё не открывали.

Орлов вошёл вместе с Мининым и молодым милиционером. У милиционера в руках была плоская коробка с наклеенным номером. Ещё один предмет — небольшой металлический футляр — принёс Домнин помощник, по распоряжению следователя вынувший его из запертого шкафчика, где хранили цилиндры. Каждое действие Минин записывал. Нине показалось, что такое количество записей должно утешать; не утешало.

— Вы играли здесь вчера? — спросил Орлов.

— На рояле — да. На фонографе — нет.

— Кто пользовался?

— Ратманов. Иногда Келлер. Но вчера вечером я не видела, чтобы кто-нибудь подходил к аппарату во время чтения.

— Вчера вечером? — переспросил Минин.

— До полуночи. Я стараюсь говорить точно.

— И правильно делаете. В этом доме слово «вчера» уже полагается переводить на часы.

Рычажок передачи был отполирован десятками прикосновений. Нина стояла возле аппарата, удерживая руки за спиной; надпись на цилиндре раздражала её больше, чем пыль на раструбе.

— Пока не трогайте, — сказал Минин, заметив движение.

— Я и не собиралась.

— Хорошо. Сложнее всего запрещать человеку то, что он и сам собирался делать.

Орлов осмотрел коробки с цилиндрами, не касаясь восковых поверхностей. На большинстве уцелели типографские ярлыки: куплеты, комические сцены, танцы. Две коробки были подписаны от руки. На одной карандашом стояло: «А. Р. Стихи. Вариант второй». На другой — «Два голоса. Опыт». Вторую коробку открывать пока не стали: её надпись ещё ничего не говорила о содержимом.

— Эта? — спросил Орлов, показывая первую.

— Не знаю, — ответила Нина. — Чтение я слышала за дверью. Записи тогда не видела.

Минин проверил состояние цилиндра, описал его и передал аппарату только после фиксации внешних признаков. Домна, стоявшая у порога, не выдержала:

— Да что вы с ним как с младенцем? Старый он, но не больной.

— Больных мне хватает, — ответил следователь. — Тут нужно понять, что машина делала, а чего не могла.

Орлов попросил Нину объяснить устройство. Она не стала притворяться специалистом по механике.

— Я умею ставить двухминутный цилиндр и заводить пружинный механизм, — сказала она. — Если придётся разбирать передачу, ищите другого консультанта. Я музыкант, а не механик.

— Мне сейчас нужен музыкант.

Завели пружинный механизм фонографа, выбрали передачу для двухминутного цилиндра и установили соответствующую воспроизводящую головку. Орлов попросил свидетелей занять места, которые они помнили, отдельно записав неизбежные расхождения. В двери оставили ту щель, о которой говорили свидетели. Нина должна была сидеть там, где накануне услышала декламацию, но отказалась считать это настоящим опытом.

— Сегодня я знаю, что слушаю машину. Вчера не знала. Это меняет всё.

— Меняет ваши ожидания, — согласился Орлов. — Потому и не будем записывать, что опыт доказывает вчерашнее восприятие. Проверим только, мог ли звук сюда дойти.

Он остался у двери. Минин дал знак милиционеру.

Из соседней комнаты донеслось шуршание, затем короткий металлический призвук. И зазвучал голос Ратманова.

— Когда морская даль уходит к берегам…

Первые слова утонули в сухом хрипе. Потом голос стал явственнее: знакомый носовой оттенок, умение задержать согласную на полудоле дольше, чем положено, особенное наслаждение собой на слове «вечность». До проверки Нина боялась услышать этот голос; теперь разозлилась. Мёртвый человек не может защитить себя, а живой голос из тёмной медной воронки продолжает кокетничать с публикой.

В середине стихотворения прозвучала короткая остановка. После неё фраза продолжилась, не взяв нового дыхания. Нина наклонилась вперёд.

— Вот, — сказала она.

Минин поднял руку, прося тишины. Цилиндр дошёл до последней строки и умолк. Из салона снова донёсся негромкий шорох механизма.

— Что «вот»? — спросил Орлов.

— Пауза. Она похожа на ту, что я запомнила вчера. И там, где он произносит «вернуться», согласная царапает слух. Вечером я решила, что он закашлялся. Здесь слышу ту же царапину. Сходство надо проверить.

— Это может быть просто его привычка?

— Привычка повторяется. Но дыхание и случайные шумы повторить гораздо труднее. Если совпадут и они, это будет важнее тембра.

— Можно проверить? — спросил Минин.

Нина посмотрела на Минина с благодарностью. Он предложил проверку — то, чего ей самой теперь недоставало.

— На этом цилиндре — да. На том, что звучало вчера, я не могу доказать, пока мы не установим, что использовали именно эту запись.

Она попросила дать ей нотную бумагу, но Орлов предложил обычный лист. Нина нарисовала там четыре короткие черты и отметила место, где звук обрывался и вновь вступал. Потом сказала:

— Вы можете попросить того, кто сидел дальше всех, рассказать, слышал ли он эти слова. Только не подсказывайте ему сначала, какие именно.

Она быстро убрала карандаш, заметив, что от напряжения сломала грифель.

✦ ✦ ✦

Ратманов вошёл после того, как Минин вернул цилиндр в коробку. Под глазами художника лежали серые тени; повязка на пальце выглядела свежее, чем ночью. Он остановился у фонографа не как хозяин, заставший чужих людей в мастерской, а как актёр, обнаруживший, что репетиция началась без него.

— Старинный приятель исправно служит, — сказал он. — Нина Сергеевна, надеюсь, у него не пропал слух.

— У машины его нет, — ответила Нина. — Она воспроизводит то, что сохранили.

— В этом есть своё достоинство.

— И недостаток, — заметил Орлов. — Когда говорили вы?

— Вчера ночью? Я уже объяснял.

— Я спрашиваю, когда сделана запись.

Ратманов подумал. Впервые за всё время после обнаружения убийства он не торопился с репликой.

— Несколько дней назад. Возможно, в четверг. Вера Андреевна просила записать кое-что для тех, кто не сможет присутствовать на чтении. Я согласился. Художник обязан идти навстречу техническому прогрессу, пока прогресс не просит уступить место.

— Кто записывал?

— Я. С помощью Долина. Вернее, он держал бумагу с текстом, а я говорил в раструб. Писали на воск, кажется. Все эти подробности мне кажутся несущественными.