ЧЁРНАЯ ПАУЗА

— Вы видели чтеца?

— До того. Он сказал, что хочет несколько минут тишины. Мы и дали. Чего не сделаешь для искусства, если оно просит немного.

— А потом?

— Потом он появился в столовой. Не сразу после окончания, но скоро. Вы хотите знать, сколько секунд?

— Если знаете.

— Не знаю. Мы говорили о бумаге, транспорте и разрешениях. В такие минуты время течёт плохо. Особенно за чей-нибудь счёт.

При слове «разрешения» Юдин невольно поджал губы. Орлов это заметил и задал вопрос, на который Юдин отвечать явно не хотел:

— Какие разрешения?

— Для поездки за границу. Некоторые наши учёные и музыканты собираются выступать, учиться, работать. Я помогаю с деньгами. Всё законно — насколько вообще можно судить о законности вещи до того, как чиновник поставит на неё последнюю печать.

Орлов не стал заниматься поездками. Сейчас его интересовало, где находился профессор в последние минуты жизни. Но имя Юдина и слово «деньги» он записал на отдельном листе.

Долин вошёл без приглашения.

— Я хотел бы прежде всего сказать, что произошедшее используется против всей современной критики.

— Кто использует?

— Пока не знаю. Но тенденция очевидна.

Орлов отложил карандаш.

— Мне нужно установить, где вы были с половины двенадцатого до полуночи.

— Во дворе. Курил. Потом в столовой. Потом опять во дворе.

— Почему дважды?

— У меня вредная привычка, и она, в отличие от литературной, ещё не запрещена.

— Папиросы какие?

— «Ира».

— Кто может подтвердить?

— Сад. Он меня видел. Если требуется свидетель более разговорчивый, придётся подождать до рассвета.

Орлов спросил о Келлере. Долин признал, что спорил с ним накануне из-за публикации, которая могла принести ему имя. Если профессор объявит песню современной, его статья окажется поспешной. Но поспешность, заметил Долин, ещё не влечёт за собой убийства, иначе русская критика давно вымерла бы полностью.

Нина, слушавшая позднее этот пересказ от самого Долина, не смогла решить, дурачится он от страха или старается доказать, что даже смерть профессора не способна помешать ему быть остроумным. Илья подозревал второе. Орлов не высказывался.

Долин, впрочем, сам нашёл Илью возле книжного шкафа в холле. Тот рассматривал на корешках книг знакомые имена; такое занятие спасало от необходимости смотреть на людей.

— Мне передали, что Келлер вызвал вас по поводу текста, — начал критик.

— Он вызвал меня по поводу исправления текста.

— Для вас это огромная разница?

— Для автора — обычно самая большая.

Долин молчал, покусывая губу. Илья с удивлением заметил, что у молодого человека дрожит подбородок, хотя всё остальное лицо сохраняет высокомерие.

— Моя статья должна выйти послезавтра, — сказал Долин наконец. — О старой песне. Я показал Келлеру гранки. Он обещал дать заключение и вдруг перестал отвечать на письма. Я уже взял аванс.

— Сочувствую.

— Не надо мне сочувствовать. Скажите: он написал вам, что статья неверна?

Илья видел, каких усилий стоило Долину спросить. Долин хотел понять, что станет с его статьёй — первой, из-за которой его начали узнавать. Спрашивать о ней здесь было стыдно; промолчать он тоже не мог.

— Келлер не писал мне о вашей статье. Если я что-нибудь узнаю, не стану придумывать за него.

— Простите, — сказал Долин очень тихо.

Он отошёл. Илья хотел позвать его и сказать что-нибудь человеческое, но не нашёл слов, которые не прозвучали бы снисходительно. Тогда он впервые подумал, что насмешливый критик, вероятно, и сам не знает, как попросить о помощи, не унизившись.

Нина рассказывала последней из тех, кого Орлов успел опросить до Ратманова. Он не попросил её снова описывать лицо мёртвого и не перебивал, когда она говорила о заедавшей двери.

— Она не была заперта? — уточнил он.

— Нет. Заедала на полу. Мы нажали, она открылась. Я это хорошо помню.

— Вторую дверь проверяли?

— Я не заметила, была ли она открыта. Если честно, я заметила очень мало из того, что теперь кажется важным.

— Это обычное дело. — Орлов показал ей карандаш. — Когда человек говорит «не заметил», я записываю именно это. К утру ему часто начинают казаться известными подробности, которых он и видеть не мог.

Нина сообщила о нотах на столе и жёлтой частице под ним. Орлов не стал торопиться с объяснениями. Он спросил, откуда она знает, что тетрадь была раскрыта именно на исправленном месте.

— Я читаю ноты быстрее, чем заголовки. Профессор держал лист на подставке, чтобы показать мне. Он хотел, чтобы я сыграла обе партии по отдельности. Я услышала от него только: «Ищите не красоту, ищите вторую руку».

— Это выражение имеет специальный музыкальный смысл?

— Нет. Он мог говорить о переписчике. Или об авторе исправлений. Я решила, что о втором. Но теперь не уверена.

Орлов записал выражение дословно.

— Если вы в чём-то не уверены, оставьте это мне. Я человек казённый, мне положено собирать чужую неуверенность по ведомости.

Нина не улыбнулась. Ей впервые стало ясно, что профессор умер, не успев объяснить не только большую историческую загадку, но и совершенно обыкновенную фразу. После этого любое аккуратное «я имел в виду» представлялось ей удивительной роскошью.

Последним из шестерых вошёл Ратманов.

Он был без жилета, в тёмном пиджаке и с перевязанным платком указательным пальцем. Платок чистый, как будто палец перевязали заранее. Орлов заметил его сразу, но сначала спросил о голосе.

— Вы читали стихи в музыкальном салоне незадолго до полуночи?

— Немного позже. Все просили, я уступил. Художник в литературном кружке всегда считается не очень опасным стихотворцем.

— Кто видел, как вы читали?

Ратманов улыбнулся, словно вопрос был игрой.

— Простите, не понимаю. Меня слышали все.

— Я спрашиваю, кто видел.

— Кто стоял у двери, вероятно, видел. Впрочем, я просил не входить, пока читаю. У меня небольшой опыт выступлений. Чужие лица сбивают.

— Дверь была закрыта?

— Прикрыта. В доме жарко.

— Вы оставались в салоне всё время?

— Разумеется.

— До конца чтения?

— Да.

— Потом куда пошли?

— В столовую. Меня поздравляли, хотя я не уверен, что заслужил.

— А профессор?

Улыбка исчезла. Ратманов заговорил медленнее.

— До чтения я видел, как он проходил в библиотеку. Он был недоволен моей работой, не скрываю. У учёных есть неприятное свойство принимать предположения за право распоряжаться людьми. Я собирался поговорить с ним завтра.

— С чем связана ваша повязка?

— Порезался ножом для бумаги. Пустяк.

— Когда?

— Вечером, когда распечатывал пакет с рисунками. Возможно, около одиннадцати. Вы же не станете утверждать, что в этом доме меня одного подстерегают канцелярские принадлежности?

Орлов посмотрел на пальцы художника, затем спросил, где лежит пакет. Ратманов назвал мастерскую во флигеле.

— Мне понадобится посмотреть, — сказал Орлов.

— Разумеется. Только там холсты, их можно испортить неосторожным движением.

— Будем осторожны.

Ратманов взглянул на него внимательнее. Художник привык вести разговор по собственному рисунку. Орлов ни разу не позволил ему переставить фигуры.

Когда Ратманов вышел, Орлов попросил милиционера проводить его в столовую, а сам раскрыл домнин чертёж. Двери были нарисованы кривовато, но все выходили туда, куда должны были. Одна вела из музыкального салона в холл. Другая — к боковой галерее; оттуда до библиотечных дверей оставалось совсем немного. Он не отметил путь красной линией, не обвёл имя подозреваемого. Вместо этого написал на полях: «Проверить проходимость. Не восстанавливать время по памяти гостей».

Снаружи донёсся голос Юдина. Предприниматель остановил Веру у лестницы.

— Я не для того держу деньги в бумажках, чтобы они сегодня выясняли отношения, — говорил он негромко. — Но вы обещали, что к вечеру будет окончательное описание партитуры. Завтра я должен дать ответ людям.

— Сегодня умер Вениамин Сергеевич.

— Я знаю. И он умер не от моей настойчивости. Вы ведь тоже обещали тем людям, что не бросите их, если возникнут трудности.

— Не здесь, Кирилл Данилович.

— А где? В конторе до закрытия я торговец. На этой лестнице — благотворитель. Дайте хоть где-нибудь побыть человеком, которому объясняют правду.

Орлов слышал только часть разговора, но ему хватило, чтобы понять: у профессора оставались дела, которые не закончились вместе с вечером. Он записал, какие бумаги могли переходить из рук в руки, и не стал вмешиваться. За столом продолжали разговаривать.

✦ ✦ ✦

К двум часам в доме стали различать два времени. Одно показывали часы: минуты после полуночи, очень медленные и совершенно обычные. Другое оставалось у каждого в памяти: до того, как открыли библиотеку, и после.

Вера пыталась послать за тёплыми платками. Домна отказывалась уступить кому-либо хозяйство и одновременно жаловалась, что ей одной приходится заботиться о живых. Юдин попросил телеграфный бланк, потом порвал его не исписав. Долин дважды подходил к выходу в сад и оба раза возвращался, встретив взгляд милиционера.

Илью Орлов пригласил отдельно. Прочёл письмо Келлера, переписал дату и спросил, почему тот назначил встречу так поздно.

— Профессор не любил свидетелей, когда обсуждал чужую рукопись, — ответил Илья. — Он сказал, что речь идёт об исправлении, которое изменит атрибуцию стихотворения. Я должен был посмотреть на текст после вечера, когда гости разойдутся. Я задержался, потому что работал над корректурой в городской типографии. Пришёл к назначенному времени.

— Вас видели по дороге?

— Печатник, если не уснул над станком. И человек, который продал мне воду у пристани. Но я не запомнил его лица.

— Люди редко запоминают, когда им не обещают неприятностей, — сказал Орлов. — Проверим типографию.

— Вы думаете, я мог прийти раньше?

— Пока думаю, что не знаю, кто куда приходил. Это удобнее, чем ошибиться.

Илья хотел возразить. Потом вспомнил собственную привычку строить вывод уже в заглавии стихотворения и промолчал.

— Профессор доверял Ратманову? — спросил Орлов.

— Как эксперту — кажется, да. Как человеку — не знаю. Он не делился со мной такими наблюдениями.

— А вы?

— Я опасался его картин.

— Почему?

— На них люди всегда знают, что означают. В жизни такого не бывает.

Орлов внимательно посмотрел на него.

— Для протокола это слабовато.

— Я и не предлагаю для протокола.

они почти улыбнулись друг другу.

Когда Илья вышел, Нина ждала у двери с пустым стаканом. Не то чтобы ждала его: просто оказалась там, когда он вышел. Илья успел уверить себя в этом, прежде чем она заговорила.

— Он спросил, чем отличается услышанное от увиденного?

— Спросил, откуда я пришёл и почему живу в мире литературных исправлений.

— Второй вопрос разумный.

— Спасибо. Я собираюсь завести на вас папку с отзывами. Для потомков.

Она слегка улыбнулась. Улыбка была короткой; он едва успел её увидеть.

— Вы когда-нибудь играли вслепую? — спросила она.

— На каком инструменте?

— На любом.

— Я плохо играю даже зрячим.

— У музыканта бывает упражнение: воспроизвести фразу, не глядя на руки. Слух подсказывает, что всё верно, пока пальцы не уедут на соседнюю клавишу. Слух — не враг. Просто он отвечает на другой вопрос.

— А мы спрашиваем, где стоял Ратманов, пока слышали его стихи.

— Именно.

Из музыкального салона до них донёсся сухой щелчок: молодой милиционер, проверявший двери, случайно задел стойку для пластинок. Нина вздрогнула.

— Вы слышали у Ратманова что-нибудь необычное? — спросил Илья.

— Паузу.

— Поэты любят паузы. Им кажется, что мысль продолжается, даже когда они молчат.

— Не ту. Он вдруг остановился перед последней строкой, хотя по смыслу остановка должна была быть в другом месте. И после этой остановки голос вошёл точно так же, как до неё. Без нового дыхания.

— Может быть, он выучил текст.

— Может быть, — согласилась Нина.

Илья удивился. До сих пор она спорила с ним при всякой возможности.

— Вы не будете убеждать меня, что это важно?

— Я сказала вам, что услышала. Насколько это важно, пока не знаю.

Он почувствовал к ней что-то вроде благодарности. В доме, где за час каждый успел обзавестись версией случившегося, это «не знаю» прозвучало редким человеческим достоинством.

В дверях появилась Вера. Она взглянула на них обоих, и её лицо чуть смягчилось.

— Илья, мне нужна ваша помощь. Молодой человек, которому веришь, должен иногда приносить пользу не только литературе.

Нина отвернулась. Илья уже сделал шаг к Вере, но остановился.

— Одну минуту, Вера Андреевна.

Он повернулся к Нине.

— Вы говорили, что профессор оставил партитуру открытой. Вы её видели до сегодняшней ночи?

— Видела другую редакцию. Эту — только у Келлера.

— Значит, нам надо сравнить два текста.

— Да. Но без разрешения следователя мы к бумагам не подойдём.

— Я не собираюсь красть партитуру, — сказал он. — Я поэт, а не коллекционер.

— Это не всегда разные профессии.

Она произнесла это совершенно серьёзно. Илья неожиданно рассмеялся, слишком громко. Вера нахмурилась. Он осёкся, вспомнив, за какой дверью остался Келлер. Нина только посмотрела на него: ей самой на мгновение захотелось забыть о библиотеке. Илье стало легче — и стыдно за облегчение.

Вера увела его к лестнице. Нина осталась у окна, где в ночном стекле отражались две электрические лампы. Город внизу не спал окончательно: где-то далеко хлопнула ставня, протянул гудок корабль, от санатория к порту спускался автомобиль с единственной неяркой фарой.

Нина вспомнила чтение Ратманова. Голос был знакомый, слегка носовой, с нарочито печальным подъёмом на последней строке. Он звучал за стеной так отчётливо, что ей и в голову не пришло спросить, находится ли сам чтец возле звука.

Нина взглянула на закрытую дверь салона.

В комнате, где недавно умер человек, никто не видел Александра Ратманова в те минуты, когда слышал его голос.

И если голос не доказывал присутствия, оставался другой вопрос: что же тогда доказывало, где он был?

ГЛАВА 2

Вторая рука

11 сентября 1927 года. Перед рассветом

После трёх часов ночи всем захотелось говорить тише, но никто не захотел спать. Все подчинились непривычному порядку: не хлопали дверьми, осторожно ставили чашки, спрашивали разрешения перейти из комнаты в комнату. Люди, ещё недавно спорившие о свободе творчества, теперь покорно отмечались у милиционера, если собирались выйти в сад.

Илья обнаружил, что голоден. За ужином он не был, по дороге на виллу не успел ничего съесть, и застыдился голода. Впрочем, он всё-таки пошёл на кухню.

В кухне Домна Павловна держала миску с холодными пирожками. Увидев его, немедленно накрыла миску полотенцем.

— Там погребальный дом, а вы в еду смотрите.

— В еду, Домна Павловна, смотрит мой желудок. Я совершенно против.

Она покачала головой, достала пирожок и положила ему на блюдце.

— С капустой. С мясом не осталось. И не болтайте возле лестницы.

— Я могу есть молча. Иногда получается даже писать.

Домна фыркнула. Не смех, но его близкий родственник.

Илья откусил пирожок и тут же почувствовал стыд, не похожий на голод. На соседней стене висело вышитое полотенце — два красных петуха у колодца. Келлер, наверное, видел его сотни раз, но никогда не обращал внимания. Вышитые петухи у колодца пережили профессора. Илья уже подыскивал этому сравнение, когда вдруг понял, что никогда больше не услышит, как Келлер поправит его неудачную строку. Пирожок перестал лезть в горло.

— Она у меня спрашивала чай, — сказала Домна.

— Кто?

— Нина ваша.

— Она не моя.

— А я и не говорю, что ваша. Говорю, что у меня спрашивала.

Домна извлекла из печки чайник и вручила Илье. На ручке была тряпка, завязанная узлом.

— Кипяток. Осторожно. Ступите к ней и скажите: пока не поест, из-за стола не выпущу. У меня самой ноги отваливаются, а она всё со своими нотами.

— А что она делает с нотами?

— То же, что вы с буквами. Портит бумагу.

Нина сидела в малой гостиной, где днём обычно принимали людей, не предназначенных для большого салона. На круглом столике перед ней лежали две тетради: одна нотная, другая с русским текстом. В углу темнел небольшой рояль, закрытый крышкой. Через окно виднелись лестница в сад и полоска моря. На подоконнике кто-то оставил засохшую ветку лавра; от неё шёл горький запах.

— Домна велела накормить вас, — сказал Илья.

Нина не подняла головы.

— Так и передайте, что я благодарна.

— Боюсь, без вещественного доказательства благодарность не примут.

Он поставил чайник и блюдце. Увидел, что её руки лежат на нотной странице неподвижно, а мизинец правой чуть подрагивает.

— Холодно?

— Нет. Просто руки не совсем согласны со мной.

— Бывает. Моя правая рука обычно согласна со всем, что я пишу. Левая потом стыдится.

Она наконец подняла взгляд. Печаль не исчезла, но в глазах на миг появилось нечто похожее на любопытство.

— Вы всегда шутите, когда не знаете, что сказать?

— Почти всегда. В детстве я от этого получил несколько воспитательных мер.

— Помогло?

— Как видите.

Нина подвинула к нему нотную тетрадь.

— Это мне дали на репетицию за неделю до вечера. На обложке написано «Два голоса». Рукопись поздняя, без указания имени композитора. Я просила у Рахили разрешения посмотреть другую редакцию, но мы всё откладывали. А профессор сегодня собирался объяснить, почему они различаются.

— Значит, он вас тоже вызвал?

— Нет. Я была здесь по приглашению Веры Андреевны. Сыграла на вечере, осталась на чтение. Келлер сказал, что после ужина принесёт поправки. Теперь понимаю, почему не успел.

Илья осторожно взял вторую тетрадь. Она была переписана на простой бумаге, местами виднелись карандашные пометы чужой рукой.

— А стихи?

— Текст прилагался. Я не знаю, кто его переписывал. Мне нужна музыка, а не происхождение чернил.

— Это довольно дерзкий взгляд на профессию поэта.

— У вас есть право ответить: вам нужна рифма, а не происхождение звука.

Он улыбнулся, но тут же увидел на странице знакомую строку.

«Когда отступит море от ступеней,

останется тепло твоей руки».

Илья прочёл её дважды. Слова были почти те, которые он знал по старой публикации Веры Соколовской. Почти — самое коварное наречие во всей филологии.

— У меня дома есть номер «Прибоя» с другим вариантом, — сказал он. — Она напечатала: «останется тепло чужой руки».

— И что меняется?

— Всё зависит от того, кому принадлежит рука. «Чужой» — это память о человеке, которого уже не вернуть. «Твоей» — почти признание. Вера Андреевна умела писать так, чтобы все читали о себе, хотя писала не для всех.

— Для исполнения это два разных движения, — ответила Нина. — «Чужой» отстраняет фразу. «Твоей» заставляет её подойти ближе к слушателю.

Она тихо произнесла оба варианта, не напевая мелодии. Илья удивился, насколько заметно изменился смысл строки, когда её сказала не он.

— Профессор утверждал, что эта песня старше стихотворения, — вспомнила Нина. — Так, по крайней мере, говорилось на прошлом вечере.

— Если обе вещи похожи, разве не естественнее предположить, что стихотворение писали по старой мелодии?

— Естественнее для кого? — Нина подвинула к себе нотную бумагу. — Вы смотрите на слова. Я вижу, что в одном месте мелодия подстроена под ударение русской строки. Причём не особенно удачно.

— Может быть, неизвестный древний композитор плохо владел русским стихосложением.

— Тогда мы должны допустить, что ему были известны стихи Веры Соколовской. Иначе ваша гипотеза теряет часть очарования.

— Очарование для гипотезы — не главное достоинство.

— Наконец-то мы с вами согласились.

Они оба замолчали. В другом доме в такой момент начался бы разговор о молодости и литературе. Здесь за стеной умер профессор, и всякий переход к обыкновенной жизни казался чем-то вроде предательства. И всё же Илье неожиданно хотелось узнать о Нине то, что не относилось к делу: любит ли она ходить к морю утром, умеет ли сердиться без слов, почему отводит глаза, когда ей говорят спасибо. Он рассердился на себя за несвоевременное любопытство.

Нина заметила взгляд.

— Что?

— Я хотел спросить, долго ли вы занимаетесь этой партитурой.

— Хотели или решили спросить?

— Теперь уже решил.

— Семь дней. Я должна была сыграть её вместе с певицей, которую Вера Андреевна обещала привезти к концу месяца. Но, кажется, ничего не состоится.

— Из-за убийства?

— Из-за жизни. С убийством иногда легче: оно хотя бы случилось в определённый час.

Она произнесла это резко и сразу пожалела. Илья не стал расспрашивать. Вместо этого отломил половину пирожка и положил на свободное блюдце.

— Домна велела съесть. Я выполняю распоряжения, но у меня плохая репутация.

— Это пирожок в качестве взятки?

— В качестве вещественного доказательства моей благонадёжности.

— А ваша благонадёжность подтверждается чем-нибудь, кроме капусты?

— Кроме неё — ничем, что прошло бы у Орлова по делу.

Нина доела и вынула из папки небольшой лист, расчерченный на два столбца. В левом были выписаны строки стихотворения, в правом — названия музыкальных разделов. Возле двух строк она поставила карандашом крохотные черточки.

— Смотрите. Переписчик оставил ударение не в том месте. Ничего преступного: певцы иногда приспосабливают чужие слова к готовой музыке. Но если Келлер хотел сравнить именно эти варианты, ему было важно, что появилось раньше.

— Чтобы определить, кому принадлежит исправление?

— Хотя бы для этого. Мне уже приходилось играть музыку, в которой прежний исполнитель так старательно исправил все чужие пометы, что невозможно было понять, где кончается композитор и начинается его собственная привычка. Издатель потом называл всё это «авторской волей».

— Словосочетание удобное, — сказал Илья. — Автор умер или уехал — и его воля немедленно становится собственностью издателя.

— Не хочу, чтобы мы так поступили с Келлером. Он собирался что-то сказать и не успел. Если мы начнём договаривать за него, ошибка будет уже наша.

Илья отложил исписанный лист. Нина произнесла это тихо. Илья отвёл взгляд к профессорскому письму: на полях стояли две его собственные, торопливо сделанные пометы.

Нина взяла половину. Ела медленно. К концу чая пальцы уже не дрожали; Илья сделал вид, что не заметил.

✦ ✦ ✦

В соседней комнате захлопнулась оконная створка. Нина поднялась, чтобы прикрыть дверь, и машинально потянула плечо. Илья заметил это движение: его делали люди, которым пришлось долго сидеть над работой и которые не хотели, чтобы кто-нибудь замечал усталость.