ЧЁРНАЯ ПАУЗА

— Сначала речь шла об издании, — напомнил Юдин. — О музыке, которую можно представить за границей, о людях, которые её исполнят, о книге с научным предисловием. Я дал средства на подготовку. А теперь профессор убит, и оказывается, что происхождение музыки спорное. Мне придётся спросить, какой именно труд оплачивают моими деньгами.

Вера отодвинула чашку.

— Вы говорите так, будто можете измерить искусство аршином.

— Аршином нет. Квитанцией — иногда. Я всю жизнь торгую вещами, и это научило меня неприятной мысли: благородная цель не отменяет счёта.

Из соседнего коридора слышался голос Нины. Она объясняла Домне, почему не станет играть на рояле, пока следователь не разрешит пользоваться комнатой. Илья на мгновение перестал слышать доводы Веры. Нина говорила за стеной, и он без всякой причины различал каждое её слово.

— Кирилл Данилович, — сказал он, — вы хотите свернуть помощь людям из-за сомнительного научного описания?

— Нет. Я хочу знать, кто решил, что эти вещи одно и то же. Если на концертные деньги выписаны билеты, покажите билеты. Если оплачен научный труд, покажите работу. А если ещё ничего нет, не уверяйте девочку-пианистку, будто её завтра ждёт целый мир.

Илья почувствовал, как похолодело лицо. Он не ожидал, что Юдин упомянет Нину с такой сухой заботой. Человек, которого он мысленно записал в грубоватые спонсоры, оказался внимательнее многих поэтов.

Вера дала участникам разойтись. Потом задержала Илью.

— Я могу устроить вашу первую настоящую публикацию, — сказала она неожиданно. — В Москве. Уже разговаривала с редактором. Но сейчас мне важнее знать, будете ли вы осторожны.

Он посмотрел на неё.

— Осторожны с чем?

— С обвинениями. Вы молоды, вам легче произнести вслух то, из-за чего потом другим приходится жить в разрушенном доме.

— Я не собираюсь никого обвинять без доказательств.

— Тогда почему вы всё утро ходите с Ниной и чужими стихами, словно уже знаете, кто прав?

— Потому что Келлер хотел разобраться. И потому что он не может закончить начатое.

Вера отвернулась к окну. Там, за садом, море слепило глаза. В молодости она называла такую синеву вечностью. Сейчас ей хотелось назвать её расстоянием.

— Если вы будете настаивать, — сказала она тихо, — пострадают люди, которые никакого отношения к убийству не имеют.

— Если я промолчу, — ответил Илья, — я тоже могу им повредить.

Она медленно обернулась.

— Не превращайте осторожность в красивый подвиг, Илья. Красивые подвиги обходятся дорого тем, кто их не совершал.

Он хотел сказать, что ничем ещё не пожертвовал. Это было бы правдой. Но уже знал: раньше он соглашался с Верой без вопроса и называл такую покорность благодарностью.

У двери он остановился.

— Я принесу вам журнал, когда Минин снимет с него сведения. Вы сможете посмотреть две редакции.

— Я их знаю, — ответила Вера.

Она сказала это негромко, почти беззащитно.

Илья постоял у двери. Вера придвинула к себе карточку со следующим адресом. Он ждал ещё несколько секунд, затем вышел. Вера так и не подняла глаз от стола.

ГЛАВА 5

Балта-Тиймез

11 сентября 1927 года. Ялта. Позднее утро

В детстве Рахиль умела по звуку шагов определять, можно ли войти в гостиную. Если за дверью играла Мирьям — лучше подождать; если разговаривали взрослые — тем более.

Рахиль привыкла к обеим. С утра гости замолкали, едва она входила. Рахиль уже знала, что они обсуждали.

Она стояла возле шкафа в маленькой комнате за галереей. Шкаф когда-то сделали для отцовских дорожных альбомов. Теперь там хранились семейные бумаги — те, которые удалось сохранить за десять лет перемен и переселений. На инвентарной табличке шкаф значился за другим учреждением: на инвентарной бирке стоял номер культурного учреждения. Рахиль знала его наизусть и всякий раз всё равно читала, словно надеялась увидеть там фамилию отца.

Ключ, гладкий у бородки, лежал в ладони. Перед дверью дежурил молодой милиционер. Его поставили не охранять Рахиль от самой себя, а следить, чтобы вещи не перемещали без записи. Он поглядывал на ключ с любопытством человека, который не хочет обидеть хозяйку и не знает, как начать разговор.

— Здесь только тетради, — сказала она.

— Я и не думал ничего дурного, гражданка Бахарах.

— Тогда вам повезло. Я сегодня много чего дурного думаю.

Он покраснел. Рахиль сразу пожалела о своей резкости. Перед ней стоял мальчик, уставший сильнее, чем показывал, и вовсе не ответственный за потерю дома.

— В кухне есть чай, — сказала она. — Если Орлов разрешит, Домна принесёт вам чашку. Не нужно уходить с поста.

Милиционер улыбнулся так благодарно, что стало ещё стыднее.

Рахиль повернула ключ. Внутри стояли картонные коробки, небольшой деревянный ларец, сшитые неровными стежками тетради. На верхней полке лежал отцовский саквояж с одним сломанным замком; никто не мог решить, заслуживает ли он музейного статуса. Отец привозил в нём книги из поездок по Крыму, а однажды — полдюжины детских апельсинов, которые мать приняла за редкую лекарственную породу и спрятала от детей в буфет. Вспоминать об этом было нелепо и больно. Рахиль закрыла глаза на несколько секунд, потом вытащила только одну тонкую тетрадь.

Это была не старейшая семейная запись и не самая дорогая. На картонной обложке виднелось пятно от чернил. Внутри — хозяйственные счета, два кратких письма, перечень гостей прежних музыкальных вечеров и несколько страниц песенного текста, переписанного рукой, которую Рахиль узнавала. Её материнская тётка писала крупно и любила оставлять слишком много места между словами. Когда Рахиль была ребёнком, тётка говорила: бумаге тоже нужно дышать.

— Вот кто умел устраивать себе простор, — пробормотала Рахиль.

— Простите? — спросил милиционер.

— Это я не вам. Это я с мёртвыми родственниками разговариваю. У нас семейная привычка.

Она закрыла шкаф и позвала Орлова.

✦ ✦ ✦

Следователь Минин предложил перенести тетрадь в кабинет и описать её при свидетелях. Рахиль накрыла тетрадь ладонью. Нина, вошедшая с чайником, остановилась: голос хозяйки оставался спокойным, но пальцы побелели.

— Вы можете осмотреть её здесь, — сказала Рахиль. — Вынести, если будет действительно нужно для дела, тоже сможете, оформив необходимые бумаги. Но сначала объясните, что именно ищете.

— Мы устанавливаем происхождение документов, с которыми работал погибший, — ответил Минин. — Хотим понять, что ему предоставляли и когда. Если ваши бумаги не относятся к исследуемому вопросу, забирать их не понадобится.

— А если относятся?

— Тогда составим описание. Вы сможете делать замечания и указывать на ошибки.

Орлов молча наблюдал за ними. Он ещё ночью понял, что с Рахиль бесполезно разговаривать покровительственно: вместо согласия получишь аккуратный перечень собственных неточностей.

— Я принесла чай, — сообщила Нина. — Не знаю, кто здесь главный, поэтому поставлю поближе к двери.

— Главная у нас Домна, — сказал Орлов. — Мы пока стараемся не мешать.

Рахиль улыбнулась по-настоящему.

— Хорошо. Тогда начнём с того, что вы не будете брать тетрадь за углы мокрыми пальцами.

Минин взглянул на свои руки. Он только что мыл их и тщательно вытер, но возражать не стал.

Они раскрыли тетрадь на чистой скатерти. На первом листе значилась фамилия матери Рахили, дальше шли записи, сделанные в разное время. Точная дата переплёта не была очевидна: листы отличались оттенком, некоторые оказались вставлены позднее. Следователь отметил это отдельно.

— Меня интересуют не только слова, — сказал он. — Важно, когда и кем лист мог быть добавлен. Вы знаете историю тетради?

— Часть знаю. Остальное могу проверить по семейным письмам. Только не заставляйте меня изображать уверенность там, где её нет.

— Мне это подходит.

Нина наклонилась к странице. Она увидела строчки песни, записанные без нот; кое-где над словами стояли условные значки, вероятно подсказывавшие певице момент вступления. Не было ни подписи древнего автора, ни торжественной даты основания мира. Просто слова, которые кто-то хотел сохранить.

— Это та песня? — спросила она.

— Это одна из песен, которые пели в нашей семье. Если кто-то скажет вам, что из неё получилась вся музыка Мирьям, попросите доказать.

Минин поднял голову.

— Мирьям?

— Моя старшая родственница. Музыкой занималась. Потом расскажу. Сейчас я не хочу, чтобы её имя попало в протокол вместе с чужими предположениями.

— В протокол попадает то, что вы сообщаете, и в той мере, в какой относится к делу, — ответил следователь. — Если для вас это воспоминание, так и отметим.

Минин записал в протокол: «Тетрадь принадлежала семье издавна». Рахиль попросила вычеркнуть последнее слово: она могла свидетельствовать лишь о том, что тетрадь была у её матери. Следователь исправил запись и прочитал её вслух. Только после этого Рахиль разжала пальцы на краю скатерти.

Нина попросила разрешения рассмотреть страницу внимательнее. Рахиль подвинула скатерть ближе к окну. Музыкант увидела пометы о повторах, но не стала читать их как законченную партитуру.

— Песня может существовать без одного окончательного варианта, — сказала Нина. — Люди меняют мелодию, когда поют в разном возрасте. На празднике — одно, возле детской кровати — другое.

— Вот, — ответила Рахиль. — Поэтому я не люблю, когда мне приносят великолепно переплетённую книжку и сообщают: здесь, наконец, написано, как моя бабушка должна была петь.

Орлов невольно кашлянул, пряча улыбку.

— Ваш профессор это понимал? — спросила Нина.

Рахиль посмотрела на открытую тетрадь.

— К концу своей жизни — кажется, да. Он любил правильные доказательства. Иногда это означало, что он долго не мог расстаться с неправильными.

✦ ✦ ✦

Когда тетрадь описали, Рахиль попросила оставить её в комнате до решения следователя о дальнейшей работе. Минин согласился после того, как составил отметку о хранении и определил, кому разрешён доступ. Ей не понравилось, что теперь для входа к собственным семейным бумагам нужно будет приглашать служащего. Но она понимала, что так же не понравилось бы ей увидеть однажды пустой шкаф и услышать, будто кто-то «взял на время».

Нина помогла ей убрать чайник. Они вышли в сад. Известковая дорожка уже нагрелась, а на скамье под кипарисом ещё лежала ночная сырость.

— Вы ведь не обязаны были приходить, — сказала Рахиль.

— Я хотела увидеть вас.

— Зачем?

— Не знаю. Наверное, потому, что ночью мы обе смотрели на одного мёртвого человека и не нашли подходящих слов.

Рахиль остановилась у низкой стены, по которой спускался плющ. На старом камне виднелась тонкая трещина. Домнин садовник уже пытался замазать её известью, но новая белая полоса выглядела слишком свежо на серой стене.

— Здесь после июня всё собирались чинить, — сказала Рахиль. — У нас есть список работ. Он длиннее списка гостей.

— Опасно?

— Не знаю. Домна уверяет, что опасно всё, к чему мужчина приходит с лестницей и молотком. Пока ей чаще удавалось оказаться правой.

Они сели под кипарисом. Море внизу сияло, на дороге кто-то ругался с возчиком, и оттого сад выглядел обыкновенным. Рахиль взяла с колен веточку, обломила сухой конец и вдруг заговорила о далёком кладбище в долине у Чуфут-Кале.

— Балта-Тиймез, — произнесла она. — В семье переводили по-разному. Мне говорили: место, где топор не коснётся дерева. Это не судебная запись и не доказательство, что там никогда ничего не рубили. Это запрет, который люди передавали детям.

Нина посмотрела на неё.

— Вы бывали там?

— В детстве. Меня больше занимали жуки и холод под деревьями. Взрослые говорили вполголоса, будто покойники могли обидеться на громкий смех. Отец однажды рассердился: я сорвала веточку с земли и хотела бросить в товарищей. Он велел положить обратно.

— Из-за священных деревьев?

— Может быть. Но он сказал другое: «Не превращай чужую память в игрушку». Мне тогда показалось, что он придумывает красивую фразу, чтобы я перестала безобразничать. Знаете, какой бывает отец, если любит слова. Сейчас я повторяю её не потому, что она красивая.

Нина представила маленькую Рахиль среди старых камней — девочку с сучком в руке, ещё не знавшую ни национализации дома, ни страха за тетради. И подумала о собственной матери, которая перед первым московским выступлением заштопала ей концертное платье невидимыми стежками. Нина тогда отчитала мать за старомодную бережливость и лишь в поезде поняла, сколько часов та просидела над платьем. Воспоминание укололо больнее, чем ей хотелось.

— Вы всё это удержали в памяти, — сказала Нина.

— Не всё. Я помню запрет и отцовский голос. А вот какой именно могильный камень мы проходили, не скажу. Многие сейчас хотят, чтобы я помнила точные даты. Иногда я даже сама хочу. От этого они не появляются.

— От вас требуют доказать, что вы имеете право хранить семейные бумаги?

— Постоянно. Когда-то фамилии на вещи было достаточно. Теперь нужны подписи, описи, печати. Отчасти это правильно: моим прадедам тоже случалось ошибаться насчёт чужой собственности. Только трудно привыкнуть, что у живого человека всякий раз спрашивают разрешение помнить своих мёртвых.

— Я всё время думаю о Мирьям, — призналась Нина.

— Почему?

— Она писала музыку. А на копии, которую дали мне для исполнения, нет её имени. Будто кто-то счёл, что произведение от этого станет значительнее.

Рахиль некоторое время молчала.

— Вы знаете, когда певице проще всего исчезнуть? — спросила она наконец. — Когда о ней говорят, что она прекрасно исполнила чужую песню. И при этом никто не интересуется, что она добавила сама.

— Мирьям была певицей?

— И играла. Не заставляйте меня сейчас перечислять способности. Я расскажу по документам, иначе сделаю с ней именно то, чего боюсь: превращу человека в семейную легенду.

Нина кивнула и отодвинула стул, освобождая Рахили проход к шкафу.

✦ ✦ ✦

У ворот показался Ратманов. Его сопровождал милиционер, разрешивший ему короткую прогулку по дорожке перед домом. Художник шёл медленно, как будто прогуливался между чужими садами и оценивал, где лучше поставить мольберт. Завидев женщин, он поднял незабинтованную руку.

— Рахиль Соломоновна, как удачно. Я искал вас, но мне объяснили, что ваши комнаты сегодня превращены в крепость.

— Туда не пускают без записи, — ответила Рахиль.

— Я и не прошусь внутрь. Мне нужно ваше слово: вы не позволите милейшему Орлову смешать семейную тетрадь с моими бумагами. У него выдающийся дар усмотреть преступление там, где художник просто не навёл порядок.

— Моя тетрадь описана отдельно.

— Прекрасно. Тогда я спокоен. А можно узнать, где хранится копия, по которой работал Келлер? У меня завтра назначен разговор об издании. Следствие, боюсь, не оценит художественные сроки.

— Копия приобщена к материалам, которые рассматривает следователь. Спросите у него.

Ратманов склонил голову, но не ушёл.

— Когда-то мы понимали друг друга легче, — произнёс он. — Я ведь помогал перевозить книги вашего отца, когда их собирались отправить в общий фонд. Помните? Несколько ящиков могли просто погибнуть под дождём. Я нашёл грузчиков, накрыл брезентом. Зачем же теперь говорить со мной как с посторонним?

Рахиль помнила. На мокрой дороге возле дома он действительно стоял тогда без шляпы и ругался с возчиком, пока книги не погрузили под укрытие. Она была ему благодарна. Благодарность, однако, не превращала каждый следующий его вопрос в безусловное право.

— Помню, — сказала она. — И никогда не говорила, что это пустяк. Но спасённые книги не дают вам права решать, какие страницы из них можно изменить.

Ратманов посмотрел на Нину. Та сидела неподвижно.

— Как быстро меняется значение человеческого поступка, — сказал он. — Вчера это была помощь, сегодня — обстоятельство дела. Завтра окажется, что и доброта подозрительна.

— Нет, Александр Павлович. Помощь останется помощью. Просто я хочу знать правду о бумагах.

Его лицо на секунду утратило привычную завершённость. Нина подумала: вот человек, которому действительно больно услышать отказ. И тут же поправила себя: от боли нельзя заключить, прав он или виноват.

— Хорошо, — сказал Ратманов. — Пусть будет по-вашему.

Он пошёл обратно к дому. Милиционер последовал за ним, неловко стараясь держаться на два шага позади. Когда они скрылись, Рахиль медленно разжала руки. На ладони остался след от сжатой веточки.

— Он вам помогал, — сказала Нина.

— Помогал.

— И теперь вы ему не доверяете?

— Я ему не доверяю в том, в чём он предлагает поверить на слово. Это разные вещи.

✦ ✦ ✦

К полудню Орлов вернулся к тетради. Он попросил Рахиль рассказать о том, как в доме хранили рукописи до появления Келлера, и кто имел право делать копии. Она принесла небольшую ведомость — не старинную, написанную ею пять лет назад при очередном перемещении семейных вещей. Там перечислялись коробки, обложки, недостающие страницы, чужие печати на некоторых листах. Орлов придвинул ведомость к свету. В графе «утрачено» Рахиль указывала не общие слова, а даты, размеры, переплёты и имена тех, кому передавала вещи. Он попросил снять копию.

— Почему вы начали эту опись? — спросил он.

— Потому что однажды у меня попросили вещь, которую я уже отдала три года прежде. Мне было нечем доказать, что её больше нет у меня. С тех пор я записываю даже сломанные замки.

— У вас остались записи о том, кому давали копии?

— Некоторые. Келлер всегда расписывался. Долин брал отдельно один лист для статьи. Ратманов получал снимки и переписи по согласованию с Верой. Оригинальную тетрадь я никому не отдавала на длительное хранение.

— Это будем проверять, — сказал Орлов.

— Разумеется. Я не требую верить мне из вежливости.

Илья, который принёс для сравнения номер журнала, слышал последние слова. Он подумал о Вере Андреевне. Та просила верить ей именно из благодарности. Он сам делал это много раз, даже когда не знал, за что именно отвечает её уверенность.

Минин сообщил, что пока достаточно снять описания и предоставить имевшиеся документы для сверки. О вывозе всего архива речь не шла. Рахиль опустила плечи. Архив оставался под проверкой, но хотя бы сегодняшним днём она могла распоряжаться без чужого приказа.

На выходе Орлов задержал Илью.

— Вы принесли номер, хорошо. Но с настоящим архивом без Рахили больше не работайте. Даже из самых лучших побуждений.

— Мы не работали. Только с копиями.

— Тем лучше. Тогда у меня хотя бы одно дело, в котором люди не успели всё усложнить.

Илья невольно усмехнулся.

Рахиль стояла возле шкафа. Увидев, что следователи уходят, она снова повернула ключ — осторожно, не спеша. Нина подошла и остановилась на некотором расстоянии.