Покоряя Джонквил

— Разумеется.

— А может, мне нравится ваш финансовый консалтинг.

— Он довольно посредственный.

— Я уже заметила.

Она наконец отпустила мою руку, и кожа там, где лежали её пальцы, продолжала гореть.

— А вы всегда так тщательно проверяете людей, которые вам нравятся? — спросил я.

— Я не говорила, что вы мне нравитесь.

— Нет. Не говорили.

— Тогда с чего вы взяли?

— Вы искали меня.

— Искала, — сказала она спокойно, не пытаясь смягчить признание.

От этого одного слова меня рвануло с поводка, и мне стоило усилия удержаться. Неделю я убеждал себя, что умею ждать. Сейчас я стоял в шаге от неё и понимал, что ждать больше не умею вовсе.

— И? — Голос прозвучал ниже, чем я рассчитывал.

— Мне было интересно.

— Что именно?

Она посмотрела на меня поверх бокала с минеральной водой. Свет от люстр дробился в воде и в её глазах одновременно.

— Какой вы будете рядом со мной, когда перестанете изображать человека, которого я встретила на презентации.

— И как вы собираетесь это узнать?

Её взгляд на секунду опустился к моим губам и задержался там. Долго. Достаточно долго, чтобы я понял, что она делает это нарочно, и достаточно долго, чтобы это сработало.

— Насколько хорошо вы умеете держать себя под контролем.

Я усмехнулся, хотя смеяться мне не хотелось. Мне хотелось взять этот бокал из её пальцев, поставить на ближайший стеллаж, положить ладонь на изумрудный шёлк у неё на пояснице и выяснить прямо здесь, при всех меценатах города, насколько хорошо она сама умеет держать себя под контролем.

Притянуть её к себе так, чтобы между нами не осталось воздуха. Провести губами по линии челюсти к тому месту под ухом, где бился пульс, и почувствовать, как он сбивается. Сжать в ладони тонкую ткань на её бедре и медленно, сантиметр за сантиметром, потянуть шёлк вверх. Увести её за дальние стеллажи, в полумрак между полками, прижать спиной к корешкам старых книг и целовать, пока этот холодный, насмешливый рот не начнёт отвечать — сначала неохотно, потом жадно. Пока она не вцепится мне в лацканы и не забудет, что в зале в двадцати метрах от нас пьют шампанское люди, которые знают её лицо по постерам.

Я понял, что уже шагнул к ней, только когда аромат её духов стал ближе. Полшага. Я не собирался его делать. Пальцы правой руки сами потянулись к её талии и остановились в сантиметре от шёлка.

Я сжал их в кулак и опустил руку.

Она это видела. Конечно, видела. Она заметила и полшага, и руку, и кулак — и в её глазах мелькнуло тёмное удовольствие.

— Это профессиональный интерес? — спросил я.

Она сделала глоток, не отводя от меня глаз.

— Нет. Уже нет.

И ушла.

Не оглянулась, не замедлила шаг. Изумрудный шёлк скрылся за чужими смокингами, а я остался стоять с пустой ладонью и пульсом, который никак не хотел успокаиваться.

Я медленно выдохнул.

Мне хотелось пойти за ней. Догнать у выхода, развернуть к себе и не отпускать, пока она не перестанет улыбаться этой своей холодной улыбкой. Я знал, что могу это сделать. Знал, что она этого ждёт, и именно поэтому остался на месте.

Она пришла ко мне сама. Теперь была моя очередь не спешить.

У дверей зала она всё-таки обернулась. Один короткий взгляд через весь зал, поверх голов и бокалов, прямо на меня.

Этого взгляда мне хватило бы на неделю. Но второй раз ждать неделю я не собирался.

10. Джонквил.

Я закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, не включая света.

Туфли остались лежать посреди коридора — я сбросила их, не глядя, и в любой другой вечер это раздражало бы меня до утра. Сегодня было всё равно. Изумрудный шёлк холодил кожу, а под ним всё ещё горело так, словно я принесла этот вечер домой на себе: приглушённый свет библиотеки, запах вина и старой бумаги, гул голосов и его дыхание у моего виска.

Я прокручивала наш разговор по секундам. И раз за разом возвращалась к одному.

К моему большому пальцу на его запястье.

Я сделала это нарочно. Хотела знать, насколько быстро бьётся у него сердце, и узнала: слишком быстро для того, кто весь вечер изображал, что моё присутствие его не касается. Под кожей у него бился тяжёлый, упрямый пульс, и мой ответил ему, не спросив разрешения у головы.

А потом его вопрос. Голос без всякой иронии, низкий и чуть хриплый:

Это профессиональный интерес?

И мой ответ, слетевший с губ быстрее, чем я успела его взвесить:

Нет. Уже нет.

Я открыла глаза и посмотрела в темноту гостиной.

Я сказала это не ради эффекта и не затем, чтобы оставить за собой последнее слово. В ту секунду, глядя в его потемневшие глаза, я впервые поняла, что говорю правду. Я хотела его. Не как партнёра для красивой картинки, не как задачу, которую интересно решить. Его самого. Его рука в сантиметре от моей талии. Кулак, в который он её сжал. Я видела, чего ему это стоило, — и именно от этого у меня до сих пор дрожали колени.

Я завела руку за спину и медленно потянула молнию вниз.

Шёлк скользнул по плечам, по груди, по бёдрам и лёг на пол тёмной лужей. Я стояла в темноте, слушая, как шумит за окном ночной город, и думала о том, что было бы, если бы он пошёл за мной. Если бы догнал у выхода, развернул к себе и не стал ничего говорить. Его ладонь на моей спине — там, где только что была застёжка. Его губы там, где у меня до сих пор горел висок.

Я обернулась у дверей зала. Не собиралась, а обернулась. Он стоял на том же месте и смотрел на меня так, словно уже знал, как я выгляжу без этого платья.

Я подняла шёлк с пола и бросила на кресло. Накинула халат и пошла на кухню за водой. Руки слегка дрожали.

Телефон на кухонном столе завибрировал. Никки. Час ночи.

— Да?

— Ну? — требовательно раздалось в трубке.

— Что «ну»?

— Ты его поцеловала?

Я усмехнулась. Только Никки умела свести любую многоуровневую проблему к одному глаголу.

— Нет. Я его не поцеловала.

— Тогда почему у тебя такой голос?

— Какой?

— Голос женщины, которая его не поцеловала, но очень хотела, — безапелляционно заявила она.

Я опустилась на барный стул, натягивая на колени край халата.

— Он был на вечере фонда.

— И?

— Я сказала ему, что знаю, где он работает.

— Ты его гуглила?

— Да.

Никки на секунду замолчала.

— Кви.

— Что?

— Ты его гуглила.

— И?

— Ничего. Обычно ты ждёшь, пока люди сами о себе расскажут. Пойду куплю шампанское.

— Он мне интересен.

Я слышала, как на том конце шуршит пакет — Никки открывала очередную пачку чипсов.

— Кви, — её голос вдруг потерял обычную шутливость. — Он тебе нравится?

Я замерла. В любой другой день ответила бы фирменным «возможно». Сегодня слишком устала от масок.

— Я его хочу, — сказала я. — А нравится ли — не знаю.

— Ничего себе, — хмыкнула Никки. — Это уже прогресс.

— Почему?

— Потому что раньше ты вообще не задавалась этим вопросом. Люди тебе были либо полезны, либо мешали. А сейчас ты сидишь в час ночи и не знаешь. Спокойной ночи, подруга. Постарайся не сломать себе мозг. И ещё. Мой совет про «заморозь» — забудь. Беру обратно.

Она отключилась.

Я ещё немного посидела в темноте, глядя на погасший экран. Потом он снова вспыхнул.

Ной: Видел твои фотографии с благотворительного вечера. Изумрудное тебе всегда шло.

Я отложила телефон. Фотографии с приёма уже висели на сайте фонда — ничего странного в том, что он их видел.

Ничего странного.

Экран загорелся снова.

Ной: Ты долго держала его за руку. Раньше ты так держала меня.

Пальцы похолодели.

На официальных снимках этого не было. Я знала это точно: фотограф фонда снимал меценатов у подиума, а мы с Джейденом стояли у стола Уоллеса, в стороне от света. Это видел только тот, кто был в зале. Или тот, кому кто-то из зала прислал снимок.

Я вспомнила человека с презентации. На благотворительном вечере я его не видела. Но я и не искала.

Телефон завибрировал в третий раз.

Ной: И ты обернулась у дверей. На кого ты смотрела, Джо?

Я сидела неподвижно, глядя на эти слова, и чувствовала, как по позвоночнику ползёт холод, вытесняя тот жар, с которым я вернулась домой.

Он знал. Не догадывался, не додумывал по фотографии. Он знал, куда я смотрела в ту секунду, когда сама не собиралась оборачиваться.

Я открыла его контакт и занесла палец над кнопкой «Заблокировать».

И не нажала.

Заблокировать — значит перестать видеть, что он делает. Ной от этого не исчезнет, он станет невидимым. А с невидимым врагом я воевать не умела. Пусть пишет. Пусть каждое его сообщение ложится в общую картину, как улика. Чем больше он говорит, тем больше выдаёт.

Я не ответила ни на одно. Перевернула телефон экраном вниз и пошла в кабинет.

Город за окном окончательно уснул. Я включила маленькую лампу, открыла ноутбук и долго смотрела на документ новой книги, где мигал курсор.

Пыталась работать. Заставляла себя складывать слова в предложения, но мысли упрямо возвращались то к Джейдену, то — с совсем другим привкусом — к трём сообщениям на перевёрнутом телефоне.

И вдруг, глядя на экран, я поняла одну вещь.

Я больше не хотела вписывать Джейдена в свою книгу. Не хотела делать из него картонного персонажа, наделять выдуманными мотивами и чужими травмами, чтобы убить в конце третьей главы. Он перестал быть материалом.

Я хотела знать, какой он, когда ему не нужно быть Джейденом Армором, который всегда знает, что сказать. Что заставляет его смеяться. Что злит его по-настоящему. Какой кофе он пьёт по утрам. Каким он был раньше — до диплома и клиники.

И каким будет, когда перестанет держать себя в руках рядом со мной.

Последняя мысль была самой опасной, и я позволила себе задержаться на ней дольше, чем следовало. Его руки. Его голос у самого уха. Пульс под моим пальцем, который сбился, как только я его коснулась.

Я закрыла ноутбук около трёх. Телефон на кухне коротко вздрогнул. Я не хотела смотреть. Посмотрела.

Ной: Спокойной ночи, Джо. В кабинете ты сидишь дольше, чем раньше. Новая книга?

Я подняла глаза на тёмное окно. За стеклом была пустая улица, мокрые фонари, ряд припаркованных машин. Никого.

Я выключила лампу, и в темноте стало видно лучше. Улица по-прежнему была пустой. Но где-то там, за этим стеклом, был человек, который знал, что мне сегодня не спится.

И впервые за весь вечер мне хотелось не того, чтобы рядом оказался Джейден, — а того, чтобы Ной никогда больше не знал обо мне ничего.

11. Джейден.

Благотворительный вечер изменил всё.

Я сидел дома у окна и снова прокручивал в голове тот момент. В её глазах не было ни капли растерянности, когда она назвала мою настоящую профессию. Только холодный, блестящий триумф женщины, которая сделала свой ход. Она искала меня. Клиника, лицензия, всё, что лежало на поверхности. И, судя по тому, как она на меня смотрела, кое-что из того, что лежало глубже. Она сделала шаг. Теперь у меня было право на ответный.

Её номер всё это время лежал в одном звонке от меня — у организатора презентации, который охотно продиктовал бы его ещё неделю назад. Тогда я не позвонил. Теперь позвонил, и через десять минут номер был у меня.

Я долго смотрел на пустое поле сообщения. Потом набрал:

Вы всё ещё хотите проверить, насколько хорошо я умею держать себя под контролем? Кофе сегодня?

Ответ пришёл через четыре минуты.

Откуда у вас мой номер?

Я усмехнулся.

У меня много интересов, Джо. И хорошие связи. В три?

На этот раз пауза длилась дольше. Я почти видел, как она сидит над экраном, взвешивая, стоит ли злиться, что я пробрался к ней без спроса, или после вчерашнего вечера у неё нет на это права.

Договорилис».

Место я выбрал тщательно. Не пафосный ресторан с приглушённым светом, не закрытый клуб, где статус звенит в каждом бокале. Хорошая кофейня в тихом районе, пропахшая обжаренными зёрнами и свежей выпечкой, с большим окном на улицу и столиком у стены, откуда видно и вход, и витрину.

Я пришёл раньше и сознательно оставил броню дома. Ни костюма на заказ, ни шёлкового галстука, ни запонок. Тёмный кашемировый свитер и джинсы. Я хотел увидеть, как она отреагирует, если убрать весь антураж опасности и респектабельности. Захочет ли она разговаривать со мной, а не с загадкой из зала библиотеки.

Джо появилась ровно в три. Бежевый тренч, распущенные чёрные волосы — она выглядела непривычно мягко, пока не подняла на меня светлые голубые глаза. Потом села напротив, окинула меня внимательным взглядом и откинулась на спинку стула.

— И где ваш костюм финансового консультанта?

— Сдал в химчистку. — Я улыбнулся. — Решил, что сегодня обойдёмся без масок.

— Жаль. Я только начала к нему привыкать.

— А к доктору Армору?

— Он подозрительно самоуверенный, — парировала она и в голосе слышался смех.

Мы заказали кофе, и пинг-понг подколок постепенно стих. Воздух между нами стал спокойнее. Соревноваться, кто кого переиграет, больше не требовалось: мы уже доказали друг другу, что стоим на одной ступени.

— Так почему психотерапия? — спросила Джо, согревая длинные пальцы о чашку капучино. — Только не говорите про светлое желание помогать людям.

— Мне всегда было интересно, почему люди делают то, что делают. Что ими движет на самом деле, когда они прячутся за правильными мотивами.

— Даже когда они сами этого не понимают?

— Особенно тогда.

Она медленно кивнула, глядя в кофе. Потом подняла глаза.

— А до тридцати одного года вам это было неинтересно?

Вопрос прилетел мягко, почти между делом. Я не сразу понял, откуда она знает цифру, — а потом понял — и на секунду перестал дышать. Она нашла не только клинику. Она нашла место, где мой след обрывается.

— Было интересно, — ответил я, не меняя тона. — Просто я тогда изучал людей другими методами.

Это сорвалось само, и я пожалел сразу.

— Какими? — Она не отводила взгляд.

— Менее гуманными.

Секунду она смотрела на меня молча, и в этой секунде было больше понимания, чем я хотел ей позволить. Потом кивнула — не мне, себе, словно поставила галочку в списке, который давно вела.

— Я делаю то же самое, когда пишу, — сказала она тихо, уводя разговор обратно на безопасную землю. — Люблю наблюдать за людьми. Достраивать то, что они отчаянно прячут. Иногда мне кажется, что выдуманные люди честнее настоящих.

— Поэтому вы постоянно меня анализируете? — Я подался вперёд.

— Только когда человек интересный.

Мы перешли к изнанке наших профессий, обменивались историями про клиентов и читателей, и в какой-то момент она рассмеялась так заразительно, что я рассмеялся сам — громко, не рассчитывая эффект заранее.

Джо замерла. На её лице появилась настоящая улыбка — живая, тёплая, без дозированной теплоты для публики. И я поймал себя на мысли, что мне нравится не разгадывать её. Мне нравится она сама — женщина в бежевом тренче напротив, с крошкой корицы на нижней губе, которую она не замечала.

Я смотрел на эту крошку дольше, чем следовало. Мне хотелось стереть её большим пальцем. Губами — ещё больше.

— А какой вы на самом деле, Джейден? — спросила она негромко, когда мы допивали кофе. — Когда вас никто не видит?

— Наверное, гораздо скучнее, чем вам хотелось бы.

— Не думаю, — сказала она.

Мы вышли на прохладную улицу. Из-за угла вылетел велосипедист. Я шагнул к Джо, перехватил её за локоть и притянул ближе. Он пронёсся мимо, обдав нас холодным воздухом, но я не убрал руку. Она не отстранилась. Повернула голову, и наши лица оказались в непозволительной близости — так близко, что я видел, как у неё расширились зрачки и как дрогнуло горло на вдохе.

Я мог её поцеловать. Прямо здесь, на тротуаре, на глазах у прохожих. Она не отступила бы — это читалось во всём: в том, как она замерла, как её пальцы легли мне на предплечье и не сжались, а остались лежать, тёплые сквозь кашемир.

— У вас вообще бывают женщины, которых вы не пытаетесь понять? — спросила она тихо, глядя на мои губы.

— Больше нет, — ответил я.

Я не поцеловал её. Не потому, что не хотел, — хотел так, что пришлось убрать руки в карманы. Потому что знал: если начну сейчас, то не остановлюсь на одном поцелуе, а улица для этого была неподходящим местом.

У такси она остановилась и посмотрела на часы.

— Мы просидели там три часа, — сказала она, взглянув на часы. — Обычно мне хватает двадцати минут, чтобы понять, с кем я разговариваю.

— А сейчас?

— А сейчас не понимаю.

Она уже взялась за ручку двери, когда вдруг остановилась. Взгляд метнулся через дорогу — к мужчине у витрины кофейни напротив, который в ту же секунду развернулся и ушёл за угол. Я успел увидеть только тёмное пальто и спину. Обычную спину обычного мужчины в обычном пальто.

Но Джо изменилась в лице. Совсем немного побледнела, на полтона, — заметить мог только тот, кого этому учили. Меня учили.

— Что? — спросил я.

Она моргнула и посмотрела на пустой угол ещё секунду. Потом качнула головой.

— Ничего. Показалось.

Сказала она это слишком быстро. И не мне — себе. Так говорят люди, которые хотят верить в собственные слова и не до конца верят.

— Джо.

— Показалось, Джейден. — Она улыбнулась, и улыбка вышла гладкой, публичной, такой, какую я видел на презентации. — Я в последние дни мало сплю. Мерещится всякое.

Она села в такси, и дверь закрылась. Я проводил машину взглядом, пока она не скрылась за поворотом, и остался на тротуаре один.

Потом пересёк улицу и дошёл до угла.

Никого. Ряд припаркованных машин, мокрый асфальт, женщина с собакой в конце квартала. Тот, кто стоял у витрины, исчез так же быстро, как появился, и не оставил ничего, кроме ощущения, которое я знал слишком хорошо. За Джо следили. И она это знала — или почти знала — и не сказала мне ни слова.

Я пошёл к машине.

Внутри всё горело, и не только от злости. Я думал о её губах — конкретно и физически, без всякой аналитики. О том, какими они были бы на вкус. О том, как её волосы рассыпались по плечам, когда она смеялась, и как мне хотелось запустить в них пальцы. Это было не восхищение красивой женщиной. Это было желание, которое не спрашивает разрешения у рассудка и плевать хотело на мою систему контроля.

А следом пришло другое, и разозлило меня по-настоящему.

Я вспомнил приём в библиотеке. Мужчин, которые подходили к ней, — издателей, спонсоров, критика, слишком долго державшего её руку при рукопожатии. Тогда я отметил это как фоновую деталь. Сейчас она вернулась совсем с другим градусом.

Кто-то смотрел на неё. Кто-то стоял через дорогу и смотрел, как она смеётся со мной три часа подряд, как я держу её за локоть, как она садится в такси. И от этой мысли меня скрутило в тугую пружину, которую пришлось разжимать усилием воли.

В этом не было логики. Я не знал, кто это. Не знал, был ли там вообще кто-то, кроме случайного прохожего. Но тело отозвалось коротким, горячим, древним импульсом.

Моя.

Я сел за руль и не стал заводить двигатель. Смотрел на тёмную улицу и честно признавался себе: я хочу, чтобы она принадлежала мне. Не как разгаданная головоломка, не как трофей. Буквально. Физически, безраздельно, так, чтобы ни один мужчина больше не рассчитывал на то же внимание, ту же улыбку, те же три часа у окна. И чтобы никто в тёмном пальто больше не смел стоять у витрины напротив и смотреть на неё, когда она думает, что её не видят.

Я сжал руль до боли в костяшках пальцев. Она сказала, что ей показалось.

Мне не показалось.

12. Джонквил.

Воскресное утро всегда было временем бескомпромиссного отдыха от людей. Никаких встреч, никаких звонков — тишина, крепкий чёрный кофе и планирование следующей недели. Этот ритуал возвращал меня к заводским настройкам, вычищая из головы чужой шум.

В это воскресенье шума было слишком много, чтобы его вычистить.

Я проснулась в шесть, после трёх часов сна, и первым делом посмотрела на телефон. Ничего от Ноя. Это должно было успокоить. Не успокоило: тишина от Ноя всегда означала, что он занят чем-то другим, а не что он отступил. Перед глазами стояла спина в тёмном пальто у витрины напротив кофейни. Я сказала Джейдену, что мне показалось, и повторяла себе это всю ночь, пока не поняла, что повторение и есть ответ.

А под этим холодом, глубже, мешая ему, горело другое. Три часа за столиком у окна. Его смех, громкий и настоящий. Его рука на моём локте, когда пролетел велосипедист, и то, как близко было его лицо. Я видела, как он смотрел на мои губы, и видела, что он остановился. Сознательно. Ради чего-то, чего я не понимала и что хотела понять до зуда в пальцах.

Новая книга стояла третью неделю. Дедлайн по синопсису был через десять дней.