Покоряя Джонквил

Ева Бевинн

Покоряя Джонквил

Предупреждение

Эта книга — тёмная романтика о любви, страхе и контроле. О том, как легко потерять себя в отношениях и как трудно снова обрести право распоряжаться собственной жизнью.

В романе затрагиваются темы и присутствуют сцены, которые могут оказаться тяжёлыми для некоторых читателей:

физическое и психологическое домашнее насилие, газлайтинг и контроль со стороны партнёра;

сексуальное насилие в воспоминаниях героини, без подробного изображения;

удушение;

преследование, слежка, незаконное проникновение в дом и скрытая камера;

шантаж и угрозы;

посттравматическое стрессовое расстройство, война, пытки и гибель людей;

откровенные сексуальные сцены, в том числе с элементами доминирования, основанными на взаимном согласии;

ненормативная лексика.

Насилие здесь не преподносится как проявление любви. Оно оставляет следы, отнимает свободу и заставляет человека сомневаться в себе. Эта история не скрывает цену, которую приходится платить за жизнь рядом с тем, кто причиняет боль, и за попытку вырваться из этого круга. Даже главный герой не идеален: он ошибается, причиняет боль и сталкивается с последствиями собственных поступков.

Книга предназначена для читателей старше 18 лет.

Пожалуйста, берегите себя. Если во время чтения какая-то сцена окажется слишком тяжёлой, сделайте паузу или отложите книгу. Вы всегда можете вернуться к ней позже — или не возвращаться вовсе.

И если вы сами переживаете нечто подобное или беспокоитесь за близкого человека, помните: вы не обязаны справляться в одиночку. Обратитесь за помощью к специалисту или на горячую линию поддержки пострадавших от домашнего насилия в вашей стране.

1. Джейден.

Первым делом я пересчитал выходы. Привычка, которую не вытравили ни годы, ни смена профессии. Бар поставили на вечер у служебного входа — так кейтерингу было удобнее, а мне проще: дверь за стойкой вела во двор. Пожарная лестница в конце левого коридора. Застеклённый балкон, с которого при необходимости можно уйти по водостоку. Охраны — четверо на сотню гостей: двое у входа, один у гардероба и самый ленивый — у лифта, уткнувшись в телефон. Колонны справа перекрывали обзор, угол бара оставался слепым для камер под потолком, а на дальней стене висело полотно размером с дверь, которым при желании можно было бы спрятаться.

Меня никто об этом не просил. Её книгу три недели назад принесла на сеанс моя пациентка — положила на стол и сказала: «Это про меня. Откуда она знает?» Я прочитал за одну ночь. Роман был о потере, но между строк — о другом: о человеке, который годами живёт рядом с тем, кто решает за него. Так точно это не придумывают. Так пишут изнутри.

Я добыл приглашение у знакомого организатора, чтобы посмотреть на женщину, которая это написала. И уже через минуту, стоя с бокалом шампанского, знал, где в этом зале можно умереть и откуда сюда проще всего войти.

Зал гудел: звон бокалов, приглушённый смех, щелчки камер. Вспышки, льстивые улыбки издателей. Презентация новой книги — выверенный спектакль, и главная роль в нём принадлежала Джонквил Джонс.

Я нашёл её взглядом и больше не отпускал.

Она стояла в центре зала, высокая и стройная, в строгом чёрном платье без единой лишней детали. Кивала, улыбалась уголками губ, говорила то, что от неё ждали. Психотерапевт во мне видел, как она читает людей: редактор нервничала из-за продаж, хотя улыбалась шире всех и третий раз за пять минут поправляла причёску; юная журналистка в углу хотела задать вопрос и не решалась, и Джонквил подошла к ней сама и сказала то единственное, что снимало тревогу. Работа тонкая, и те, кого так читают, обычно ничего не замечают.

Но та часть меня, что считала выходы, видела другое. Объект под плотной защитой. Спиной к стене, обзор на весь зал, вокруг люди, которым она нужна, и ни одной открытой линии, по которой можно подойти незамеченным. Я встречал клиентов с охраной хуже. Едва ли она сознавала, что делает, но периметр построила так, как строят его те, кто однажды остался без защиты.

Меня притянула не красота. Красивых женщин я видел достаточно. Притянул контроль. В прошлой жизни я знал о людях вещи, которые не пишут в учебниках психологии. Она стояла всего в двадцати метрах от меня — холодная, собранная, закрытая наглухо. Ни единой зацепки, ни малейшей слабости, за которую можно было бы потянуть. И именно это разбудило во мне то, что привыкло распарывать людей по швам.

Затем я заметил его.

У дальней колонны, в слепой зоне камер, стоял мужчина в тёмном пиджаке. В руке он держал закрытый каталог. Остальные разглядывали книги, картины, друг друга; он смотрел только на неё. Не на сцену, не на людей рядом с ней, а на неё. Телефон он держал на уровне груди, прикрыв его каталогом. Снимал без вспышки, с отключённым звуком. Держал он его так, как держат камеру: локти прижаты к корпусу, перед каждым кадром короткая задержка дыхания. Положение корпуса не менялось, только взгляд время от времени скользил к экрану.

Профессиональная часть сработала сразу: так снимают не гости. Так снимают те, кто зарабатывает этим на жизнь, — и сегодня не хочет, чтобы это было видно. Значит, снимает не для себя. Вторая часть была хуже. Она говорила, что ему нельзя так на неё смотреть.

Я наблюдал за Джонквил полчаса и не обменялся с ней ни словом, и всё равно внутри поднялось то, чему я не позволял подниматься уже много лет, — собственнический рефлекс, острый и глупый.

К ней подошёл импозантный мужчина в твидовом пиджаке, критик или преданный поклонник, судя по тому, как бережно он прижимал к себе её книгу.

Я пошёл к ней не напрямую. Остановился у картины, пожал руку знакомому организатору, взял у официанта второй бокал, который не собирался пить. Двенадцать шагов, три остановки — и ни разу не посмотрел в её сторону.

— Мисс Джонс, — он произнёс её имя так, словно боялся ошибиться. — То, как вы описываете боль потери в пятой главе… Это невероятно. Вы раскрываете самые тёмные уголки человеческой души. Наверное, вы очень чувствительный человек. Ведь такую книгу не написать, не пропустив всё через себя?

Большинство женщин на её месте смутились бы, рассыпались в благодарностях или заговорили о тяжёлой природе творчества. Я смотрел на её профиль.

Джонквил медленно повернула голову. Губы тронула мягкая, понимающая улыбка, как раз такая, какой положено отвечать на комплимент.

— Пожалуйста, называйте меня Джо. А отвечая на ваш вопрос — наверное, — ровно и вежливо сказала она.

Мужчина расплылся в улыбке.

Но я стоял под правильным углом и видел её глаза.

Ни смущения, ни удовольствия от комплимента, ни даже привычной авторской гордости. Она улыбалась потому, что этого требовал момент. Не больше.

Я давно привык доверять телу больше, чем словам. Задержанный вдох, лишнее движение пальцев, взгляд, который уходит слишком рано. У Джо не было ничего. Либо внутри у неё пусто, либо она держит себя лучше всех, кого я встречал. Второе было интереснее, и интерес этот уже не имел отношения к профессии.

Я решил подойти. И знал, что не только из любопытства. Если встать между ней и колонной, объектив упрётся мне в плечо.

Я пересёк зал по диагонали и остановился слева от неё — вполоборота, левым плечом к колонне. Тот, в углу, теперь мог снимать только мою спину.

— Прекрасный вечер для чествования чужих травм, не находите?

Джо повернулась. Её взгляд прошёл по моему лицу, плечам, расслабленной позе. Я ждал дежурной вежливой улыбки. Её не последовало.

— Люди любят читать о чужих травмах, — спокойно ответила она. — Это помогает им игнорировать свои. Вы тоже пришли за обезболивающим, мистер?..

— Джейден Армор. — Я протянул руку.

Она вложила длинные пальцы в мою ладонь. Кожа прохладная, пожатие твёрдое, без малейшей жеманности. Если она и поняла, зачем я встал именно так, то не показала.

— Джо.

— Я знаю. Трудно не знать имя той, чьё лицо на каждом постере в этом зале. — Я не отводил взгляда от её глаз. Искал намёк: желание понравиться, защитную реакцию, скрытое кокетство. Ничего. Гладкая, непроницаемая стена.

Я подошёл ближе, чем принято между незнакомцами.

Она понизила голос, чтобы слышал только я:

— Вы не похожи на моего типичного читателя, Джейден. — Она смотрела не мигая и оценивала меня холодно и быстро. — У вас слишком жёсткая стойка для человека, который пришёл полистать книги. Вы сканируете выходы, держите руки так, чтобы в любую секунду перехватить чужую, и пытаетесь подавить меня габаритами. Вы похожи на того, кто привык ломать кости. Так зачем вам моя книга? Ищете инструкцию, как собрать обратно то, что сломали?

Вокруг продолжали улыбаться: со стороны мы выглядели как автор и читатель, обсуждающие сюжет.

— А вы наблюдательны, — сказал я.

Она едва заметно прищурилась.

— Я писатель, Джейден. Моя работа — наблюдать за людьми.

— Моя тоже, — не отступая ни на миллиметр, ответил я.

Между нами происходило что-то гораздо тише страсти — невидимое столкновение двух людей, которые слишком хорошо привыкли держать себя в руках.

Мне до зуда захотелось найти шов в её броне. Я хотел этого для себя. Другой причины мне не требовалось.

— Что ж. — Она слегка склонила голову, вежливо закрывая разговор. — Надеюсь, вы найдёте в моей книге то, что ищете.

— Не сомневайтесь. Я всегда нахожу то, что ищу.

Она отвернулась и вернулась к гостям, снова становясь любезной хозяйкой вечера. Я поднял бокал в лёгком салюте, глядя ей вслед. Около дальней колонны уже никого не было. На полу лежал закрытый каталог.

И впервые подумал, что в этой партии игроков больше, чем двое.

2. Джонквил.

Домой я вернулась за полночь. Сняла туфли у порога, серьги — у зеркала, налила стакан воды и села на подоконник, не включая свет.

После каждой презентации я разбираю вечер, как черновик: по сценам. Что сработало, что нет, где я ошиблась с интонацией. Привычка старше моих книг.

Сегодня сцен было три.

Первая — угол. Я ощутила его присутствие, до того, как увидела. Кожа на затылке знает такие вещи сама: три года научили её отличать случайный взгляд от того, который не отпускает.

Я нашла его в отражении — в тёмном стекле витрины с первыми изданиями. Мужчина у дальней колонны. Ничего примечательного: ни лица, которое запоминаешь, ни одежды. Только одно. Все в зале двигались — к бару, к книгам, друг к другу. Он стоял на месте. И каждый раз, когда я поворачивалась, его рука с телефоном чуть поворачивалась следом.

Я не подала виду. Улыбалась, кивала, подписывала книги.

— Всё хорошо? — шепнул кто-то из организаторов, заметив, что я дважды обернулась.

— Всё прекрасно, — сказала я.

И решала, звать ли охрану. Охрана бы подошла, он бы извинился, сказал, что фотографирует для блога, и ушёл — с тем, за чем пришёл. Поэтому я никого не позвала. Если за тобой следят, лучше знать, где именно стоит тот, кто следит.

Вторая — твидовый пиджак. Поклонник с моей книгой, прижатой к груди, как икона. Пятая глава, боль потери, тёмные уголки души — он говорил то, что говорят все, кто хочет, чтобы автор оказался похож на свою книгу.

У меня для таких есть маска номер три: тёплая полуулыбка, чуть склонённая голова, выверенная доза скромности. Он получил свою порцию тепла и ушёл счастливым. Это было легче, чем дышать. Это всегда легче, чем быть собой.

Третья сцена была не по плану.

Высокий широкоплечий мужчина у бара поставил бокал и пошёл через зал — неторопливо, без единого лишнего движения. Остановился неподалёку от меня, и его плечи закрыли тому, в углу, весь сектор съёмки. Со стороны выглядело так, будто он решил подойти поближе к виновнице торжества. Я поняла это сразу. А потом поняла, что он сделал это нарочно.

Вот тогда я посмотрела на него по-настоящему.

Костюм дорогой, но скроен свободно в плечах — чтобы не мешал двигаться. Вес на обеих ногах. Взгляд, который прошёлся по гостям рядом со мной и задержался на их руках, а не на лицах. На лицах задерживаются те, кто хочет понравиться. На руках — те, кто ждёт удара.

Не богатый сноб, забредший на книжную презентацию. Скорее всего, бывший военный. Может быть, даже наёмник.

Он подошёл, представился Джейденом Армором и заговорил первым — дерзко ровно настолько, чтобы проверить, надену ли я дежурную маску. Я не надела. Вместо этого сделала то, что он привык делать с другими: прочитала его вслух. Стойку, взгляд, руки. Всё, что он прятал под костюмом.

На долю секунды у него в глазах мелькнуло то, чего я не ожидала. Не удивление. Шок профессионала, которого впервые раскусили за десять секунд.

Ради этой доли секунды стоило прийти на собственную презентацию.

Он справился быстро. Большинство не справилось бы вообще. И напоследок сказал, что всегда находит то, что ищет. Таким тоном, каким не обещают, а констатируют.

Джейден ещё не дошёл до бара, когда у моего локтя возникла Маргарет — мой редактор, в платье цвета обложки и с бокалом, который она держала как скипетр.

— Кто это был? — спросила она, не разжимая улыбки.

— Читатель.

— Джо. Я двадцать лет работаю с читателями. Читатели так не стоят. — Она проводила его взглядом. — Если он купит сто экземпляров, я выйду за него замуж.

— Он не купит ни одного.

— Откуда ты знаешь?

— Он пришёл не за книгой.

Маргарет посмотрела на меня поверх бокала долгим редакторским взглядом — тем, которым она смотрит на рукопись, где героиня вдруг ведёт себя не по плану.

— Тогда за чем?

Я не ответила. Я и сама ещё не знала. Зато теперь, на подоконнике, в темноте, я призналась себе в другом.

Он стоял ближе, чем позволяют приличия, и я чувствовала его запах — древесный, с чёрным перцем и дымом. Видела, как ткань рубашки натягивается на груди, когда он вдыхает. Видела его руки: большие, спокойные, с белой полоской старого шрама на костяшках. Руки, которые умели причинять боль и, судя по тому, как он держал бокал, умели это делать очень аккуратно.

Мне стало интересно, какими они бывают, когда не держат бокал.

Он смотрел на меня так, как мужчины обычно не смотрят на женщин на презентациях. Не скользил по фигуре, не задерживался на губах, чтобы я заметила. Смотрел целиком — как на задачу, которую уже решил и теперь наслаждается ответом.

Глаза у него были тёмные — в полумраке зала почти чёрные. Только когда он повернулся к свету, я разглядела, что они карие, с янтарной рыжинкой у самого края. Этот цвет никак не ввязался с тем, как он на меня смотрел: внимательно, не моргая, без единой лишней эмоции. Так тепло бывает в доме, где давно никто не живёт, — свет в окнах горит, а дверь заперта.

От этого взгляда у меня потеплела кожа под платьем, я разозлилась на себя за этот жар.

Я знаю таких мужчин по книгам. Не по жизни. В жизни я выбирала тех, кто безопасен, — и один из них оказался самым опасным, кого я встречала. А этот даже не пытался выглядеть безопасным. Он не прятал ни силы, ни голода. Он стоял рядом и давал мне их увидеть.

Такие в постели не спрашивают, чего ты хочешь. Они уже знают.

Мысль пришла сама, и я не стала её прогонять. Записала, как записываю всё: на полях, для себя. Пометка: опасен. Пометка: хочется узнать, насколько.

Я допила воду и посмотрела на улицу. Пусто. Мокрый асфальт, два фонаря, чья-то машина у пожарного гидранта.

Итог вечера был простым.

У меня завёлся тот, кто снимает исподтишка. От кого он, я не сомневалась: в последние недели в моей жизни снова замаячила тень, от которой я год назад ушла. Длинная, вежливая, терпеливая. Она не отстанет сама.

И рядом с этой тенью сегодня встал другой мужчина. Встал нарочно, не спросив, — и сделал это лучше, чем справилась бы вся здешняя охрана. Опасность его не отталкивала. Она его тянула.

Я позволила ему стоять рядом дольше, чем было нужно. Пусть тот, в углу, это снимет. Пусть тот, кому он отправит снимки, посмотрит, кто теперь стоит возле меня.

Мысль была холодной и некрасивой. Но я её не стыдилась.

Он думал, что заинтриговал меня своей наглостью. На самом деле меня заинтересовало то, чего он о себе не сказал. И если он из тех, кто правда всегда находит то, что ищет, — он вернётся.

Вот тогда и посмотрим, кто кого.

3. Джейден.

В шесть утра зал был уже открыт и пуст, и это меня устраивало. Я размотал бинты, затянул их заново на костяшках и встал к тяжёлой груше в дальнем углу, где не доставал свет из окон.

Первый удар отдался в плечо знакомой тупой болью. Следующий удар я вложил так, что цепь застонала. Третий, четвёртый. Я бил методично, без ярости напоказ, перенося вес с ноги на ногу, и постепенно загонял внутрь мысль, что не давала мне спать с самого вечера презентации.

Меня бесило не то, что она мне отказала. Отказы я переживал легко, они входили в правила любой игры. Меня бесило, что она меня разглядела.

Годами я втискивал то, чем был раньше, в костюм доктора Армора. Учился улыбаться правильной частью лица, держать руки так, чтобы они не выдавали привычки, говорить голосом психотерапевта, а не костолома. Я отшлифовал эту маску до того, что сам иногда в неё верил. А Джонквил Джонс посмотрела на меня десять секунд и прочитала всё: стойку, взгляд, руки.

Она сказала, что я привык ломать кости. Сказала так спокойно, что я не сразу понял, насколько точным был удар.

Груша качнулась от прямого, цепь коротко звякнула. Я придержал её ладонью.

Она не мишень. Я зашёл в тот зал, оценивая выходы и охрану, разглядывая её как объект, который интересно вскрыть, а вышел, понимая, что вскрыли меня. За один вечер. Равный противник. Я не встречал равных уже очень давно, и я поймал себя на том, что бью по груше жёстче, чем нужно.

Я закончил, когда футболка промокла насквозь, а в голове наконец стало тихо.

Дома я не полез в сеть. Публичные профили — мусор, отполированный пиар-агентами до блеска; из них узнаёшь, что человек хочет показать, а не что он прячет. О Джонквил Джонс я и так знал больше, чем сказали бы десять статей. У меня была её книга.

Я забрал её вчера с презентации и до сих пор не открывал. Теперь сел с ней к окну, нашёл пятую главу — ту, о которой захлёбывался мужчина в твиде, — и начал читать не как читатель, а как следователь, который ищет в показаниях правду между строк.

Текст был хорош. Слишком хорош для человека, который не знает, о чём пишет. На третьей странице я поймал себя на том, что задержал дыхание.

Боль там была настоящая. Но я читал дальше и видел, что она с ней сделала.

Она её не выплеснула. Она её выстроила. Каждая фраза стояла на своём месте, каждая рана была вскрыта ровно настолько, насколько требовал эффект, ни капли лишнего, ни одного срыва в настоящий, неконтролируемый крик. Любитель написал бы это грязнее и честнее. Она написала чище, потому что держала перо так же, как держала лицо вчера в зале.

Люди, которые настолько контролируют текст, не теряют контроль в жизни. Она не жертва своей боли. Она монетизировала её. Превратила раны в товар и выставила на витрину. Смотреть можно. Трогать нельзя.

Я закрыл книгу. Теперь я понимал, зачем она выстроила вокруг себя эту защиту. Оставалось выяснить, от какой угрозы она продолжала прятаться.

Вечером в ресторане было шумно. Колден Боуман, мой старый друг и, пожалуй, единственный, кто знал меня до доктора Армора, уже сидел за столиком, лениво помешивая лёд в стакане с бурбоном. Мне не нужно было, чтобы он пробивал её по базам. Мне нужен был другой слой информации — который живёт в светских разговорах и не оседает ни в одной статье.

— Ты выглядишь так, словно кого-то мысленно препарируешь, — бросил он вместо приветствия. — Выкладывай.

— Джонквил Джонс. — Я заказал виски. — Что о ней говорят в твоих кругах?

Колден приподнял бровь, но расспрашивать не стал. Он слишком любил сам процесс рассказа.

— Ледяная королева. Безупречные манеры, все её обожают, но никто её не знает. — Он отпил бурбон. — А что именно тебе нужно?

— Как можно больше информации. — Я повернул стакан на салфетке. — С кем она общается? Как ведёт себя, когда ей скучно? Кто из её мужчин не смирился с тем, что всё кончено?

Тот, в дальнем углу, снимал не для себя. Значит, за ним кто-то стоит. Чаще всего это бывшие.

Он усмехнулся, оценив точность вопросов, и откинулся на спинку стула.

— Когда ей скучно, она становится ещё вежливее. Это, кстати, страшнее всего — по ней невозможно понять, презирает она тебя или нет. Не общается почти ни с кем близко, кроме одной подруги, кураторши из галереи современного искусства. А мужчины… — Он задумался, выуживая из памяти нужное имя. — Был один. Ной, кажется. Голдберг. Встречались прилично долго. Разошлись примерно год назад, и, говорят, разрыв он пережил плохо. Я его видел пару раз после: вежливый, улыбчивый, а говорит о ней так, словно она в отпуске, а не ушла навсегда. Из тех, кто искренне не верит, что его бросили.

Он сказал это легко, между глотками, как очередную сплетню. Для меня эти слова легли рядом с тем, что я видел вчера, и картинка начала складываться. Не до конца. Белых пятен ещё много.

Ной Голдберг.

Я снова вспомнил мужчину в углу зала — телефон на уровне груди, лицо почти скрыто за каталогом, взгляд всё время на ней. Тогда я решил, что он работает на какую-нибудь жёлтую газету. Теперь версия изменилась.

Возможно, совпадение. Возможно, нет. Но бывший, который не принял разрыв, и неизвестный, который тайком фотографирует её спустя год после расставания, — слишком удобная пара случайностей, чтобы я мог её игнорировать.

Если тот фотограф действительно работал на Ноя, это многое объясняло. Если нет — я просто ошибся с первой версией. Проверю.

Я сложил вместе три вещи. Ледяное спокойствие Джо вчера, когда я навис над ней вплотную. Слова Колдена. И того, кто снимал её тайком.

Она не замерла от моего напора. Не испугалась, не растерялась, не поплыла. Она стояла неподвижно. За несколько секунд поняла, что происходит, и решила, как этим воспользоваться: я сам, по собственной воле, встал между ней и объективом, а мои габариты закрывали её лучше любой охраны. Но стоило мне это сделать — и она мгновенно сообразила, как обратить ситуацию в свою пользу. Не отступила, не свернула разговор, а удержала меня рядом как раз столько, сколько ей было нужно, позволяя мне думать, что инициатива остаётся за мной.

Я пришёл сам. Она лишь поймала момент и использовала его — холодно, точно, мгновенно. Любого другого на моём месте это бы задело. Я сидел, глядя в стакан, и мне стало жарко. Не от виски. И точно не от обиды. Она не только прочитала меня за десять секунд. Она тут же нашла мне применение, не потратив ни одного лишнего движения. И это возбуждало сильнее, чем любое прямое приглашение, какое я получал за последние годы.

— Джей. — Колден прищурился. — У тебя сейчас такое лицо, будто ты задумал что-то, за что я потом буду оправдываться перед общими знакомыми.

— Спасибо за вино, Колден.

— Я пил бурбон.

— Тем более.

Домой я вернулся за полночь. Свет не включал. Сел в кресло у окна, положил её книгу на колено и в который раз прокрутил в голове весь расклад.

У неё может быть тот, кто за ней охотится. Ной Голдберг. Пока только имя. Но имя у меня уже было. Слишком много совпадений, чтобы отмахнуться от этой версии, но этого недостаточно, чтобы назвать её фактом.

И есть я — единственный в том зале, кроме неё самой, кто заметил этого ублюдка, снимавшего её.

Вот что не отпускало меня сильнее всего. Не её холод, не её острый язык, не то, как ловко она удержала меня рядом, пока я закрывал ей сектор обзора. А то, что она стояла там, зная об охоте, и не дрогнула ни единой мышцей. Одна против того, кто снимал её телефоном, против своего прошлого, против целого зала, где её все обожали, и никто не знал. Держала лицо так, точно под ним ничего нет.

Но я читал её книгу. Я знал, что под ним есть, и знал, чего ей стоит это прятать.

Женщины, которые строят крепость без единой щели, делают это не от силы. Так защищаются те, кому однажды некому было довериться. Она привыкла, что рядом нет никого, кто встал бы между ней и угрозой, — поэтому справляется в одиночку, и поэтому не ждёт помощи даже тогда, когда помощь сама подходит к ней вплотную.

Я подошёл к ней вчера из любопытства, которое бывает только к равным. Мне хотелось понять, откуда в ней этот лёд. Что заставило умную, живую женщину запаять себя в доспех и носить его, не снимая. Хотелось увидеть, что останется от неё, когда он наконец даст трещину, — и оказаться достаточно близко, чтобы поймать её в этот момент.

И ещё — разобраться с тем, кто снимал её из угла. Тихо. Раньше, чем она решит разобраться сама.