Покоряя Джонквил

Я сжала бёдра и выдохнула сквозь зубы.

Моя собственная ладонь лежала на животе. Я поймала себя на том, что она уже скользит ниже, под кромку белья, — и остановилась. Убрала руку. Не потому, что стыдно. Потому что это значило бы признать, что он добрался до меня, даже не прикоснувшись.

Прошло четыре дня. Четыре дня полной тишины. Я сказала себе, что мне всё равно, и почти поверила — ровно до того момента, пока не поймала себя на том, что прислушиваюсь к шагам на лестнице и оглядываю каждое кафе, куда захожу. Ищу знакомые плечи в толпе.

Это бесило. Не он сам — то, что я засекала паузы.

Номера моего у него, похоже, не было, но я не сомневалась ни секунды: такой, как он, достал бы его за один звонок, если бы захотел. Значит, не захотел. Нашёл меня там, куда без рекомендации не пускают, произнёс несколько фраз, которые я до сих пор слышала, а потом развернулся и ушёл.

Я знала этот приём. Всю жизнь играла в эту игру, только с другой стороны доски. Молчание — тоже ход, самый дешёвый и самый эффективный способ заставить другого сделать первый шаг. Я использовала его на мужчинах десятки раз. И вот теперь кто-то спокойно применял его ко мне, и я, вместо того чтобы выбросить это из головы, считала дни.

Хуже всего было то, что я не могла назвать это нечестным. Он не давил. Не писал, не появлялся под окнами, не отправлял цветов. Он сделал то, чего я требовала от всех: оставил мне выбор. И оказалось, что выбор, предоставленный без давления, пугает сильнее любой осады. Осаду можно отбить. А тут нечего отбивать. Есть только дверь и вопрос, хочешь ли ты в неё войти.

Я перевернулась на бок, чувствуя злость на собственное ноющее тело. Обычно я контролировала дистанцию. Люди тянулись ко мне сами — за одобрением, за вниманием, за порцией моей мнимой эмпатии. Я считывала их желания за секунды и решала, насколько близко позволю подойти. Всегда я.

Джейден не просил разрешения приблизиться. Но и не взял того, что я ему не дала. Он подошёл достаточно близко, чтобы я почувствовала его вес, и остановился. И именно это остановившееся в полушаге присутствие не давало мне спать.

Телефон на тумбочке вспыхнул в половине второго.

Ной: Ты не ответила на моё сообщение. Это на тебя не похоже, Джо. Я понимаю, много работы. Утром в 8 буду в кафе на углу у твоего дома. Выйди на десять минут. Я подожду.

Через несколько секунд пришло второе.

Ной: И ещё. У тебя до сих пор горит свет. Надеюсь, дело не во мне.

Я посмотрела на ночник у кровати. Он горел. Я не гасила его пятую ночь подряд — с того дня, как вернулась из читального зала.

Я не выключила его. Не встала, не подошла к окну. Если Ной стоял внизу, он увидел бы, как дрогнула штора, и это стало бы ответом. А отвечать я не собиралась.

Первое его сообщение я так и не открыла. Адрес он знал давно, с того месяца, когда я переехала сюда и решила, что начинаю с чистого листа. Новым было другое. Он снова смотрел.

Двое мужчин за одну неделю дали мне понять, что знают, где меня искать. Один нашёл и ушёл. Другой стоял под моими окнами, пока я не спала.

От второго у меня холодели пальцы. От первого теплело совсем в другом месте.

До утра я так и не уснула. В половине шестого написала Никки два слова.

Ты спишь?

Никки: Теперь нет. Где?

Круглосуточная закусочная на Второй авеню пахла жжёным кофе и беконом. Кроме меня в зале был только таксист у стойки, сонно ковырявший яичницу.

Никки влетела в половине седьмого — в пуховике поверх спортивного костюма, без капли косметики, со следом подушки на щеке. Упала на диванчик напротив и уставилась на меня.

— Ты написала мне первой, — объявила она. — В пять тридцать утра. Ты никогда не пишешь первой. Кто умер?

— Никто.

— Тогда кто родился?

Я обхватила ладонями кружку с кофе, который не собиралась пить.

— Он нашёл меня в клубе.

Никки моргнула. Секунду её мозг догонял тело, ещё не проснувшееся до конца. Потом глаза у неё округлились.

— Кто «он»? О. Он. С презентации. Тот, у которого всё под контролем.

— Да.

— В твоём клубе? Куда без рекомендации не пускают даже мэра?

— Да.

— Сам? Без твоего номера, без общих знакомых?

— Насколько я понимаю.

Официантка поставила перед Никки тарелку с блинчиками, которые та, оказывается, успела заказать по дороге. Никки отрезала кусок, не сводя с меня глаз.

— И что он сделал?

Я рассказала. Коротко, факт за фактом, тем тоном, каким диктуют показания. Как он сел напротив, не спрашивая разрешения. Что сказал. Как ушёл первым. О фотографе я снова умолчала.

Никки жевала медленно, переваривая не столько блинчик, сколько услышанное.

— Подожди, — сказала она. — Это когда было?

— Во вторник.

— Сегодня воскресенье. — Она отложила вилку. — Пять дней. И он больше не появлялся?

— Нет.

— И номер твой не пробил?

— Похоже, нет.

— И ты считаешь дни.

— Я не считаю дни.

— Кви. Ты только что сказала «во вторник», не задумавшись ни на секунду. Ты считаешь дни. — Никки откинулась на спинку диванчика с выражением радостного ужаса. — Господи. Он оставил решение тебе. Это самое изощрённое, что я слышала за год. Всё. Ты пропала.

Я промолчала. Таксист у стойки расплатился и вышел, звякнув колокольчиком над дверью.

— Ты из-за него не спала? — спросила Никки уже тише.

— Не только.

— А из-за чего ещё?

Я посмотрела в окно. Утренняя улица была серой и пустой, мусоровоз полз вдоль тротуара.

Одна фраза. «Ной стоял ночью под моими окнами». Никки отложила бы вилку и перестала шутить. Задала бы вопросы, на которые у меня не было ответов, — или были, но я не умела произносить их вслух. Никки знала скучного Ноя. Того, которого я сама когда-то для неё нарисовала.

— Книга не идёт, — сказала я.

Никки посмотрела на меня долго и внимательно.

— Врёшь, — сказала она наконец. — Но ладно. Сегодня я великодушна, у меня блинчики. — Она снова взялась за вилку. — Только ответь на один вопрос. Тебя не пугает, что этот твой мрачный красавец вычисляет, где ты бываешь? Чисто технически это крипово. Мужчина, которого ты видела дважды, находит тебя в закрытом клубе.

Я проверила это чувство честно, как проверяют больной зуб. Страх? Тревога? Желание сменить замки?

— Нет, — ответила я. — Не пугает.

— Почему?

— Потому что он нашёл меня один раз и ушёл. А мог бы стоять под окнами каждую ночь.

Сказала — и сама услышала, как это прозвучало. Никки, к счастью, не услышала.

— А что тебе в нём нравится, Кви? — спросила она, и шутки в голосе не осталось.

Я опустила взгляд на кружку и медленно провела пальцем по её краю.

— Что он умеет остановиться.

Я сказала это вслух и поняла, что это правда. Он не пытался заслужить моё внимание и не требовал его. Пришёл, показал, что видит меня насквозь, и отступил, оставив решать мне.

— Так чего ты хочешь? — спросила Никки.

Ответ оказался неприятно ясным. Не привязанность и не внезапная любовь. Азарт. И желание узнать, что будет дальше.

— Хочу увидеть его снова.

— Он ведь ждёт, что ты его найдёшь.

— Знаю.

— И?

— И я ещё не решила, хочу ли доставить ему это удовольствие.

Никки склонила голову набок.

— Врёшь. Второй раз за утро, я записываю. Ты уже решила. У тебя лицо женщины, которая впервые в жизни обнаружила, что ей нравится, когда мужчина проявляет инициативу, а потом нарочно перестаёт её проявлять.

— Это не преступление.

— Нет. Но в твоём случае это историческое событие. Я должна позвонить в газету.

— Очень смешно.

— Я серьёзно. Ты всегда сама выбираешь, кто к тебе подходит, когда и зачем. А этот взял и сделал так, что теперь подходить придётся тебе. — Никки довольно ухмыльнулась. — И тебя это заводит. Дико заводит.

— Ты можешь хоть одно утро не формулировать всё настолько грубо?

— Могу. Но зачем?

Я рассмеялась против воли — впервые за ночь, которая наконец закончилась.

Никки удовлетворённо кивнула и подвинула ко мне свою тарелку.

— Ешь. И последний вопрос. Когда ты его найдёшь — а ты найдёшь, я тебя знаю, — ты его поцелуешь?

Я замерла с вилкой у губ.

Никки расплылась в улыбке.

— Ага. Вот теперь я попала.

Я посмотрела на часы над стойкой. Без пяти восемь.

Где-то в двадцати кварталах отсюда, в кафе на углу моего дома, Ной садился за столик у окна и заказывал кофе. И ждал женщину, которая в это время ела чужие блинчики и смеялась.

Впервые за эту неделю мне стало почти легко.

7. Джейден.

О вечере в библиотеке я узнал случайно — вернее, позволил себе узнать.

Один из старых знакомых, чьё имя украшает едва ли не каждую доску меценатов в городе, обронил за ужином, что в пятницу открывают новое крыло городской библиотеки. Закрытый благотворительный приём, меценаты, издатели, несколько приглашённых авторов. Среди них Джонквил Джонс.

Я не стал расспрашивать. Не стал изображать вежливый интерес. Запомнил дату и перевёл разговор на другое.

Прошла неделя с того дня, как я сел напротив неё в читальном зале и пообещал, что не уйду. Неделя, за которую она не сделала ни шага. Не узнала, где меня искать, хотя имя у неё было. Не появилась ни в одном месте, где могла бы «случайно» оказаться рядом. Я ждал семь дней и начинал понимать, что, возможно, она не придёт никогда — не потому, что не хочет, а потому, что не умеет. Та, кто всю жизнь сама решает, кого впустить и когда выставить, не знает, что делать с приглашением, у которого нет условий.

Я по-прежнему не собирался на неё давить. Писать, искать номер, ловить у подъезда — всё это было бы тем, от чего она защищается. Но и сидеть дальше, разглядывая погасший экран, я тоже не мог.

Решение оказалось простым по форме и сложным по сути. Я приду туда, где будет она. Не подойду. Не заговорю первым. Встану так, чтобы она меня увидела, и оставлю ей вторую возможность сделать шаг. На этот раз — в десяти метрах, а не в другом конце города.

Приглашения у меня не было, но это решалось одним звонком. Дэйв Уоллес, мой давний клиент, спонсировал фонд библиотеки и держал за ужином собственный стол.

— Мне нужно место рядом с вами в пятницу, — сказал я, когда он снял трубку.

— Без проблем, док. Внести вас как моего гостя?

— Как финансового консультанта. Вашим партнёрам незачем знать, что у вас есть психотерапевт.

Он засмеялся с облегчением — я оказал ему услугу, о которой он не просил. Я знал, что переступаю черту, которую сам рисовал для себя годами. Пациент не должен оказывать мне услуг. Я позвонил всё равно.

Колден сказал бы, что я начинаю метить территорию. Я не согласился бы с ним из принципа. И соврал бы.

В пятницу вечером, застёгивая перед зеркалом рубашку, я поймал себя на мысли, которую неделю отгонял с привычной дисциплиной. Я хотел её. Не абстрактно и не как задачу, которую интересно решить. Конкретно и физически, так, как не хотел ни одну женщину уже очень давно.

Тело помнило её лучше, чем мне хотелось бы. Прохладу пальцев в моей ладони на презентации — короткое рукопожатие, которое я до сих пор чувствовал кожей. Тонкую линию шеи, место под ухом, где у неё бился пульс. Губы, которые она сжимала, когда собиралась сказать что-то колкое. По ночам я ловил себя на том, что представляю, какая у неё кожа там, где её никто не видит: на внутренней стороне бедра, на пояснице, у самого края белья. Тёплая ли она под этим холодом. Как она дышит, когда перестаёт держать лицо. Какой звук издаст, если медленно провести губами вдоль её позвоночника, сверху вниз, не торопясь, — и почувствовать, как она выгибается навстречу, не успев себя остановить.

Раньше желание было для меня функцией интереса. Я хотел людей до тех пор, пока они оставались загадкой, а когда разгадывал — желание гасло вместе с любопытством, аккуратно и предсказуемо, как лампочка от щелчка выключателя. С Джо эта формула ломалась. Чем больше я понимал её, тем сильнее тянуло. Тянуло телесно, низко, почти неприлично по силе, тяжёлым жаром, который скапливался внизу живота каждый раз, когда я вспоминал её голос. И ни к какому интеллектуальному азарту это отношения не имело.

Мне хотелось увидеть, как этот её безупречный контроль ломается. Не от страха — от меня. Хотелось держать её запястья и смотреть, как её зрачки расширяются от возбуждения, превращая её ледяные глаза в тёмные. Хотелось, чтобы она сама потянулась ко мне, сама расстегнула мою рубашку, сама попросила — и чтобы я мог заставить её подождать.

И тянуло не на один вечер.

Вот что пугало меня по-настоящему. Мне мало было её получить. Мне хотелось, чтобы она стала моей так, как ничто и никто не был моим раньше. Чтобы её холод таял только при мне. Чтобы этот выверенный голос срывался только на моём имени. Чтобы в любой комнате, где бы она ни стояла, её взгляд первым делом искал меня, а не выход. Хотелось знать, как она выглядит, когда просыпается, что она говорит, когда злится по-настоящему, где у неё шрам, о котором она никому не рассказывает. Хотелось занять в её жизни столько места, чтобы ни одна её мысль больше не обходилась без меня.

Я знал, как называется такое желание. Я видел его в чужих историях и знал, чем оно обычно кончается, если ему поддаться: клеткой, на двери которой написано «любовь».

Поэтому я держал его на коротком поводке. Женщину вроде Джо нельзя взять. Её можно только дождаться. Всё, что я заберу силой, она у меня отнимет обратно, а всё, что она отдаст сама, станет моим навсегда. Мне нужно было второе. И ради этого я готов был стоять у колонны столько вечеров, сколько понадобится, глядя на неё и не двигаясь с места.

Меня это злило. Голодом легко управлять, пока делаешь вид, что его нет. Я перестал делать вид.

Я надел костюм, который приберегал для встреч, где нужно производить впечатление, и приехал на пятнадцать минут позже начала. Ровно настолько, чтобы войти не в толпе, а когда зал уже заполнен.

Я нашёл её взглядом раньше, чем она меня. Она стояла в центре группы издателей и разговаривала с седым попечителем фонда. Тёмно-изумрудное платье, шёлк, который ложился на неё так, что половина зала забывала, о чём говорит. Прямая спина, улыбка той ширины, какую требовал момент, — та версия Джо, которую видел весь остальной зал.

При виде неё внутри всё подобралось, как перед прыжком. Пульс сбился, и для того, кто годами учил себя не выдавать реакций, это было почти унизительно.

Я занял место у стола Уоллеса, повернулся к нему и завёл разговор о налогах. Взял бокал с подноса и сжал ножку так, что Дэйв покосился на мою руку.

Пусть видит меня. Пусть видит, что я здесь и не иду к ней.

Я не смотрел на неё и всё равно уловил момент, когда она меня заметила. На мгновенье её взгляд замер. Я чуть повернул голову, только чтобы наши глаза встретились, коротко кивнул, как кивают дальнему знакомому, и вернулся к собеседнику.

Дверь была открыта второй раз. Ближе, чем в прошлый.

Я слушал Дэйва, не слыша ни слова, и думал о том, что больше всего на свете хочу пересечь этот зал, взять её за руку и увести отсюда так, чтобы никто не посмел спросить куда. И что именно поэтому я буду стоять здесь и ждать, пока она подойдёт сама.

Потому что мне нужна была не одна ночь с ней. Мне нужна была она вся.

8. Джонквил.

Днём раньше я ещё не знала, что увижу его в библиотеке. Четверг начался с того, что Никки позвонила в дверь в восемь утра и не убрала палец с кнопки, пока я не открыла. Она была в состоянии, близком к ядерному взрыву.

На этот раз ей было плевать на меня, на мою книгу и на мою личную жизнь. Она бросила сумку на пол, рухнула на диван и издала звук, похожий на стон умирающего кита.

— Они потеряли инсталляцию, Кви, — простонала она, закрывая лицо руками. — Транспортная компания умудрилась потерять трёхметровую инсталляцию из стекла и металла за два дня до открытия выставки! Мой босс меня убьёт. А потом воскресит и уволит.

Я поставила перед ней чашку крепкого ромашкового чая. Никки работала куратором в одной из самых престижных галерей города, и её жизнь состояла из капризных художников, сорванных дедлайнов и истерик спонсоров. В отличие от меня, каждую из этих драм она проживала на полной громкости.

— Трёхметровую инсталляцию не теряют, Никки, — сказала я, садясь напротив. — Это не ключи от машины. Проверь накладные на таможне. Скорее всего, контейнер задержали из-за маркировки.

Следующие сорок минут я слушала, как она ругает логистику, современное искусство и капитализм в целом. Кивала, вставляла реплики там, где нужно, и понемногу сбивала градус паники. Когда чай был выпит, а план спасения выставки набросан на салфетке, Никки откинулась на подушки и посмотрела на меня уже осмысленным взглядом.

— Ладно. С моим увольнением разобрались. Что у тебя с твоим маньяком из закрытого клуба?

— Джейденом, — поправила я. — Ничего. Неделя прошла. Я его не видела и не слышала.

Никки торжествующе фыркнула, мгновенно переключаясь в режим эксперта по отношениям.

— Я всю неделю об этом думала, — заявила она. — И знаешь что? Это классика. Дешёвый пикаперский трюк, Кви.

Я приподняла бровь.

— Я серьёзно! — Никки замахала руками. — Он сделал эффектный ход, появился, напугал тебя своей проницательностью, заставил о себе думать — и ушёл в тень. Это пауза, чтобы ты начала сомневаться. Чтобы сидела и думала: а достаточно ли я ему понравилась? Мой тебе совет: если объявится — игнорируй. Заморозь. Покажи, что тебе плевать.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри растёт странное, тихое одиночество.

Я любила Никки. Но сейчас отчётливо видела, какая пропасть лежит между тем, как мыслит она, и как мыслю я. Она видела в этом игру, где мужчина затихает, чтобы женщина занервничала. А Джейден не затихал. Он ждал. Он сел напротив меня в читальном зале, сказал, что не уйдёт, и оставил мне ход. Не использовал ни одного рычага, хотя прекрасно видел, где они у меня расположены. Ни звонка, ни сообщения, ни случайной встречи.

Неделю я ждала, что он сломается первым. Он не ломался. И я начинала понимать, что не сломается.

— Спасибо за совет, Ник, — мягко сказала я, не собираясь её переубеждать. — Я учту.

Она удовлетворённо кивнула, уверенная, что спасла меня от токсичных отношений, и потянулась за телефоном, но на полпути остановилась.

— Кстати. Ты завтра идёшь на открытие нового крыла библиотеки?

— Я в списке приглашённых авторов.

— Тогда надень изумрудное. То, шёлковое. В нём ты выглядишь так, что меценаты забывают, сколько у них денег.

— Я не собиралась никого впечатлять.

— Конечно, — Никки улыбнулась. — Надень изумрудное.

Она ушла выяснять отношения с таможней, и квартира погрузилась в тишину.

Телефон на столе коротко вздрогнул. Я перевернула его, ожидая очередного аварийного сообщения от Никки, и увидела одну строчку.

Ной: Я ждал. Каждое утро. До десяти.

Ни упрёка, ни вопроса. Два слова, после которых у меня пересохло во рту. Я не ответила на его приглашение в кафе и не пришла. Он сидел там два часа у окна, из которого видно мой подъезд, и хотел, чтобы я об этом знала. Я удалила сообщение, не открывая чат, и положила телефон экраном вниз.

А потом, сама того не ожидая, снова взяла его в руки.

Я могла найти Джейдена Армора за несколько минут. Имя у меня было, а людей я искать умела. Неделю я запрещала себе это делать, потому что это означало бы сделать шаг первой. Сейчас, после двух слов от Ноя, мне вдруг остро захотелось знать всё, что можно было узнать, о мужчине, который умеет остановиться. Не для того, чтобы найти в нём угрозу. Для того, чтобы понять, почему сообщения одного мужчины я удаляю не открывая, а мысль о другом не даёт мне уснуть пятую ночь. Я набрала его имя.

Результаты оказались скучными и предсказуемыми. Сайт частной клиники на Пятой авеню: строгий шрифт, ни одной фотографии интерьера. Пара строчек в справочнике психотерапевтов. Лицензия продлена в прошлом месяце. Упоминание в медицинском журнале пятилетней давности. Короткое интервью для издания его университета, которое он явно давал нехотя — отвечал односложно, обходил личные вопросы и лишь однажды, говоря о выборе профессии, обронил, что его всегда интересовало не то, что люди говорят, а то, что они упорно не произносят.

Я перечитала эту фразу три раза.

Потом заметила другое. Диплом он получил в тридцать один. Лицензия через два года. Докторская степень — шесть лет назад, по вечерам, параллельно с практикой. Клинику открыл через три года после этого. А до диплома — ничего. Ни школьных фотографий, ни соцсетей юности, ни случайного упоминания в местной газете. Цифровой след начинался резко, с середины жизни, и уходил назад в пустоту, как дорога, обрезанная по линейке.

Так не выглядит тот, у кого нет прошлого. Так выглядит человек, прошлое которого кто-то тщательно убрал.

Я вспомнила его стойку на презентации, вес на обеих ногах, взгляд, который первым делом ложился на чужие руки. Догадка, которую я сделала в первый вечер, перестала быть догадкой. Это должно было меня насторожить. Вместо этого внизу живота медленно разлилось тепло.

Вечером я достала из шкафа изумрудное платье.

Я не собиралась его надевать. Просто хотела посмотреть. Шёлк скользнул по коже прохладно и тяжело, лёг на бёдра, открыл ключицы. Я стояла перед зеркалом и, к собственному раздражению, думала не о меценатах.

Я думала о том, как он смотрел на меня в читальном зале. О его руках на столе — тяжёлых, спокойных руках, которые явно умели больше, чем держать ручку.

Я представила эти руки на изумрудном шёлке. На своей талии. На застёжке за спиной.

Отражение в зеркале смотрело на меня с лёгким румянцем, которого я за собой не помнила уже много лет.

Я стянула платье и бросила его на кресло, злясь на себя. Неделю он не делал ни шага, а я стою в спальне и представляю, как он снимает с меня шёлк. Абсурд.

Но теперь я знала, где он работает. Знала, во сколько обычно открывается его клиника. Знала, что его прошлое обрывается на тридцать первом году.

Если он не придёт ко мне сам, я приду к нему.

Платье осталось лежать на кресле до утра.

9. Джейден.

Я продолжал слушать Дэйва, не слыша ни слова, когда воздух за спиной неуловимо изменился.

Сначала я почувствовал её запах — лёгкий, цветочный, тубероза с горьковатой нотой цветка апельсина, которую не спутаешь ни с чем в этом зале. Потом услышал шелест шёлка. Она не кружила по залу в поисках повода случайно столкнуться. Раздвинула толпу ровным шагом — так идут, когда заранее знают, куда, и остановилась у нашей группы.

— Дэйв Уоллес. — Голос прозвучал мягко и уверенно.

Дэйв тут же оживился, шагнул ей навстречу.

— Джо! Рад вас видеть. Позвольте представить. Джейден Армор, мой финансовый консультант.

Она перевела взгляд на меня. Вблизи изумрудный шёлк оказался почти чёрным в складках и вспыхивал зеленью там, где ложился свет. Открытые ключицы, тонкая цепочка на шее, ни одного украшения больше. Я заставил себя смотреть ей в глаза и почти справился.

На её губах мелькнула едва заметная улыбка.

— Финансовый консультант?

Ни удивления, ни недоверия. Только весёлое, острое любопытство. Она протянула руку, и я взял её. Прохладные пальцы легли в мою ладонь и задержались там дольше, чем требовали приличия.

— А мне почему-то казалось, что вы работаете психотерапевтом, Джейден.

Я не сдержал улыбки.

— У меня много интересов.

— Конечно. — Она даже не моргнула. — Частная клиника на Пятой авеню. Лицензия продлена в прошлом месяце. Вы не очень хорошо прячетесь.

— А я и не прятался.

— Какая жалость. Я надеялась на что-нибудь сложнее.

Её пальцы всё ещё лежали в моей руке. Большой палец почти лениво прошёлся по внутренней стороне моего запястья, там, где бился пульс. Одно движение. Она знала, что делает. Она хотела почувствовать, как быстро у меня бьётся сердце, и почувствовала.

Неделю я держал дверь открытой — и она вошла сама. Не случайно столкнулась, не позволила себя найти. И теперь стояла передо мной спокойная, явно довольная собой, и вела большим пальцем по моему запястью, будто проверяла, не ошиблась ли в расчётах.

Дэйв подхватил с подноса два бокала — мне шампанское, ей воду, не спрашивая, — пробормотал что-то про старых друзей и тактично исчез.

Я наклонился ближе. Достаточно, чтобы она почувствовала тепло моего дыхания у виска.

— Вы проверяли меня?

— Конечно.

— И что нашли?

— Пока ничего особенно интересного.

Я усмехнулся.

— Лгунья.

— Почему?

— Потому что вы всё ещё стоите здесь. И всё ещё держите меня за руку.

Она не улыбнулась, но руку она не убрала.

— Может быть, мне нравится ваша клиника.