Полная версия
Ты только вернись
Когда все становится сложно! Слишком сложно!
"Все слишком сложно, Ника… Ты же понимаешь, я не на все могу повлиять" – звучит в голове все тот же голос.
И я уже почти прибежала. Почти скрылась в сестринской. Почти вырвала себе три минуты, чтобы выдохнуть из груди весь воздух до конца и не дышать.
Три секунды.
Пять.
Пятьдесят.
Сколько получится.
Чтобы в ушах зазвенело.
Чтобы не слышать.
Не помнить.
Не думать.
Вот дверь.
Вот ручка.
Вот спасение.
Я шагаю.
И вдруг за спиной:
— Белова!
Голос совсем другой.
Не бархатный.
Не нагловатый.
Резкий.
Сильный.
Властный.
Уверенный, что имеет право на все!
– Белова! – рявкает тот самый Тарханов, – Зайдите ко мне в кабинет.
.
Глава 6
Адам
Катастрофа с косичками.
Ничего другого в моей голове для этой девицы не находится.
Резкая.
Дерзкая.
Звонкая до зубной боли.
И, главное, нравится тут всем.
Вот что особенно бесит.
Старшая моя смотрит так, будто Белова у нас не волонтер, а гуманитарная помощь в человеческом обличье. Бойцы балагурят, улыбаются, глаз с нее не сводят.
Ишь ты.
Нравится.
Всем нравится.
Кроме меня, разумеется.
Я при виде ее просто физически чувствую, как кровь вскипает.
От возмущения, конечно.
Исключительно от него.
Потому что не место ей тут.
Не место.
Слишком тонкая.
Слишком звонкая.
Слишком живая для коридоров, где люди иногда учатся заново не только ходить, но и хотеть проснуться утром.
Пусть идет туда, где эта ее звонкость нужна.
В детский сад.
В школу.
В нормальную жизнь, где максимум трагедии — разбитая коленка и двойка по математике.
А не сюда.
Не ко мне.
— Белова! — бросаю я уже в кабинете и сажусь за стол.
Халат я успел накинуть.
И ботинки на белые кроссовки поменять.
Чистые.
Почти стерильные.
Можете записать в журнал победы санитарного режима.
Откидываюсь в кресле и демонстративно вытягиваю ноги.
Пусть любуется.
— Что вы делаете в моем отделении? — спрашиваю чуть высокомерно.
А она молчит.
Взглядом к моим кроссовкам приклеилась, как я и рассчитывал, губы в ниточку сжала, сопит, словно стометровку пробежала, и молчит.
Хорошо.
Значит, заметила.
Значит, поняла.
Значит, не только я очень долго буду помнить про бахилы.
— Вероника, — снова окликаю ее.
И тут сам себе едва не прикусываю язык.
Имя-то какое.
Красивое.
Ненужное совершенно в моем кабинете.
По языку перекатывается, как прохладная вода в жаркий день.
И, что особенно раздражает, идет ей безумно.
И короткое, и полное.
Ника.
Вероника.
Вера и победа.
И все это — в одной тонкой девчонке с мокрыми ресницами и упрямым подбородком.
Она вздрагивает.
Не ожидала, что я имя ее знаю?
Глупая.
Я в своем отделении все знаю.
Особенно то, что не должен был бы замечать.
— Вы же видели, — она разводит руками, в одной из которых до сих пор зажата машинка для стрижки. — Я волонтер.
— Видел, — кривлюсь недовольно. — Вопрос был другой.
— Какой?
— Что вы делаете в моем отделении?
— Ну как… — она фыркает и пытается состроить недоуменный взгляд.
Пытается.
Плохо пытается.
Я шестым чувством чувствую: понимает, о чем я.
Все понимает.
Просто тянет время, чтобы снова собраться в свою дерзкую, громкую, неудобную оболочку.
— Я перестилаю постели, мою бойцов, стригу, переодеваю… Иногда приношу вкусняшки, — пожимает плечами. — Вы хотите полный отчет? Я могу в табличке. С графиками. Очень наглядно получится.
— Вероника, — я чуть склоняю голову и едва заметно улыбаюсь. — Вы дурака-то из меня не делайте.
Произношу тихо.
Почти ласково.
И именно поэтому она наконец перестает играть.
— Что вы делаете в моем отделении?
Вот теперь понимает.
По-настоящему.
Понимает, что я все вижу и отпираться бесполезно.
Она резко вскидывает лицо к потолку.
Бьюсь об заклад, там в глазах слезы.
И меня всего разрывает изнутри.
Идиотская реакция.
Хочу встать.
Хочу подойти.
Хочу поймать это личико в ладони и заставить посмотреть на меня, а не в потолок.
Не могу.
Терпеть женские слезы не могу.
Мужские — сколько угодно.
А женские…
Женские будто сразу под кожу.
— Вероника, — подталкиваю ее к ответу медленно, но верно.
— Да что вы заладили: Вероника, Вероника! — вдруг взрывается она. — Что? Что вам не так? Что я нарушила?
— Откуда я знаю, что вы нарушили, — вскакиваю, перенимая ее же тон. — Может, уже парочку законов о государственной тайне? Что вы тут вынюхиваете? О чем бойцов допрашиваете?
Она будто получает пощечину.
Отшатывается на полшага.
— Да жениха я ищу! — почти стонет она. — Жениха! Слышите?
Слышу.
Еще как слышу.
И почему-то от этого слова внутри неприятно дергает.
Жениха.
Конечно.
Ну кто бы сомневался.
— Женихов не так ищут! — рявкаю я уже стоя.
Не выдерживаю.
Выхожу из-за стола.
— С женихом обычно переписываются, когда есть связь, — продолжаю жестко. — О нем знают часть, звание, направление, фамилии друзей, хоть что-то. А не ходят по палатам и не опрашивают других мужиков.
— Вы… — она не выдерживает.
Слезы брызжут из глаз.
Мгновенно.
Горячо.
Без всякой красивой киношности.
Просто девчонка ломается там, где минуту назад еще держалась на злости.
— Вы ничего не понимаете! Мы…
Плечи вздрагивают.
Она всхлипывает.
И я уже ненавижу себя.
Не сильно.
Но достаточно, чтобы понять: тон я выбрал отвратительный.
— Мы поругались, — шепчет она сдавленно.
— Отлично, — улыбаюсь криво, потому что остановиться, конечно, надо было секунд десять назад. — Значит, не то чтобы и жених.
— Нет! — почти выкрикивает она. — Он там из-за меня! Из-за меня!
О.
Красота-то какая.
Сколько их таких там, за ленточкой.
Которые пошли “доказывать”.
И когда об этом вдруг узнаешь ты,
Тогда поймешь, кого ты потеряла.
Мужская дурь — отдельный вид оружия массового поражения.
— Довела мужика, — фыркаю я.
И сам слышу, как мерзко это звучит.
Белова замирает.
Все.
Попал.
Не в цель даже.
В живое.
— Да нет же, — шепчет она. — Все не так.
Ей больно.
Физически больно.
Это видно по лицу, по тому, как она держит плечи, как пальцы впились в пластиковый корпус машинки.
И я уже почти жалею, что начал.
Нет.
Не почти.
Жалею.
О выбранном тоне — точно.
— Тогда как? — спрашиваю тише.
Она не сразу отвечает.
Смотрит куда-то мимо меня.
Не на стол.
Не на дверь.
В себя.
В то место, куда я, видимо, уже влез потоптаться своими чистыми стерильными кроссовками.
— Просто… — губы у нее дрожат. — Я не нравилась его семье.
И кабинет исчезает.
Сразу.
Без перехода.
Без предупреждения.
Будто кто-то выключил свет.
И у меня на запястьях тонкие холодные пальцы, а в ушах этот голос…
"И зачем ты мне нужен без денег Тархановых?"
.
Глава 7
Ника
Презрительно искривленные губы.
Мечущий молнии взгляд.
Чужой, злой, беспощадный.
Не выдержу.
Не могу.
Не…
Я разворачиваюсь и вылетаю из кабинета.
Просто вылетаю.
Кажется, задеваю плечом косяк. Кажется, кто-то вскрикивает в коридоре. Кажется, сзади грохает стул.
Неважно.
Быстрее.
Только быстрее.
Пока никто не увидел.
Пока никто не понял.
Пока из меня прямо здесь, в этом коридоре, не вырвалось всё то, что я так аккуратно держала внутри.
— Белова! — несется мне вслед. — Вероника!
Голос Адама Рустамовича бьет в спину.
Жесткий.
Командный.
Такой, каким, наверное, можно остановить кровотечение, истерику и наступление вражеской армии.
Меня — нельзя.
Меня уже нет.
Я уже не здесь.
Коридор.
Поворот.
Подсобка.
Дверь.
Ручка не сразу поддается, пальцы скользят, потому что ладони влажные. Я почти бьюсь в дверь, дергаю еще раз и вваливаюсь внутрь.
Темно.
Тесно.
Пахнет порошком, хлоркой, мокрыми тряпками и железом от старого ведра.
Хорошо.
Пусть пахнет чем угодно.
Лишь бы не его кабинетом.
Лишь бы не этим взглядом.
Лишь бы не…
Вдох.
Ну же.
Вдох!
Воздух врывается в горло со свистом. С хрипом. С каким-то жалким, рваным стоном, будто это не я дышу, а кто-то внутри меня скребется наружу.
Машинку.
Я машинку у него оставила.
Господи, я даже машинку свою бросила.
Какая идиотка.
Какая…
Марк.
Имя вспыхивает в голове так резко, что я зажмуриваюсь.
Марк.
Мой Марк.
Я сползаю по стене вниз. Штукатурка холодная, шершавая, цепляет висок. Я прижимаюсь к прохладной стене и тихо скулю.
Не реви.
Только не реви.
Дыши.
Надо дышать.
Но перед глазами уже его лицо.
Высокий.
Красивый.
С заостренным носом, который меня умилял, а его бесил.
— Как только предки отстанут, сделаю пластику, — говорил он зло. — Нормальный нос. Идеальный.
Я смеялась.
Гладила пальцем по переносице и говорила, что мне нравится.
Он фыркал.
— Белка, на тебе свет клином не сошелся. Главное, чтобы я себе нравился.
И я думала: он честный.
Господи.
Какая же я была дура.
Марк всегда хотел быть идеальным.
Волосы — чуть светлее.
Тело — суше.
Машина — дороже.
Компания — правильнее.
Одежда — такая, чтобы все сразу понимали, кто он и где они.
И я долго, очень долго думала, что если он выбрал меня — значит, я тоже чего-то стою.
Он сам так говорил.
— Ты со мной, потому что ты лучшая.
Я сияла.
Как последняя идиотка.
Сияла, потому что самый красивый мальчик на курсе, умница, любимец преподавателей, человек с квартирой, спорткаром и будущим, смотрел на меня и говорил: лучшая.
А потом я впервые увидела его родителей.
И поняла: нет.
Не лучшая.
Временная.
Они даже не пытались говорить тише.
— Миленькая, конечно, — сказала его мать, разглядывая меня так, будто я была платьем с рынка. — Но это же временный вариант.
Временный вариант.
Вот так.
Не девушка сына.
Не Вероника.
Не человек.
Вариант.
Временный.
Я тогда стояла в их огромной кухне, держала чашку с чаем и боялась поставить ее на стол, потому что вдруг не туда поставлю. Вдруг испорчу скатерть. Вдруг чашка стукнет слишком громко. Вдруг я сама слишком громкая, слишком простая, слишком не оттуда.
Марк молчал.
Сидел рядом.
Листал телефон.
Улыбался чему-то в экране.
Я ждала, что он скажет: “Мам, хватит”.
Или
“Она не вариант”.
Или
“Она моя девушка”.
Он не сказал.
Только потом, уже в машине, поцеловал меня в висок и бросил:
— Не обращай внимания. Они такие.
Просто "такие".
А я, значит, просто потерплю.
Потому что люблю.
Потому что со второго курса вместе.
Потому что он же меня выбрал.
Потому что если я постараюсь, однажды меня тоже можно будет не стыдиться.
В груди что-то хрустит.
Я обнимаю себя руками, впиваюсь пальцами в плечи.
Не сейчас.
Ника, не сейчас.
Поздно.
Меня уже несет туда.
В тот вечер.
В тот проклятый вечер, который я помню по секундам.
Перед ним мы поругались.
Я больше не смогла.
Сорвалась.
Спросила, почему я временная. Почему его мать может говорить обо мне так, будто меня взяли напрокат в ожидании нормальной невесты. Почему он молчит. Почему никогда не защищает.
Марк раздражался.
Ходил по комнате.
Красивый.
Холодный.
Чужой.
— Белка, ну ты же понимаешь, все сложно.
Вот так.
Все сложно.
Не “я люблю тебя”.
Не “ты мне важна”.
Все сложно.
— Не все зависит от меня, — добавил он.
И я тогда ушла.
От него.
Как думала — навсегда.
Хотя кому я вру.
Я дошла до дома, села на кровать и начала ждать.
Конечно, ждать.
Что он позвонит.
Что прибежит.
Что скажет: “Дурочка, ну куда ты? Я все решил”.
Что выберет меня.
И он позвонил.
На следующий день.
Голос веселый, будто ничего не случилось.
— Белка, я вечером заеду.
И всё.
Я ожила.
Господи, как стыдно это вспоминать.
Я ожила от одной его фразы.
Летала по квартире, как ненормальная. Прическа. Макияж. Лучшее платье.
То самое синее.
За которое я отдала половину стипендии и потом две недели ела гречку.
Но платье было красивое.
Я была красивая.
Я хотела, чтобы он увидел.
Нет.
Не так.
Я хотела, чтобы он пожалел, что чуть не потерял меня.
Я хотела извинений.
Хотела объяснений.
Хотела предложения.
Хотела хотя бы слов: “Я что-нибудь придумаю”.
Марк приехал без десяти шесть.
Я помню, потому что смотрела на часы каждые две минуты.
В пять сорок восемь я еще красила губы.
В пять пятьдесят две услышала сигнал под окнами.
Он даже не поднялся.
Даже из машины не вышел.
Опустил стекло и крикнул:
— Давай, Белка, быстрее!
И я побежала.
Конечно, побежала.
Потому что тогда еще думала: зовет — значит, нужна.
Салон его спорткара пах кожей, дорогим парфюмом и чем-то сладким, приторным, от чего меня всегда чуть мутило. Музыка била по ушам. Марк постукивал пальцами по рулю, смотрел на дорогу, улыбался чему-то своему.
Не мне.
Он словно куда-то спешил.
Словно ехал не ко мне.
Словно я просто села по пути.
Я поправила платье на коленях.
Руки дрожали.
Он этого не заметил.
— Ты красивая, — сказал он наконец.
И я снова поверила.
Одной фразой.
Как собака Павлова.
Красивая. Значит достойная?
Дура.
Он вел резко.
Марк всегда водил резко.
Подрезал, тормозил в последний момент, смеялся, когда я хваталась за ручку.
— Перед такой машиной должны расступаться, — говорил он. — Иначе сами дураки.
На светофоре он ударил по тормозам, и в багажнике что-то звякнуло.
— А… — спросила я, впервые за вечер. — А куда мы едем?
— На дачу к Лехе, — без запинки сказал Марк.
Я замерла.
Просто обмерла вся.
Леха.
Его дача.
Не дача даже.
Притон.
Место, куда ездили “оторваться”. Где всегда были какие-то парни, девочки, алкоголь, музыка, липкие взгляды и шутки, после которых хотелось принять душ, даже если ты просто стояла рядом.
— Но… — я повернулась к нему. — Я думала, мы…
Марк даже не посмотрел.
— Что мы?
— Марк, что значит — на дачу к Лехе?
— А что не так? — пожал плечами он. — Развлечемся. Там будут еще парни.
Еще парни.
Эти два слова будто врезались мне под кожу.
Марк же не…
Нет.
Он не такой.
Не мой Марк.
Не тот, который целовал меня у подъезда и говорил, что любит.
Не тот, который называл Белкой.
Не тот, который говорил, что я лучшая.
Он не мог меня туда везти.
Не меня.
— Марк, я думала, мы побудем вдвоем.
Он рассмеялся.
Некрасиво.
Недобро.
И я впервые услышала этот смех по-настоящему.
Без розового шума в ушах.
— Там мы побудем вдвоем.
Меня затошнило.
Не образно.
По-настоящему.
Горло сжалось, ладони стали ледяными, платье вдруг прилипло к коже. Я дернулась к ручке двери.
Машина летела.
Слишком быстро.
Фонари размазывались по стеклу длинными желтыми полосами.
— Останови машину, — сказала я.
Тихо сначала.
Почти вежливо.
Будто просила передать соль.
— Чего?
— Останови машину, Марк. Я не поеду.
Он скривился.
Вот прямо скривился.
Так, будто я испортила ему вечер капризом.
— Ой, Белка, да что ты выделываешься?
— Я не выделываюсь. Останови.
— Тебе же это даже выгодно, — бросил он.
И я не сразу поняла.
Мозг отказался.
Просто выключился на этой фразе.
— Что? — прошептала я.
Марк усмехнулся, не глядя на меня.
— Ну найдешь себе кого-нибудь. Там нормальные парни будут. А то, глядишь, меня предки все-таки женят.
Мир сузился до его профиля.
До пальцев на руле.
До дорогих часов на запястье.
До моего синего платья, за которое я отдала половину стипендии.
До мерзкого понимания, которое поднималось внутри медленно, как черная вода.
Я была не любимая.
Не невеста.
Не будущая жена.
Даже не девушка, которую он боялся потерять.
Я была временный вариант.
Удобный.
Влюбленный.
Дешевый.
Который можно взять с собой на дачу к Лехе и, может быть, передать дальше по рукам, если родители все-таки женят на нормальной.
— Марк… — голос у меня сломался. — Я думала… Ты… Мы…
— Какие мы? — он резко повернул голову. — Какие мы, Белка? — сказал Марк зло. — Где я — и где ты?
Что-то во мне оборвалось.
Даже не сердце.
Глубже.
Тоньше.
Последняя глупая ниточка, на которой висела надежда.
— Останови, — сказала я.
Уже в слезах.
— Сиди, — рявкнул он.
Я вздрогнула.
Не от громкости.
От того, что он сказал это так, будто имел право.
Сиди.
Как собаке.
Как вещи.
Как временному варианту на пассажирском сиденье.
И тут загорелся красный.
Светофор.
Машина дернулась и встала.
Секунда.
Одна.
Марк отвернулся, что-то раздраженно сказал водителю впереди. Кажется, выругался. Кажется, потянулся к телефону.
А я уже держала ручку.
Пальцы не слушались.
Дверь не открывалась.
Или открывалась, а я не могла.
Я не помню.
Помню только красный свет.
Красный.
Красный.
Красный.
И мысль: если сейчас не выйду, потом уже не выйду никогда.
Я дернула.
Дверь распахнулась.
— Ты что творишь?!
Я выпала наружу.
Не вышла.
Именно выпала.
Каблук подвернулся, боль прострелила лодыжку так резко, что перед глазами потемнело. Колено ударилось об асфальт. Ладонь содралась о грязный бордюр.
Но я вскочила.
И побежала.
На каблуках.
В синем платье.
С одной мыслью: только бы он не вышел. Только бы не догнал. Только бы не схватил за руку и не сказал снова: “Сиди”.
— Дура! — несся мне вслед его голос. — Белка, дура!
Я бежала.
Не помню куда.
Не помню как.
Мимо остановки. Мимо женщины с пакетом. Мимо какого-то мужчины, который сказал: “Девушка, вам плохо?”
Плохо?
Нет.
Мне не было плохо.
Меня уже не было.
Домой я пришла уже в темноте.
Сорвала платье.
Не сняла.
Именно сорвала.
Молния заела, ткань треснула, я дергала ее, пока не заскулила от злости.
Платье упало на пол красивой синей лужей.
То самое.
Лучшее.
Для него.
Ради него.
Ради чего?
Я стояла в ванной перед зеркалом и не узнавала себя.
Губы размазаны.
Тушь потекла.
На ладони кровь.
Лодыжка распухает.
А внутри — грязь.
Будто он все-таки довез меня до этой дачи.
Будто все эти “парни” уже посмотрели.
Будто его слова успели сделать со мной то, чего он не успел.
Я включила душ.
Горячий.
Почти кипяток.
Терла кожу мочалкой до красных пятен.
Плечи.
Шею.
Губы.
Особенно губы.
Терла и думала: смыть.
Смыть.
Смыть.
Его машину.
Его смех.
Его “где я — и где ты”.
Его “тебе же выгодно”.
Его “сиди”.
Но не смывалось.
Ничего не смывалось.
Ближе к полуночи телефон пискнул.
Я не взяла сразу.
Сидела на полу в ванной, завернутая в полотенце, и смотрела, как экран светится в темноте.
Я знала, что это он.
Думала: сейчас напишет гадость.
Или попросит прощения.
Или скажет, что я дура, но он все равно приедет.
Я не ждала.
Конечно, не ждала.
Просто телефон лежал рядом.
Просто сердце почему-то билось так, будто ждала.
Сообщение было не от него.
От его друга.
“Марк разбился”.
И почти тут же экран снова вспыхнул.
Смс.
С его номера.
“Это все из-за тебя”.
.
Глава 8
Адам
Стою, прислонившись лбом к двери подсобки.
Дерево холодное.
Шероховатое.
Крашеное сто раз поверх старой краски, облупившейся у ручки. Обычная больничная дверь. Ничего особенного.
А я стою перед ней так, будто за этой дверью не подсобка с ведрами, тряпками и коробками перчаток, а операционная, куда меня не пускают.
— Вероника?
Голос дрожит.
Отлично, Тарханов.
Просто отлично.
Меня не должно быть тут.
Ее не должно быть там.
Этого всего вообще не должно быть.
Ни разговора в коридоре. Ни ее лица, когда я сказал то, что сказал. Ни этих глаз, в которых сначала была дерзость, потом непонимание, потом такая боль, что мне самому захотелось отступить.
А я не отступил.
Конечно.
Я же умею резать.
— Вероника, откройте…
Набираю воздуха в легкие и почти через силу добавляю:
— Пожалуйста.
Молчит.
Не открывает.
За дверью вообще тихо.
Ни всхлипов.
Ни рыданий.
Ни звука.
Но я почти уверен: она плачет.
Она сейчас плачет.
Из-за меня.
А не из-за…
М-м-м.
Жениха.
У нее есть жених.
И там почти такая же ситуация, как была у меня.
Почти.
Только из-за меня никто не плакал.
Из-за потерянных денег — да.
Из-за несостоявшейся свадьбы, испорченных планов, чужих ожиданий — сколько угодно.
А из-за меня — нет.
Где-то под ребрами дергает короткой, злой болью.
Ревность.
Смешно.
Нелепо.
Мерзко.
Я тут стою у двери подсобки, куда сам загнал девочку, и ревную ее слезы к какому-то Марку Рогожину.
Марку.
Прямо имя, которым удобно подписывать дорогие открытки и визитки.
Отмахиваюсь от этой мысли, как от мухи.
Глубоко вдыхаю.
— Вероника Белова, я вас очень прошу, откройте. Я не умею разговаривать с дверью.
За дверью слышится тихий шорох.
Я задерживаю дыхание.
Почти прижимаюсь к полотну.
Пахнет тряпками. Сыростью. Хлоркой. Чем-то мокрым и застоявшимся.
Грязью.
И там сейчас Вероника.
Получается, я ее в эту грязь и окунул.
Не Марк Рогожин.
Не его отец.
Я.
Мне становится физически тошно.
К счастью, почти сразу щелкает замок.
Дверь приоткрывается.
Она появляется на пороге.
Тихая.
С опущенным лицом.
В больничном халате, который ей явно великоват, с растрепанными косичками и отекшими от слез глазами.
Как я и предполагал.
И все равно не был готов.
— Вероника, — начинаю я.
И тут же теряю способность говорить.
Потому что она поднимает на меня взгляд.
И я чувствую себя в этот момент не заведующим отделением. Не хирургом. Не мужиком, который умеет принимать решения быстрее, чем у других получается испугаться.
Ничтожеством.
Самым обыкновенным ничтожеством.
Потому что я ранил ее не туда, где можно наложить швы.
Не туда, где можно поставить дренаж, ввести препарат, зажать сосуд, остановить кровь.
В самую душу.
Эфемерная, тонкая материя.
Черт.
Я отлично знаю, что у людей внутри.
Орудовал руками.
Держал сердце. Собирал живот. Доставал осколки. Видел, как человек устроен много раз. И чинил это все много раз.
Но вот это…
Невесомое.
Ненаучное.
Как с этим обращаться, я не знаю.
— Прости, — выдыхаю я.
И только после этого понимаю, что сказал.
Не “простите”.
Не “Вероника, я приношу извинения”.
Не так, как положено заведующему отделением, разговаривающему с волонтером.
А просто.
Вот так.
Обнажая душу.
Уже свою.
— Что? — она хмурится.
Словно не верит.
Правильно.
Я бы тоже не поверил.
— Прости меня, пожалуйста, — повторяю настойчиво.
Стараюсь смотреть ей прямо в глаза.
И тут же ловлю себя на этом “ты”.
Слишком близко.
