Полная версия
Ты только вернись
Аня Вьёри
Ты только вернись
Глава 1
Ника
— Куда в палату без бахил?!
Голос у меня получается слишком громким.
Ну как слишком.
На весь коридор, наверное.
И на половину хирургии.
Но я уже не могу остановиться, потому что передо мной стоит мужчина. Огромный. Широкий. С очень прямой спиной и совершенно военной выправкой. На фоне больничных простыней, серых лиц и шуршащих пакетов с перевязкой он выглядит почти неприлично здоровым.
И в обуви.
В уличной обуви.
У койки новенького.
На моём чистом полу.
Я же только что отмыла этот пол. Сама. До скрипа. До дурацкого счастья, что хоть здесь что-то могу сделать хорошо.
— Вы что, больничных правил не знаете? — продолжаю я, прижимая к груди тазик с полотенцами. — Здесь хирургия! Тут люди лежат с полостными ранениями! Любая бактерия, любая зараза!
Мужчина медленно переводит взгляд вниз.
На свои ботинки.
Начищенные до блеска, кстати говоря.
Но это меня уже не останавливает.
Я стискиваю зубы и сильнее прижимаю тазик к груди.
В палате становится так тихо, что слышно, как Кирилл у окна пытается не подавиться смехом.
Юрь Петрович смотрит на меня как на дурочку малолетнюю.
У Сашки в глазах почти благоговейный ужас. Кажется, он уже мысленно отпевает меня вместе с тазиком, полотенцами и моим санитарным праведным гневом.
— И вообще, — добавляю я уже чуть миролюбивее, потому что тишина получается какая-то подозрительная. — Я тут только что всё помыла, а вы топчете.
Мужчина смотрит на меня.
Не смущённо.
Нет.
Он злится.
Тихо так злится. Опасно. Как люди, которым обычно не делают замечаний. Особенно девицы с тазиками.
— А вы, — произносит он с плохо скрываемым раздражением, — хорошо работаете.
— Пока никто не жаловался!
Я ставлю таз на стул у кровати новенького.
Боец только утром поступил. Голову помыть попросил. Волосы постричь. И я помою, и постригу. Потому что если человек просит привести в порядок голову, значит, ему очень надо снова почувствовать себя человеком.
— Так хорошо работаете, что вас хоть награждай, — язвительно продолжает мужчина.
И смотрит на меня как на что-то неуместное.
Ну надо же.
— А вы кто тут вообще такой, чтобы меня награждать?
Он вскидывает брови.
— Я? Врач, в чьём отделении вы пытаетесь работать.
И проходит мимо меня к двери.
Не смотрит.
Демонстративно.
Дверь распахивает, шагает в коридор — ровно, резко, как на плац.
А я остаюсь.
С тазиком.
С полотенцами.
И с внезапным ужасом, который холодом лезет под рёбра.
В чьём отделении.
Пытаетесь работать.
Пытаетесь.
Да я не пытаюсь! Я работаю! Волонетрю тут уже почти две недели. Прихожу сюда после учёбы. Когда на два часа, когда на три. Иногда уже после восьми, когда врачи расходятся, а отделение становится тише.
Не легче — тише.
В этой тишине и работаем. Кого помыть, кого постричь, кому постель поменять. А кого просто выслушать иногда.
Мне нельзя! Мне вылететь отсюда никак нельзя! Эти ребята, которые только что с передовой, мой последний шанс! Моя единственная ниточка!
Поднимаю глаза на своих бойцов.
Они смотрят на меня, кто с насмешкой, кто с удивлением.
А Юрь Петрович так просто у виска пальцем крутит!
– А это кто? – спрашиваю, чуть не плача.
– Это, дорогуша, – откидывается на своих подушках балагур Сашка, – Тарханов Адам Рустамович. Заведующий отделением и ведущий хирург. Местный Царь и Бог!
Бог…
Боги редко ходят по больничным коридорам.
Они, обычно сидят где-то наверху и помалкивают. Нет им никакого дела до простых смертных.
А тут…
Тут полно смертных. Самых что ни на есть простых…
– А почему же, – пищу я сдавленно.
– В командировке он был, – Юрь Петрович кивает на окно, – Там, – закатывает глаза недвусмысленно.
И меня вдруг обдает волной жара…
Там…
В командировке!
Врач!
Хирург.
Через его руки проходят те, кого вытаскивают оттуда.
Он мог слышать фамилию.
Мог видеть документы.
Может знать…
Может сказать мне хоть что-нибудь.
Я уже почти срываюсь к двери.
К нему.
За ним.
Он знает… Может… Должен…
Он!
И я уже почти срываюсь на выход, как слышу в спину недовольное:
– Э! А постричь?
.
Глава 2
Адам
Бахилы!
Я.
Мне.
Черт.
Да у меня ботинки, наверное, чище, чем все эти бахилы вместе взятые! Да что б я!.. Да я…
Да черт.
В голове всё ещё не больничный коридор. В голове — палатка, генератор, свет налобника, чужая кровь на перчатках и короткое: “следующего”. Там никто не спрашивал про бахилы. Там спрашивали, дышит или нет.
А здесь девчонка с косичками орёт на меня из-за ботинок.
И права, зараза, что б ее.
Я зашел в палату в уличной одежде и уличной обуви.
Ну блин.
Зашел.
Косяк, как есть.
И девчонка подметила.
Дерзкая, тонкая, звонкая. Глаза горят, скулы такие, что сейчас порежешься.
И этот голос так и звенит в голове. “Куда без бахил!” Будто не замечание сделала, а скальпелем по стеклу провела.
Бахилы… Смешное слово из нормальной жизни
Да в жизни я их не носил!
Ну не успел переодеться! Зашел в палату! Этот… Костенко… Я ж ему осколок из позвоночника доставал, я ж должен был посмотреть… Шевелится! Реакции ног есть. Шевелится!
А тут…
Приехали, Адам Рустамович. Дожил. Волонтерша с косичками учит тебя санитарному режиму.
И, что самое неприятное, учит правильно.
– Елена Степановна! – окликаю старшую.
Голову от журнала подняла, встала…
Идет ко мне. Спокойно, без суеты. Быстрым, привычным шагом. А глаза влюбленные, будто либо отца, либо сына с войны живым встретила…
Эх…
Никогда к этому не привыкну.
К этому неприкрытому благоговению в глазах.
Да, я хороший хирург. Но я же просто хирург!
А они…
– Адам Рустамович? – смотрит на меня с готовностью отвечать на абсолютно любые вопросы.
Ждет.
Слушает внимательно. Очень внимательно.
А я, наоборот, раздражаюсь.
Нет, я не цербер и не тиран. Хотя успел тут заработать себе специфическую репутацию.
Просто я слов на ветер не бросаю. И повторять не люблю. В отделении экстренной хирургии это не прихоть. Это жизненно важный порядок.
– Это что за чудо у нас там в пятой палате? – киваю на дверь у себя за спиной, – С косичками.
– А! – пытается улыбнуться моя старшая, – Девочка, волонтер! Вероника Белова. Ника. Она студентка, будущий педагог, – голос Елены Степановны вдруг становится мягким, почти покровительственным, – Очень аккуратная и внимательная.
– Внимательная, – усмехаюсь одним уголком губ, – Это я заметил. Развелось их тут, – отворачиваюсь, – Волонтеров.
– Ну так рук не хватает, Адам Рустамович, – вздыхает старшая медсестра.
И она права.
Если капельницы, перевязки, уколы мы еще можем всем обеспечить, то помыть всех лежачих… Побрить… Постричь волосы, ногти…
Да много чего мы сделать не можем. И не должны, вроде как. Обычно это делают жены, матери, кто-то близкий… Только у меня тут пол отделения тех, кто лежит уже не первый месяц, а ни жены, ни матери рядом не наблюдается.
– Я пойду, – киваю своей старшей, – Если никаких вопросов нет…
– Адам Рустамович, – тут же спохватывается она…
И замолкает.
Понятно.
Вопрос не по медицине.
– Ну? – жду спокойно.
– У нас тут очень специфический больной появился, – и виновато поджав губы она протягивает мне карту, – Очень… – делает многозначительную паузу, – неудобный.
– Для кого неудобный? – спрашиваю грозно.
– Для всех, – чуть слышно отзывается старшая.
.
Глава 3
Ника
– Ну что ты затылок дурацкий сделала?
Машинка замирает в руке.
Даже не из-за слов. Из-за интонации.
Опускаю ее и удрученно смотрю на бойца.
Тот самый новенький.
Молодой. Злой. Бледный от собственной ярости и беспомощности. И голос такой требовательный, обиженный, почти капризный.
Совершенно не к месту в памяти всплывает другой мужчина. Другой голос. Другие стены. И почти те же интонации:
"Ты посмотри, как она по-дурацки сделала!"
От этого совпадения аж мурашки идут по спине, и я растерянно отшатываюсь.
Терпи, Ника. Терпи. Тебе надо. Ты должна.
Но ребята в палате, видимо, по своему истолковали мою бледность.
– Слышь, мажор! – окликает новенького Юрь Петрович, – А ты откуда такой с понтами?
Язык мужской. Грубый.
Взгляды тоже становятся недобрыми.
И я понимаю почему.
Не принято у нас волонтерам такие замечание делать. Мы же не парикмахеры. Как можем, так и стрижем. Не к свадьбе готовим, а чтобы у человека, который сутками лежит, голова не чесалась.
Новенького понять можно, я, наверное, насадку слишком маленькую взяла. Но…
– Из больнички выйдешь, в салоне пострижешься! – рявкает Сашка, – А тут просто "Спасибо" скажи и все!
Новенький недовольно сопит. Отворачивается.
Мужчины лежат старше его. И возрастом. И званием. Хоть они все тут и комиссованные, но пока еще в войсках.
Язык прикусил, а смотрит на меня волком.
Я даже не знаю, как к нему подступиться, чтобы закончить…
– Давайте, – присаживаюсь снова, – Я вот тут подправлю! Будет ровно, а через неделю уже чуть отрастет и будет хорошо.
Он недовольно надувает губы, но голову, как мне надо, поворачивает.
Я тихонько жужжу машинкой.
Снимаю лишнее, вывожу линию, чуть короче прохожу виски. Стараюсь смотреть только на волосы. Только на контур. Только на то, что могу исправить.
Выходит, в общем, прилично.
И новенький даже понемногу успокаивается.
А я, чтобы сгладить впечатление, начинаю разговор:
– А вы кем до войны были?
– Слесарем на заводе работал, – недовольно отзывается он.
Сашка фыркает. Юрь Петрович высокомерно усмехается.
Почти слышу их мысли… Работал слесарем, а запросы, как у киноактера.
Но злой парнишка тоже в чем-то прав.
Тяжело ему…
Очень тяжело.
– Интересно, наверное, было, – тяну, глядя исключительно на контур его волос.
– Ничего интересного! Сколько работал, столько и уйти мечтал! – фыркает боец.
– Вот и ушел! – недобро хмыкает Юрь Петрович.
Ушел. Это действительно ушел. Не знаю, сможет ли парень теперь на заводе работать. С одной ногой-то…
– А сюда откуда попали? – осторожно меняю тему.
– С Каменки, – бурчит боец.
Машинка замирает в моей руке.
— С Каменки? — вырывается у меня слишком громко. — С той самой Каменки?
Внутри все сжимается.
Сердце будто останавливается, дыхание застревает где-то под ребрами.
Там была его часть! Там стояла его часть!!!
А боец смотрит на меня подозрительно.
И затылок свой отодвигает подальше.
Да выключила я машинку, выключила.
— Я… — начинаю и сама слышу, как дрожит голос.
Замолкаю.
Закрываю глаза.
Кусаю губу до боли.
Нельзя.
Надеяться сейчас нельзя!
Я медленно выдыхаю. Беру себя в руки.
— Скажите, пожалуйста, — произношу я осторожно. Очень осторожно. Так, будто от громкого голоса может порваться последняя ниточка. — Вам не встречался Рогожин Марк?
.
Глава 4
Адам
Палата.
Двухместная.
Полулюкс.
Он тут лежит один. Не блатной, нет…
Страшный.
Для всех страшный. И для персонала, и для мужиков, которые с поля боя придерживая собственные кишки выползали…
На койке молодой парень. Почти мальчишка. В карте указано двадцать пять, но на вид едва ли восемнадцать.
Лежит на спине, смотрит прямо перед собой. То есть в потолок. И монотонно и беззвучно шевелит губами.
– Че, куда смотришь?
Подхватываю от стенки стул, ставлю его рядом с койкой спинкой вперед, седлаю, как ретивого жеребца.
Худенький.
Его зовут Анатолий.
Толик мог бы садиться, перемещаться в кресле - каталке. Мог бы двигаться! Мог бы хотя бы смотреть не только в потолок.
Но Толик просто лежит. И внимательно смотрит в потолок.
– Я тебя спрашиваю? – чуть повышаю голос.
Его тонкие бледные губы замирают.
Толик не оборачивается. Но и не отвечает.
– С кем разговариваешь!
Все тем же, чуть нагловатым тоном начинаю я.
Мягко с ним не работает.
Пробовали.
И сестры мои, и реабилитация.
– Толик, с кем разговариваешь? – требовательно повторяю вопрос я.
Он молчит.
Я жду.
Считаю про себя удары пульса в висках.
Раз.
Два.
Три.
– С Богом, – едва слышно отзывается он.
Ура!
Черт возьми, ура!
Толик отзывается.
Значит, он все еще с нами…
– С Богом, – откашливаюсь, пытаясь скрыть радость в голосе, – И как? Он тебе отвечает?
– Нет, – вложив все свое отчаяние в это короткое слово отвечает Толик.
– Это хорошо, – киваю удовлетворенно.
– Хорошо? – переспрашивает Толик, все еще не поворачивая взгляда.
– Конечно, хорошо! – довольно киваю я, – Если б отвечал, пришлось бы тебя в дурку перевести, а там хирургического ухода нет! Беда б была!
Толик кривит губы и опять замолкает.
Но говорить с потолком больше не пытается.
Понимает.
Все он понимает.
Просто херово пацану.
– Анатолий, – начинаю я уже без наездов, – Ты так не делай! Сестры боятся.
– Чего бояться? – хмыкает он словно с вызовом, – Я же просто лежу.
Угу.
Парень просто лежит.
Он остался без обеих ног по бедро.
Мина.
Его привезли уже без конечностей.
Даже пытаться спасать было нечего. Только его жизнь. И с этим мы справились.
Справимся и с остальным.
– Толик, – начинаю снова немного с вызовом, – Ты в детстве чудовищ под кроватью боялся когда-нибудь? – изгибаю брови, словно спрашиваю что-то очевидное, – Ну, когда тебе было лет пять?
– Может быть, – топорщит он нижнюю губу все еще не глядя на меня.
– А чего боялся? – хмыкаю, – Там же никого не было? Пустота?
Толик молчит…
Но не просто молчит.
Он ждет, что я скажу дальше.
Значит, слушает.
– Неизвестности ты боялся, Толик, – произношу я тоном древнего старца, – Неизвестности. И сейчас ее боишься. И медсестры мои не понимают, что у тебя в голове творится, вот и боятся! Пожалей женщин, – прошу его по-свойски, – Ты же мужик.
Он будто вздрагивает.
Дергает кончиком носа.
Шумно сглатывает.
И впервые за весь разговор переводит взгляд и смотрит мне в глаза.
– Я не боюсь неизвестности! – произносит с пафосом, – Со мной как раз все ясно.
– Не-а, – щелкаю языком, – Не угадал!
Он молчит, но я прямо кожей чувствую его настороженность.
– Давай так, – я чуть склоняюсь, словно приглашаю Толика участвовать в заговоре, – Ты попробуешь подняться, а я попробую выбить тебе спецпротезы! На правую культю можно. На левую, скорее всего нет, но на правую можно. – смотрю на парня скептическим взглядом профессионала, – Только дело хлопотное, – хмыкаю, – Придется с кучей персонала взаимодействовать, общаться, учиться на том протезе ходить…
– А… – мальчишка вдруг начинает звучать совсем по другому, – А деньги?
– Найдем! – отрезаю таким тоном, чтобы у него даже мысли об этом спрашивать не возникало, – Если ты садиться и спину тренировать начнешь, – изгибаю бровь, – То найдем.
***
Из палаты вылетаю весь на нерве.
Кулаки сжимаю, зубы стискиваю.
Мальчишка.
Совсем пацан.
Его на ноги не поставишь, он и жить больше не захочет!
Значит, надо! Значит, я должен! Он мне поверил! У меня и выбора больше нет!
Только вот не дарит таких протезов наше государство. Сложная это штука. Только за деньги.
Придется по фондам побираться. Сборами закрывать… Деньги, деньги, деньги!
Ненавижу!
— Чёрт! — врезаюсь в кого-то плечом.
Не сильно. Но достаточно, чтобы из чужих рук едва не посыпались полотенца, машинка для стрижки и пластиковый пакет с одноразовыми пеленками.
Подхватываю машинку на лету.
И только потом понимаю, в кого врезался.
В это деспотичное чудо с косичками.
Белова.
Стоит передо мной, прижимает к груди полотенца, будто щит. Нос красный. Глаза красные. Ресницы мокрые.
Ревёт.
Женщины почему-то считают, что если слёзы не катятся по щекам, то это не считается.
Считается.
Очень даже считается.
— В чём дело? — смотрю на неё чуть высокомерно. — Кто-то ещё не надел бахилы?
Рассчитываю на злое фырканье.
Может быть, на её смех.
В самом плохом случае — на смущение и скромное извинение.
Зацепить хочу её, ёлки-палки.
Сам не понимаю почему.
Что-то в ней…
Что-то неправильное, живое, упрямое. Как заноза под кожей. Не смертельно, но всё внимание туда.
Однако реагирует она совсем не так, как я ждал.
Глаза в пол.
Губы дрогнули.
И тенью мимо меня.
Даже машинку из моих рук забрала молча. Пальцами холодными мазнула по моей ладони — случайно, на долю секунды, — а меня будто током щёлкнуло.
Дурдом.
У меня отделение полное тяжёлых раненых, один парень в третьей палате разговаривает с Богом на потолке, второй ночью орёт так, что санитары бледнеют, а меня током щёлкает от пальцев девочки-волонтёра.
— Что это было? — с опозданием понимаю, что произношу вопрос вслух.
— Жениха она своего ищет, — отзывается сзади Елена Степановна.
Я резко оборачиваюсь.
— В смысле?
Почему-то вот это “жениха” неприятно цепляет под рёбрами.
Глупость какая.
— У нас же нет неустановленных, — хмурюсь.
— Да она не тут, — отмахивается Елена Степановна. — Она вообще…
Моя старшая на секунду замолкает.
И улыбается грустно.
Не той улыбкой, которой улыбаются сплетне. Той, которой улыбаются чужой беде, когда помочь не можешь.
— Всех, кто с фронта, спрашивает про какого-то Марка Рогожина.
— Марка Рогожина, — повторяю я зачем-то очень отчётливо.
Имя ложится на язык неприятно.
Слишком гладкое.
Слишком московское.
Слишком не отсюда.
— А если жених, то чего не позвонит или не напишет?
— Не знаю, — коротко пожимает плечами моя старшая и быстро подхватывает стопку папок.
Явно чтобы сбежать от разговора.
Елена Степановна вообще женщина умная. Когда заведующий отделением задаёт вопрос не как врач, а как мужчина, лучше срочно вспомнить про дела.
— Не рассказывает никому, — повторяет она уже на ходу. — Только спрашивает. И работает. Хорошо работает, кстати.
С нажимом произносит старшая и скрывается в своём кабинете.
А я остаюсь в коридоре.
С влажным следом от машинки на пальцах.
С чужой дрожью где-то под кожей.
И смотрю туда, куда ушла эта…
Дерзкая.
С косичками.
С красными глазами.
Жениха.
И никому не рассказывает.
И вдруг со всей ясностью понимаю, что должен эту историю знать.
Прямо-таки обязан.
Не потому, что меня касается какая-то девчонка с полотенцем.
Разумеется, нет.
Просто в моём отделении не должно быть людей с тараканами в голове.
По крайней мере не среди персонала.
Да.
Именно поэтому.
И только поэтому.
Я хочу знать все.
.
Глава 5
Адам
Больничный коридор.
Скрип линолеума под подошвами, запах хлорки, приглушенные голоса за дверями палат и тихий грубый смех бойцов.
Странное место.
Не коридор даже.
Переход.
Между мирами.
От операционной — к палате.
От палаты — к выписке.
Или в…
Нет.
О втором “в” я думать не люблю.
Суеверие?
Возможно.
У хирургов вообще много суеверий. Просто мы называем их опытом, статистикой и “не стой у меня под рукой, если жить хочешь”.
К счастью, от меня туда редко уходят.
За это сестры любят.
Больные боготворят.
Матери…
С матерями сложнее.
Эти вечно плачущие матери ловят меня у лифта, у входа, у ординаторской, иногда прямо у туалета. Суют деньги. Карточки. Записки. Иконки. Номера телефонов на клочках бумаги.
— Возьмите моего сына.
— Посмотрите моего мальчика.
— Только вы сможете.
А мальчик иногда в другом отделении.
В другой больнице.
Иногда вообще в другом регионе.
Как они себе это представляют?
Как, по их мнению, я должен прийти, открыть чужую операционную, отодвинуть чужого заведующего и сказать: “Подвиньтесь, мать попросила”?
Но они верят.
Просят.
Плачут.
И я иду.
Не всегда.
Не везде.
Не к каждому.
Но чаще, чем стоило бы человеку, который давно решил, что больше никому ничего не должен.
Сейчас я тоже иду.
По коридору в свою ординаторскую.
Вообще-то я не на смене.
Вообще-то нормальные люди после командировки едут домой. Спят. Едят что-то горячее. Садятся на диван. Включают бессмысленный сериал. Молчат в своей квартире, где никто не стонет за стеной и не зовет сестру сиплым голосом.
Я не умею.
Может, потому что дома у меня нет.
Квартира есть.
Ключи есть.
Даже кофемашина, которую мне подарили на день рождения и которую я использую чаще, чем кровать.
А дома нет.
Когда-то был.
Давно.
Так давно, что иногда кажется — не со мной.
Большой дом. Шумный. Жаркий. С вечными гостями, запахом мяса, громкими разговорами, женским смехом с кухни.
Большая семья.
Большие ожидания.
Большие правила.
И я.
Старший сын.
Наследник рода.
Будущая гордость, опора, продолжатель фамилии.
Удобный мужчина с правильной женой, правильными детьми и правильной благодарностью за то, что за него уже все решили.
Все оборвалось в тот день, когда я сказал, что женюсь. Не на той, кого мне сватали старейшины.
Моя семья поставила меня перед выбором.
Или они.
Или женщина, которую я любил.
Видит бог, дело было даже не в ней.
Хотя…
Кому я вру?
В ней.
Конечно, в ней.
Я любил ее до дрожи под ребрами.
До глупости.
Мне лет-то было… Едва двадцать. Молодой амбициозный хирург. Еще в интернатуре.
Я выбрал.
Ее.
И отказался от рода.
Она тогда очень расстроилась.
Почти расплакалась.
Даже взяла меня за руки.
Я еще помню эти пальцы.
Тонкие. Холодные. С идеальным маникюром.
Она посмотрела на меня такими влажными глазами и спросила:
— А зачем ты мне нужен без денег Тархановых?
.
Ника
Хлорка, хлорка, хлорочка!
Ею пропахло все…
Руки, волосы, одежда… Кажется, даже мысли.
Хлорка — это хорошо. Хлорка — это чисто. Хлорка — это не кровь, не гной.
Ты этого хотела, Ника?
Вдыхай! Полной грудью вдыхай!
Ты сама это выбрала…
И тут же в мою память врывается голос…
Низкий, бархатный, чуть нагловатый…
Ты сама этого хотела, Ника…
Жмурюсь, трясу головой, будто из нее можно вытрясти чужие слова…
Нельзя.
Они сидят глубже.
Под кожей.
Под ребрами.
Там, где раньше было тепло, когда он был рядом.
– О! Волонтерочка! – натыкаюсь на группу ребят в коридоре.
В курилку собрались.
— Привет, счастливчики, – задорно улыбаюсь им, – кому сегодня делаем прическу под спецназ? – вытаскиваю из таза свою машинку, – Бесплатно, но без гарантии!
Они смеются.
Иногда.
Иногда не могут.
Тогда смеюсь я…
Смеюсь, шумлю, балагурю…
Что угодно, лишь бы заглушить этот голос внутри, который раз за разом повторяет одно и то же:
Все из-за тебя… Это все из-за тебя.
Этот тихий, но уверенно раздирающий душу голос.
– Меня! Меня постриги! – тянется ко мне совершенно лысый парень.
Вроде не старый. А лысый. Странно. Но ему идет.
– В очередь! – кричит ему мужичок с ЧМТ.
Того уже постригли. И забинтовали чепчиком. Там, под бинтами, волосы, может, и есть. Только не скоро до них парикмахер доберется.
Но он уверенно оттесняет лысого, чуть склоняя передо мной голову.
Мужская компания взрывается смехом. Улыбаюсь и я.
Молодцы они. Живут.
Значит, и я смогу жить.
Бегу дальше.
Счастливо слушаю скрип своих кроксов о линолеум. Скрипят! Значит, чистенько!
Вот когда начинаешь ценить простые вещи!
