Леди

— Витя, — сказала она. — Не надо больше приходить.

Он не понял. Стоял с цветами и улыбался, ждал, что это шутка.

— Я видела, — сказала она. — Вчера. Лавочка. Головина.

Улыбка начала сползать, медленно, по частям, как сползает со стены отклеившийся плакат.

— Марин… Да ты что. Это же Ленка. Мы с ней с первого класса. Она пьяная была, я пьяный был. Я её даже не… Это ж ничего. Марин. Ну ты чего.

— Я не устраиваю сцен, — сказала Марина. — Я тебе просто говорю.

Она не повысила голос. Не заплакала. Не бросила в него цветами, хотя он стоял с ними, протягивая, как щит. Леди не устраивают сцен. Леди говорят один раз, спокойно, и закрывают дверь.

Она вошла в квартиру и закрыла дверь. Щёлкнул замок.

За дверью было тихо, долго. Потом Виктор позвонил. Потом постучал. Потом начал говорить, громко, через дверь: «Марин, открой. Марин, давай поговорим. Марин, ну это же глупо». Потом голос у него сломался. Потом он сел на ступеньки, Марина слышала, как он сел. И сидел там до вечера.

Двор знал всё к обеду.

* * *

Потом были три недели, которые двор потом вспоминал годами.

Виктор караулил её у подъезда. Каждое утро, в семь, до того как она выходила в институт. Стоял у лавочки, той самой, курил одну за другой. Когда она выходила, шёл за ней. Не рядом, а позади, на несколько шагов, как раньше, только теперь без пакетов. Говорил. Просил. Она шла впереди, подняв голову, и не оборачивалась. На остановке он стоял рядом, а она смотрела на дорогу, как будто его не было. Она садилась в автобус, и он оставался на остановке, и смотрел, как автобус уходит. Двор смотрел на него из окон и качал головой.

Он ходил за ней, как побитая собака. Так и говорили во дворе: как побитая собака. Он похудел, перестал бриться. Николай Степанович отправил его к врачу, врач выписал успокоительное. Виктор успокоительное не пил. Он пил другое, по вечерам, на лавочке, один.

Однажды, в начале октября, он ждал её у института.

Шёл дождь. Холодный, осенний, косой, с ветром, какой бывает только в октябре, когда лето уже кончилось, а зима ещё не решилась. Марина вышла из главного корпуса после третьей пары, раскрыла зонт и увидела его.

Он стоял у ограды, напротив входа. Без зонта. В куртке, промокшей насквозь, тёмной от воды. Волосы прилипли ко лбу. Вода текла по лицу, и непонятно было, дождь это или нет.

Он стоял и смотрел на неё.

Вокруг шли студенты. Под зонтами, под капюшонами, бегом, прикрывая головы сумками. Обходили его. Оглядывались. Девочки с её курса, три подружки под одним зонтом, остановились у ступенек, посмотрели на Виктора, потом на Марину, и зашептались.

Марина остановилась на ступеньках. Под зонтом. Зонт был итальянский, отцовский подарок, чёрный, с деревянной ручкой.

Она смотрела на Виктора. Он смотрел на неё. Между ними было метров двадцать. Ступеньки, асфальт, лужи, дождь.

Она могла подойти. Двадцать метров. Подойти, встать рядом, накрыть его зонтом. Ничего не говорить. Просто накрыть зонтом. Чтобы он перестал мокнуть.

Она спустилась со ступенек. Пошла. Не к нему. К остановке, которая была справа, вдоль ограды. Мимо него. В двух метрах.

Она шла под зонтом, ровно, не глядя. Каблуки стучали по мокрому асфальту. Он стоял у ограды. Она прошла мимо. Совсем близко. Она слышала, как он дышит. Тяжело, с хрипом, как дышат простуженные.

Он не сказал ни слова. Не пошёл за ней. В этот раз не пошёл.

На остановке подошёл автобус. «Икарус», жёлтый, с гармошкой. Марина села у окна. Сложила зонт. Посмотрела в окно, сквозь мокрое стекло, в разводах.

Виктор стоял у ограды. Там же. Не двигался. Смотрел на автобус.

Автобус тронулся. Виктор остался. Маленький, тёмный, мокрый, у чугунной ограды института, под дождём.

Марина смотрела на него, пока автобус не завернул за угол.

Он простоял там, как ей потом рассказали девочки с курса, ещё час. Потом ушёл. Через неделю он слёг с воспалением лёгких. Тамара Петровна говорила во дворе всем, кто слушал: «Это она его. Под дождём держала. Королева».

Марина не держала. Она прошла мимо.

Это хуже, чем держать. Я тогда этого не знала. Я думала, раз я не просила его стоять под дождём, значит, я не виновата. Он сам. Я тогда ещё не знала, что «сам» бывает разное. Что можно стоять под дождём сам, а можно стоять, потому что кто-то идёт мимо под зонтом и не смотрит. Это тоже сам. Но не совсем.

Однажды он пришёл к ней ночью. Пьяный. Стучал в дверь кулаком и кричал так, что проснулся весь подъезд. Вышел отец, в халате. Взял его за плечи и долго что-то говорил ему на площадке, тихо. Потом отвёл вниз. Марина слышала, как Виктор плакал на лестнице. Не так, как плачут мужчины, а как плачут дети, навзрыд, со всхлипами.

Потом пришли Савельевы.

Николай Степанович и Тамара Петровна, в воскресенье, в выходной одежде, как на похороны. Сели на кухне у Сомовых, на тех же стульях, где пили чай пять лет. Мама поставила им чай. Отец сидел молча, крутил в руках зажигалку.

— Люда, Володя, — сказала Тамара Петровна. — Ну вы же взрослые люди. Ну объясните ей. Ну что такого-то. Ну приобнял. Ну Ленку. Они ж с ней с горшков. Ну выпили. Это ж ерунда, пустяк. Он же её любит. Он же без неё не может. Вы же видите, что с ним.