Отважная семёрка и девочка из ниоткуда

— Вера, иногда ты как баба Нюра.

— Спасибо.

— Я не в плохом смысле.

Витя всю дорогу молчал.

А у своего забора вдруг сказал:

— Я у неё спрошу.

— Кого?

— Её. Таню. — Витя поднял на Машу глаза. — Если это правда, то у меня есть сестра. А если у меня есть сестра, я должен узнать это от неё, а не от твоей тетради.

— А если это неправда?

Витя подумал.

— Тогда я тоже должен узнать это от неё.

И ушёл, и долго не закрывал калитку, потому что у неё пружина слабая и её надо закрывать руками.

Ночью Маша долго не спала.

Она лежала и думала о бабе Нюре. О том, как та читала свидетельство с одной стороны, потом с другой. Как смотрела на номер бланка.

И о том, что писем, по словам бабы Нюры, было одно, а Ольга привезла восемь.

Объяснение было хорошее. Плохих объяснений Маша пока придумать не могла, и это её почему-то злило.

Утром ей предстояло узнать, что баба Нюра не будет спать всю ночь, а в девять позовёт их всех к себе — и не чай пить.

Глава 3. Свидетельство

Утром баба Нюра позвала клуб на девять.

Это была первая странность. Баба Нюра никогда и никуда не звала: у неё можно было сидеть на кухне, можно было сидеть на крыльце, а звать — это уже как в сельсовете, с повесткой.

— Она не спит, — сказала Поля, когда шли. — Я мимо ходила. У неё в кухне свет с шести.

— Она всегда встаёт в шесть.

— В шесть у неё темно. Она чай пьёт без света, чтобы экономить.

Пришли все, кроме Лёшки, который зимой вставал в одиннадцать и считал это законным. Даже Вера пришла, хотя ей было велено сначала вынести золу.

В доме пахло так, как пахнет там, где не спали: чаем, печкой и чужим пуховиком, который сушился у печки.

Ольга сидела за столом. Волосы у неё были собраны, лицо вымыто, и она выглядела бодрой — только под глазами осталось то, что у взрослых остаётся даже после умывания.

Тани не было.

— Спит, — сказала Ольга. — Мы вчера почти не спали.

— Почему? — спросила Поля.

— Дорога.

— Дорога была вчера.

Ольга посмотрела на неё и улыбнулась.

— Ты всегда так?

— Как?

— Не отводишь глаз.

— Я их отвожу, — сказала Поля. — Просто сейчас не отвожу.

Баба Нюра поставила на стол папку.

— Вот, — сказала она. — Смотрите. Только руками не лапать.

— А можно? — спросил Гриша.

— Что «можно»?

— Смотреть.

Баба Нюра тяжело подумала.

— Можно, — сказала она. — Ты один раз живёшь. А бумажку я потом всё равно в сельсовет отнесу.

Гриша достал из кармана лупу.

Лупа была не игрушечная, а настоящая, с широкой ручкой, и он носил её с осени в кармане куртки вместе с маленькой отвёрткой, которая была нужна ему, по его словам, «для всего».

Стекло в лупе треснуло ещё в сентябре.

— Это ты её чем? — спросил Севка.

— Я ею открывал антресоль.

— Зачем?

— Мне надо было узнать, что там.

Поля засмеялась. Гриша посмотрел на неё поверх лупы и стал смотреть документы, и это было смешно ещё больше, потому что при лупе он поднимал брови.

— Гриша, — сказала Маша. — Ты похож на аптекаря.

— Я сосредоточен.

Свидетельство он положил на середину стола, под лампу.

— Значит, — сказал он. — Смотрю главное. Бумага, потом печать, потом номер. Кто трогал — руки убрал.

— Я его не трогала, — сказала баба Нюра.

— Я вас не просил.

— Ты сказал: руки убрал.

— Это была просьба ко всем.

— А я и говорю: я не трогала.

— Хорошо.

— Не спорь с матерью.

Гриша поднял глаза.

— Вы мне не мать, Анна Петровна.

— В моём доме я всем мать.

Маша потом рассказывала, что в этот момент она впервые поняла: взрослые ссорятся не для того, чтобы победить, а чтобы стало не так страшно.

— Так, — сказал Гриша. — Смотрите все. Восстановлю картину.

Он разложил три предмета: свидетельство, конверт и свой библиотечный формуляр — там был номер и штамп, и было с чем сравнивать.

— Первое. Свидетельство о рождении. — Он развернул книжечку. — Выдано в тысяча девятьсот девяносто девятом году.

Все молчали.

— И что? — спросила Маша.

— Таня родилась… — Гриша посмотрел в документ, — в марте. А бумага выдана в ноябре. Через восемь месяцев.

— Ну и что? — сказала баба Нюра. — Может, руки не доходили.

— Так не бывает. То есть бывает, но тогда пишут «повторное». Вот тут написано «повторное»?

Он провёл лупой по бумаге.

— Не написано.

Ольга откашлялась.

— Я её потеряла.

— Свидетельство?

— Да. — Ольга говорила спокойно. — Мы переезжали. Я ходила в загс, и мне выдали новое.

— А старая бумага?

— А старой бумаги нет. — Ольга развела руками. — Если бумага потеряна, её же не находят.

Гриша что-то записал.

— Записал, — сказал он честно. — Я не говорю, что вы врёте. Я говорю, что записал.

Это была его главная привычка, и из-за неё взрослые на него не сердились.

— Дальше, — сказал он. — Номер бланка.

Он поднёс лупу.

— «АБ четыреста семьдесят один, тысяча девятьсот тридцать девять».

— Ты сначала цифры называешь, а потом, сколько их, — сказал Севка.

— Иначе я путаюсь.

— Ты никогда не путаешься.

— Я так думаю, — сказал Гриша.

— АБ четыреста семьдесят один — девятьсот тридцать девять, — сказала Маша.

— Не надо было мне это говорить, — сказал Гриша и переписал номер заново, потому что Маша, сама того не зная, сказала вслух, как эти числа делятся.

Все засмеялись. Даже Ольга — на секунду, и сразу перестала.

— Ещё раз, — сказал Гриша, — и внимательно. «АБ» — это буквы. Буквы печатные, ровные. А вот цифры…

Он поднял лупу, отодвинул её и опять поднёс.

— Цифры другие.

— Как другие?

— Другим шрифтом. — Гриша ткнул пальцем. — Буквы вот такие, с закруглениями, у «А» засечка. А цифры без засечек, и «четыре» тут открытая — как на пакете с молоком.

Севка наклонился. Потом Поля. Потом все остальные, и получилось, что шестеро ребят и одна такса стоят над свидетельством и дышат в него, а баба Нюра держит лампу и терпит.

— Дайте я, — сказала она и надела очки.

Она смотрела долго.

— Ну, — сказала она.

— Ну?

— Ну, похоже, что ты прав.

— Но?

— Но я тебе вот что скажу, Гриша. — Она сняла очки. — В девяносто девятом году эти бланки печатали в типографии, а в типографии работал пьяный дядя Петя. Он тебе что хочешь напечатает.

Поля тихо прыснула в кулак.

— И вообще, — сказала баба Нюра, — ты сам можешь пойти в сельсовет и спросить.

— Могу.

— Вот и сходи.

— Пойду.

— Только сначала поешь.

Он принялся за кашу с таким видом, будто ему объявили войну, а потом отменили.

Пока он ел, Маша смотрела на Ольгу.

Она сидела против окна, на свету, и впервые было видно её лицо целиком. Усталое, некрасивое и очень правильное. Такие лица бывают у людей, которые в жизни всё делают по расписанию и всё равно опаздывают.

— Ольга Андреевна, — сказала Маша.

— Да?

— А почему вы раньше не приезжали?

Ольга подняла брови, но не удивилась. Взрослые, когда им задают настоящий вопрос, сначала смотрят на того, кто спросил, а потом уже на своего ребёнка. Она посмотрела на Машу.

— Я не знала адреса.

— Как?

— Так. У него не было с вами связи. Он один раз собирался написать и не написал. — Она чуть запнулась на «вами». — В бумагах был адрес. Обратный, на конверте. Я приехала.

— А чего так долго? Он же умер в девяносто восьмом.

— Двадцать шесть лет, — сказала Ольга.

— Двадцать шесть лет.

— Я работала. — Она сказала это очень просто. — Работала, чтобы у Тани было что есть. Потом у меня стало что есть, я посмотрела на календарь и увидела, что я уже старая, а она ещё маленькая, и что я ничего ей про отца не расскажу, если не поеду.

— А вы ей что говорили?

Ольга помолчала.

— Что его зовут Алексей. Что он на Севере.

Маша тогда ничего не сказала. Но когда вышли на крыльцо, сказала Грише:

— «На Севере» — это не рассказ. Это адрес.

— И что?

— И то, что если человеку одиннадцать лет и ему двадцать пять лет говорят только адрес, он остальное додумывает сам. — Маша подышала на варежки. — А потом приезжает и носит это с собой.

Она тогда ещё не знала, что говорит про Таню. Это она поймёт через три недели, и ей будет очень стыдно.

Таня вышла к третьему часу.

Она закуталась в мамину кофту, пришла на кухню, сказала «здравствуйте всем», посмотрела на стол, на тетради, и осторожно села на крайний табурет.

Бублик подошёл к ней первым.

Он обнюхал её валенок, потом сел и посмотрел на неё снизу вверх, как смотрят фотографы, когда просят не шевелиться.

— Он меня помнит, — сказала Таня.

— Он всех помнит, — сказала Поля.

— Всех?

— Кто ест.

— Я вчера почти не ела.

— Он и по вчерашнему помнит.

Таня засмеялась — вдруг, коротко, и сразу испугалась своего смеха, будто это было непозволительно.

Витя, который стоял у печки и молчал, вдруг сказал:

— А ты знала, что у него день рождения третьего сентября?

Таня повернулась.

— У кого?

— У деда. У Алексея Петровича. — Витя сказал «у деда» и сам на этом слове запнулся. — Третьего сентября.

В доме стало очень тихо.

— Я не знала, — сказала Таня.

— А вот не знала, — сказал Витя.

Это было сказано не зло. Это было сказано страшно.

Маша под столом наступила ему на валенок, но было поздно: Витя вышел из кухни, и хлопнула дверь, и в сенях что-то упало, потому что там всегда что-то падает, когда кто-то уходит быстро.

Таня смотрела ему вслед.

— Он что, правда её брат? — тихо спросила она у Поли.

— Кто? Витя?

— Нет. Он. Гущин. Он что, был тут?

Поля не поняла вопроса.

— Кто? Где тут?

— Ну… в этом доме. — Таня обвела глазами окно, печь, клеёнку. — Он тут жил?

— Он ушёл в шестьдесят первом, — сказала Поля. — Ты что, знала и не знаешь?

Таня задумалась.

— Мне говорили, — сказала она. — Я забыла.

И потом это «я забыла», и то, как она это сказала, и то, что она при этом смотрела на свои руки, — всё это Поля запомнила. Поля всегда запоминала то, что все пропустили. Она не знала зачем. Теперь знала.

В сенях был Витя.

Он сидел на ящике с картошкой и ковырял его ногтем.

— Лезет в дом, — сказал он, когда вошли.

— Она не лезет, — сказала Маша.

— Все лезут. Ты лезешь. Лёшка лезет. И она.

— Вить.

— Чего?

— Ты же сам вчера сказал: «Если правда — у меня есть сестра».

Витя ничего не ответил.

— А если неправда — у тебя тоже никто не отнял.

— Отнял, — сказал он. — Если это неправда, она мне сейчас вот тут всё отняла.

Он показал на свой живот.

Маша тогда поняла, что Витя не про деньги. Витя про то, что он, человек, у которого нет ни отца, ни матери, а есть только бабушка и седьмая доля, вдруг оказался «одним из». А если этого «одного из» отменить, то надо возвращаться к тому, что было.

— Ладно, — сказала Маша. — Даю тебе две минуты.

— Зачем?

— Затем, что ты сейчас пойдёшь обратно и скажешь ей: «Я не то имел в виду». И мы тебе верим, что ты не то.

Витя посидел. Потом встал, отряхнул штаны и пошёл.

Клуб стоял в сенях и слушал, как он говорит на кухне:

— Я не то имел в виду.

В доме что-то упало. Видимо, Таня встала.

Вечером Гриша сидел у себя на кухне.

Он разложил на столе четыре листа и на каждом написал одно слово: бумага, печать, номер, дата.

— Ты что делаешь? — спросила мать.

— Протокол.

— Сказок тебе, что ли, не хватает?

— Не хватает, — сказал Гриша. — Мам, а у тебя свидетельство есть?

— Есть.

— Можно посмотреть?

Мать принесла своё свидетельство. Гриша посмотрел на него, потом на лист со словом «номер», потом на свидетельство Тани, переписанное в тетрадь.

И вдруг перестал двигаться.

— Гриш?

— Ага, — сказал он. — То есть нет.

— Что?

— Ничего. Я потом скажу.

Он закрыл тетрадь и ушёл в свою комнату, а мать потом говорила, что видела через дверь: он сидел на кровати с фонариком и опять открывал тетрадь, и что-то шептал, и считал по пальцам.

Знал бы он тогда, что за эти две строчки придётся столько объяснять.

А клуб ещё не знал, что завтра баба Нюра пойдёт в сельсовет, и что оттуда к ней придёт человек, после которого дом на Заводской станет не домом, а делом.

Глава 4. Восьмая доля

В сельсовет пошли на другой день утром, и пошёл весь клуб, потому что баба Нюра сказала: «Одну меня там съедят».

Бублика взяли на поводке.

— С собакой нельзя, — сказала женщина на входе.

— Это не собака, — сказала Вера.

Женщина посмотрела на Бублика.

— А кто?

— Это такса.

— Такса — это собака.

— Значит, нельзя, — согласилась Вера. — Тогда мы её оставим тут. У вас тепло?

Бублик сел и посмотрел на женщину так, как будто ему было очень жаль и её, и себя.

— Ладно, — сказала женщина. — Только в коридоре.

Ирина Викторовна сидела в кабинете с двумя шкафами и одним окном, и на столе у неё стоял стакан с чаем и лежала папка.

— Это вы, — сказала она. — Я слышала.

— Что слышали?

— Что вы ищете хозяина. — Она открыла папку. — Дом номер семь по Заводской. Садитесь.

Все сели, а Бублик лёг под стол.

В коридоре у окна сидели две женщины и ждали.

Одна держала папку с бумагами, другая — трёхлитровую банку с огурцами, и было непонятно, зачем в сельсовет приносят огурцы.

— Нюра, — сказала женщина с папкой. — Ты чего тут?

— Я по делу.

— По какому?

— По своему.

Женщина с огурцами посмотрела на клуб и пересчитала глазами.

— Это чьи?

— Ничьи, — сказала баба Нюра. — Общие.

— Как это — общие?

— А вот так. Как воздух.

Женщина с папкой наклонилась и сказала шёпотом, который было слышно в другом конце коридора:

— Нюра, а правда, что к тебе приехали?

— Приехали.

— Кто?

— Люди.

— Какие люди?

— Обыкновенные. — Баба Нюра поправила платок. — С руками, с ногами, с папкой.

— А говорят, внучка.

— Говорят.

— И что?

— И то, — сказала баба Нюра, — что говорить все умеют, а считать — не все.

Женщина с огурцами поджала губы.

— Я вот слышала, — сказала она, — что она на документы приехала.

— На документы.

— И что дом теперь продадут.

Баба Нюра повернулась.

— Ты вот что, — сказала она. — Ты огурцы на стол поставишь или так и будешь держать?

— А что?

— А то, что если ты их принесла, значит, у тебя дело доброе. А если ты пришла языком, то иди с миром, у меня сегодня других дел.

Женщина замолчала.

Бублик в это время обнаружил под шкафом кота.

Кот был сельсоветский, толстый и совершенно спокойный, и он смотрел на Бублика так, как смотрят на молодёжь: без интереса, но и без неприязни.

Бублик зарычал.

Кот зевнул.

Бублик зарычал громче.

Кот перевернулся на спину и вытянул лапы — то есть сделал вид, что сдаётся, а на самом деле показал, что ему всё равно.

— Бублик, — сказала Поля. — Это не наше дело.

— Это его дело, — сказала Вера. — Он его выбрал.

— Надо его убрать.

— Нельзя. Он на службе.

— На какой службе?

— Он охраняет клуб, — сказала Вера. — От котов.

Гриша открыл тетрадь и записал: «Кот. Сопротивления не оказал».

— Ты зачем пишешь? — спросил Севка.

— Порядок, — сказал Гриш. — Всё, что было, — записывается. Иначе через месяц никто не вспомнит, что он был.

— Ты и про кота вспомнишь?

— Я всё вспомню.

Дверь кабинета открылась.

— Заходите, — сказала Ирина Викторовна. — И кота не трогайте, он кусается.

Бублик посмотрел на кота ещё раз — на всякий случай — и первым вошёл в кабинет.

— Сразу скажу главное, — сказала Ирина Викторовна. — Я не суд. Я ничего не решаю. Я могу только объяснить, как это устроено. Объясняю.

Она достала лист.

— Дом в общей долевой собственности. Собственников семь, у каждого своя доля. Доли не равные, но это неважно. Важно, что дом нельзя продать целиком, пока хоть один не согласен. Продать можно только долю, и то с оговорками. Понятно?

— Понятно, — сказал Гриша.

— Дальше. Один из семерых — Гущин Алексей Петрович. Он уехал в шестьдесят первом, и с тех пор о нём ничего.

— Мы знаем, — сказала Маша.

— Хорошо. — Ирина Викторовна посмотрела на неё. — Тогда вы знаете и то, что его доля до сих пор числится за ним. Её никто не принимал, не переоформлял и не делил.

— А почему?

— Потому что для этого нужно заявление. — Она подняла палец. — Заявление от того, кто имеет право. А пока заявления нет, доля висит. Как пальто на гвозде, с которого все ушли.

— И сколько она может так висеть?

— Смотря сколько ждать. — Ирина Викторовна помолчала. — Есть сроки, есть суды, есть такое слово, как выморочное имущество. Если хозяин не объявился и наследников нет, долю со временем могут признать выморочной и передать сельсовету.

— А если объявился?

— Тогда она его.

В кабинете стало тихо.

— Тёть Ирин, — сказала баба Нюра. — А если объявилась не она, а её дочка?

— Дочка — это наследник первой очереди, — сказала Ирина Викторовна. — Дочка идёт первой.

— Значит, Таня.

— Значит, Таня.

Таня сидела на стуле у стены, и лицо у неё было такое, как будто её только что пересчитали, как деньги.

— А если документы неправильные? — спросил Витя.

— Тогда она не наследник, — сказала Ирина Викторовна. — И доля опять свободна.

— И дом можно продать.

— Дом можно продать.

Маша посмотрела на Гришу. Гриша посмотрел на Машу.

До этой минуты им казалось, что всё просто: приехали люди с бумагами, бумаги надо проверить, и если бумаги настоящие — всё хорошо.

Теперь получалось наоборот.

Если бумаги настоящие — Таня хозяйка.

Если бумаги поддельные — дом продадут.

— А сколько стоит доля? — спросил Севка.

— Вот это уже не ко мне, — сказала Ирина Викторовна. — Это к оценщику.

— А примерно?

— Примерно? — Она подумала. — Дом старый, участок хороший. Долю седьмого хозяина я бы оценила тысяч в сто. Может, чуть больше, если найдётся покупатель, который хочет именно этот дом.

Севка сел ровно.

— В сто тысяч.

— Примерно.

— И если бумаги поддельные, эти сто тысяч достанутся остальным?

— Если поддельные — доли пересчитают, — сказала Ирина Викторовна. — И их станет не семь, а шесть.

— А Таня?

— У Тани не будет ничего.

Таня сидела и смотрела в стол.

— Ясно, — сказала она.

Баба Нюра положила ей руку на плечо.

— Ты не того бойся, — сказала она. — Ты бойся, чтобы правда нашлась. А с остальным разберёмся.

— А если правда в том, что я не нужна? — спросила Таня.

— Тогда мы тебе скажем, что нужна, — сказала Поля. — И это будет правда, только другая.

Ирина Викторовна смотрела на них и молчала.

А потом сказала:

— Я вам вот что скажу, и больше ничего. Документы на долю сдаются не в сельсовет. Они сдаются туда, где выдаются. И принимают их только у заявителя. То есть у того, кто хочет свою долю получить.

— У Тани?

— У Тани, или у её матери, пока Тане нет восемнадцати. — Ирина Викторовна закрыла папку. — Пока документы лежат в чужом кармане, они не действуют. Понятно?

— Понятно, — сказала Маша.

— А они лежат в чужом кармане, — сказала Ирина Викторовна.

И это было не вопросом.

На обратном пути клуб шёл молча.

— Ну, — сказал Витя наконец. — Это плохо.

— Что?

— Всё. — Он поднял руку и стал загибать. — Первое: если документы настоящие, Таня хозяйка, и это хорошо. Второе: если документы настоящие, она может их сдать, и тогда дом не продадут. Третье: если она их не сдаст, дом всё равно не продадут, потому что пока доля висит, никто ничего не подпишет.

— Значит, вариант, при котором дом продадут, — сказал Гриша, — это только если бумаги поддельные.

Все остановились.

— Получается, — медленно сказала Маша, — чтобы защитить дом, надо доказать, что бумаги фальшивые.

— Получается так, — сказал Гриша.

— Но тогда Таня не хозяйка.

— Тогда Таня не хозяйка.

— И Вадим продаст дом.

— Нет, — сказала баба Нюра.

Все посмотрели на неё.

— Вадим без меня не продаст, — сказала баба Нюра. — У меня доля. И я её не даю.

— А если он найдёт такого, кто даст?

— Пусть ищет. — Баба Нюра подняла воротник. — Я его уже год хороню. Устала.

До вечера они не решили ничего.

А вечером к дому номер семь подъехала ещё одна машина.

Она была не серая. Она была красная, старая, с надписью на двери, но дети уже знали, что такие прозвища бывают не по надписи.

— Это он, — сказала Поля.

— Он, — сказала Маша.

Они стояли за углом и смотрели.

Вадим вышел, поправил куртку и пошёл в дом.

— К Ольге, — сказал Гриша.

— К Ольге.

— Тихо, — сказала Вера.

— Мы и так тихо.

— Ты дышишь.

— Я дышу нормально.

— Дыши тише.

Окно у Ольги выходило на угол, и в нём горел свет, и видно было не всё, а половину.

Видно было, как они сидят за столом.

Видно было, как Вадим положил на стол бумаги.

А потом он сказал, и звук шёл через щель, и они сначала не поняли, а потом разобрали:

— …восьмая доля.

Маша подняла бровь.

— Восьмая?

— Их же семь, — шепнул Севка.

— Семь, — сказала Маша. — А он говорит восьмая.

Они слушали дальше.

— Я вам не враг, — говорил Вадим. — Я вам скажу как есть. Дом этот — балласт. Хотите — проверяйте, не хотите — не проверяйте, только я вам дам за это тридцать тысяч, и вы забудете, что сюда приезжали.

Кто-то из них — то ли Ольга, то ли Таня — сказал что-то, и было не разобрать.

— Тридцать, — сказал Вадим. — Я не жадный. Я вам объясню: если считать по-честному, доля ваша не седьмая, а восьмая. Дом на семь — это как? Это восьмая часть, если по площади. А по деньгам будет меньше, я не буду врать.

— Почему восьмая? — не понял Севка. — Почему восьмая?

— Потому что, — сказала Вера, — потому что он считает, как ему выгодно.

В доме опять заговорили.

А потом раздался голос, от которого дети пригнулись.

— Пошли, — сказала баба Нюра.

Она стояла у калитки.

— Баба Нюра, — начал Витя.

— Я не глухая. — Она смотрела на окно. — Я слышу, как он считает чужое.

И она пошла к двери.

Клуб пошёл за ней, а Бублик пошёл впереди всех, потому что такса в чужом дворе считает себя главнее человека.

В сенях было тесно.

— Нюра Кузьминична, — сказал Вадим.

— Не так зову.

— Нюра Петровна.

— Совсем не так.

Вадим вздохнул.

— Я не ссориться пришёл.

— А что ты пришёл? — Баба Нюра прошла в комнату и остановилась. — Ты пришёл приезжую женщину деньгами пугать. Восьмая доля. Надо же, посчитал.

— Я же по-хорошему.

— Ты по-хорошему второй год.

Ольга сидела за столом и держала в руках чашку, и чашка у неё ходила.

Таня стояла у стены.

— Я не взяла, — сказала Ольга.

Вадим повернулся.

— Она не взяла, — сказала Ольга громче. — Я не знаю, как вы вообще думали. Мы приехали не за деньгами.

— Все приезжают за деньгами, — сказал Вадим. — Я вот тоже. У меня, между прочим, три кредита.

— Мне неинтересно про кредиты, — сказала баба Нюра.

— А мне неинтересно, что дом стоит и ничего не делает! — Вадим развернулся, и лицо у него стало не такое доброжелательное. — Семь лет он стоит. Старик в него ходит. Ремонта нет, крыша течёт, печники такие, что жуть. Я один его тянуть не могу. Я тебе предлагал, я всем предлагал.

— Ты предлагал продать.

— Я предлагал по-честному.

— По-честному — это когда все согласны, — сказала баба Нюра. — А ты: шестеро за, значит, седьмого нет.

В комнате стало очень тихо.

— Ну, — сказал Вадим. — Значит, ничего не выйдет.

Он взял бумаги со стола.

— Тридцать тысяч, — сказал он Ольге. — Я не поднимаю. Подумайте. Но недолго.

И он вышел.

Слышно было, как хлопнула дверь машины, как завелось, как поехало.

— Вот, — сказала баба Нюра. — А теперь чай.

Чай пили втроём, а клуб стоял у стены и молчал.

— Ты правда не взяла? — спросила баба Нюра.

— Правда.

— А подумала?

Ольга молчала.

— Вот, — сказала баба Нюра. — Подумала. Значит, тридцать тысяч — это уже не ноль.

— Я не то думала.

— А что?

Ольга поставила чашку.

— Я думала, что если бумаги поддельные, — сказала она, — то лучше взять деньги, пока дают.

Таня у стены отвернулась.

— А если бумаги настоящие?

— Если настоящие, — сказала Ольга, — то я вообще ничего не понимаю.