Дорога к фронту 2

«Сейчас потеряет скорость, уйдет в сваливание и штопором – к земле», – промелькнула мысль.

Его ведомые шарахнулись в разные стороны, нарушая боевой порядок и внося хаос в общее построение. Все это я спел заметить, отдав ручку от себя, проваливаясь ниже, чтобы избежать столкновения.

Пред глазами на миг плеснула багряная муть отрицательной перегрузки.

Разминулись. Стремясь сохранить преимущество, плавно вывожу машину в набор высоты.

Сорокин четко повторил маневр. Теперь мы снова рвемся ввысь, занимая удобную позицию для повторной атаки.

Осматриваюсь. Пара Чайнова плотно держит «мессеров» и, кажется, тех осталось трое.

Черт… А это что такое?!

Через секунду я выругался еще крепче. Вторая пара, Мухамеджанов с Урсуловым, поступили по-своему, отклонившись от заранее оговоренной схемы атаки. Прекрасно понимаю в чем дело, – у Рустама сдали нервы. Он не смог надежно сбить «Хенкель» с пикирования и сразу же сделал крутую горку, сбросив скорость, а затем «повис» на хвосте у поврежденного бомбардировщика, – под перекрестным огнем бортовых стрелков других немецких машин!

Ору по связи:

– Третий, уходи оттуда! Рустам, уходи с «шести»! Уходи вниз!

Бесполезно… Поздно!.. Я едва не взвыл, когда «ЯК» Мухамеджанова, попав под огонь носовых пушек «Хенкелей», вдруг дернулся и начал заваливаться вбок. Оба лонжерона правого крыла перебило снарядами, и оно мгновенно подломилось. Самолет, теряя горючее из развороченного бака, начал падать, беспорядочно вращаясь…

Его ведомый, – сержант Урсулов попытался сманеврировать, но, получив несколько пробоин, пикированием вышел из боя.

Одна ошибка!.. Одна ошибка унесла жизнь лейтенанта, которого я знал еще с битвы за Москву… Он погорячился. Сдали нервы. Хотел во что бы ни стало сбить…

Высота набрана. Доворачиваю на «Хенкели» и начинаю короткое пикирование.

* * *

Время в бою то растягивается до субъективного ощущения вечности, то спрессовывается в долях секунд.

«Хенкель» поврежденный Мухамеджановым, сбросил бомбы и отвалил со снижением. Остальные сомкнули строй и ощерились, ожидая нашей атаки. Армада упорно прет к переправе, где скопились наши войска.

На связь внезапно вышел пост ВНОС.

– Весна, всем в квадрате – замечена группа из шести «мессершмиттов». Высота три тысячи. Курс 90°.

Знаю, Земцов нас не бросит! В воздух уже наверняка подняли дежурную пару. Они подойдут минут через пять-семь.

Это вечность по меркам воздушного боя.

С курса не сворачиваю. Сорокин цепко держится рядом.

Бортстрелки «Хенкелей» загодя открыли заградительный огонь с запредельных дистанций, которые, впрочем, быстро сокращаются. Огненные трассы несутся не только навстречу, они режут со всех сторон, перекрещиваются, бьют сверху, постепенно изгибаясь на излете траекторий в силу баллистики. Не прерывая пикирования, подруливаю педалями, – бросаю машину из стороны в сторону, пытаясь уклониться, но в общем – выдерживая прежний курс.

Это секунды. Они быстрее, чем мысль и дольше, чем жизнь…

Мой «ЯК» несколько раз ощутимо вздрогнул, вбирая шальные попадания, но рулей слушается. Все, хватит метаться.

Дистанция до бомбардировщиков стремительно тает. Подаюсь к прицелу. В сетке растет длинный фюзеляж и распластанные крылья. Визуальное восприятие слегка искажено из-за скорости пикирования. Дальность определяется легко. Ты знаешь ее наверняка, исходя из количества делений, которое занимает силуэт вражеского самолета.

Все это мелькает на уровне подсознания, не успевая оформиться в четкие мысли.

Пора! Резко выношу прицел на упреждение, примерно на один корпус, и… как будто замираю, прекратив любые маневры. Ни кренов, ни резких движений ручкой, иначе все зря…

Первую очередь даю коротко. Попал! Теперь чуть довожу по трассе – снаряды ШВАКа мутно режут воздух, вспышками впиваются в крыло, рвут дюраль, выбивают пламя из правого двигателя – горит! Горит, тварь!

Время вновь сорвалось в бешеном темпе. Едва успел уклониться и разойтись с тушей бомбардировщика.

Резко сваливаю машину к земле. Это почти как рефлекс. В момент атаки зрение становится «тоннельным» – есть ты и есть цель. Все остальное – лишь размытый фон. Пилоты немецких истребителей специально подгадывают такой момент, когда летчик поглощен атакой и ничего другого не видит, поэтому сразу по выходу я привык ломать траекторию.

Оглядываюсь. Машина Сорокина продолжает начатый при атаке курс. Вслед ему падает «Хенкель» с отрубленным хвостовым стабилизатором – молодец Леха тоже сбил, – а еще чуть дальше и выше вижу два стремительно растущих силуэта – на ведомого заходит пара «мессеров»!

Беру ручку на себя, – резковато, до потемнения в глазах. Времени на раздумья нет. Закладываю очень крутой и неправильный боевой разворот, бросая машину навстречу внезапной угрозе. На проходе даю отсекающую очередь из ШКАСов с расчетом сорвать их атаку.

Отбил! Немцы резким переворотом через крыло ушли вниз.

– Лёха клювом не щелкай! – ору, но быстро беру себя в руки и добавляю уже спокойнее: – Пристраивайся!

А самого трясет. Ничего не могу сделать. Дрожь мелкая, нервная – гуляет холодком по всему телу, как ей вздумается.

Осматриваюсь. На выходе из атаки мы отдалились от армады бомбардировщиков где-то на два-три километра.

Иду в разворот с набором высоты. Ищу взглядом «мессеры». Ага, вот они, – отошли в сторону, тоже тянут вверх.

Динамика бешеная. Жизнь и смерть ходят в небе рука об руку, поочередно заглядывая тебе в глаза.

Оцениваю диспозицию, затем бросаю взгляд на приборы. Чувствую, двигатель тянет заметно хуже… И точно – постепенно начал греться!.. Проклятье, – снижаясь забыл переключить ступень нагнетателя! На «МИГе» этот момент был удобнее, там стоял автомат.

Переключаюсь.

Драться, постоянно контролируя режимы работы мотора, нелегко. Иногда просто не хватает времени и концентрации внимания. Надо бы немного охладить двигатель, но для этого требуется снизить нагрузки и прекратить боевое маневрирование. Не вариант.

«Совки» радиаторов и так полностью открыты, большего из системы охлаждения сейчас не выжмешь.

Открываю фонарь кабины и выглядываю, чуть привстав над сиденьем. Мотор слегка дымит. Пока еще есть немного времени, успеваю движением ручки корректора отрегулировать смесь, ориентируясь на звук работы мотора и цвет язычков пламени на срезах выхлопных патрубков.

Потапыч, спасибо тебе за науку…

Закрываю фонарь. Ну, «Яшка» не подведи… Держись…

Неумолимо сближаемся с «мессерами». Они всеми силами пытаются отсечь нас от бомбардировщиков.

И снова повторюсь – это всего лишь мгновенья маневрирования. Рассказывать о них дольше, чем прожить.

Выше и сзади пары «мессеров» внезапно появились еще две точки. Вынырнули из-за сиротливого облака, пикируют с высоты. Интуитивно, по атакующей траектории понимаю – наши. Коротко приказываю ведомому:

– Уклоняемся! Повторяй!

Опускаю нос самолета, разрывая наше с «мессерами» встречное схождение.

Они дали очереди, но те прошли выше. В результате мы сохранили скорость, а немецкие пилоты теперь вынуждены разворачиваться под атакой подоспевшей нам на помощь пары.

Снова «климбим»[13]. Сленг из прошлого все реже прорывается даже в мыслях, но от некоторых словечек пока еще не отделался.

«Атаковать бомбардировщики. В бой с истребителями вступать только в крайнем случае», – такой приказ мы слышим едва ли не ежедневно.

Четыре эскадрильи «Хенкелей», несмотря на потери, упорно ползут по небу, выдерживая курс. До переправы уже недалеко. Скоро посыпятся бомбы.

Снова и снова осматриваюсь. Уже появились первые зенитные разрывы, пока неплотные, пристрелочные.

Впереди блеснул изгиб водной глади. Отчетливо вижу несколько барж. И железнодорожные ветки подходят близко…

Переправа живет, пульсирует.

«Хенкели» будут бомбить по площадям. Через несколько минут там все превратится в кипящий огненный котел.

Движок по-прежнему греется. Работает надсажено, с изломанным звоном. «Если что – доберу высоты и пойду на таран» – мысль промелькнула блекло, почти обыденно. Наверное, в такие вот секунды запредельного напряжения нервов и начинается их «выгорание».

Догнать… Догнать и сбить. Хотя бы еще одного…

В кабине отчетливо воняет перегретым маслом. Его уже начало выбивать из-под уплотнителей мотора, забрызгивая козырек. Все. «ЯК» не выдержал…

До ближайшего «Хенкеля» еще метров восемьсот, не меньше. Слишком далеко для прицельной стрельбы. Даю очереди из ШКАСов, но мимо. Далеко…

– Лёха, атакуй! Сам!

Ведомый рванулся вперед, быстро сокращая дистанцию до цели. Открыл огонь.

В этот момент движок моего «ЯКа» окончательно захлебнулся.

Не дотянулся я… Не дотянулся…

Слово «обида» здесь не подходит. Чувство куда более темное и сильное. Неважно, что я сбил двоих в этом бою. Неважно, что делал все, – значит сделал недостаточно!.. Первые разрывы бомб уже вспухли внизу.

Вижу, как два «Хенкеля» задымили, попав под плотный зенитный огонь.

С трудом заставляю себя отвести взгляд от переправы, взять управление, вернуться в реальность.

Температура масла зашкалила. Двигатель встал, но, что если попробовать его завести? Водорадиатор вроде бы не выкипел… Белесого следа за мной нет…

В небе идет воздушный бой. Подоспела еще одна группа наших истребителей.

Тишина кажется всеобъемлющей. В зазорах негерметичной кабины тонко посвистывает ветер. Лопасти винта лениво вращаются под напором набегающего воздуха, – значит еще не все потеряно. Есть слабая надежда, что движок не «словил клина», а остановился по какой-то другой причине. Планирую.

Высоты должно хватить. Скорость уже значительно упала, хотя машина идет с небольшим снижением. На всякий случай намечаю площадку для аварийного приземления, благо в степи подходящих мест хватает.

Регулятор постоянных оборотов выставляю по нанесенной Потапычем риске. Это необходимо для запуска.

Движениями плунжера шприца заливаю порции топлива, – сначала в помпу, затем в цилиндры. Открываю кран пневматического самозапуска, вжимаю и удерживаю кнопку вибратора.

Винт несколько раз провернулся. Мотор чихнул, патрубки густо плюнули дымом. Еще раз…

Схватил!

Осторожно добавляю оборотов. Понемногу, постепенно. Работает!

Беру курс на свой аэродром.

* * *

Обратный путь окончательно сжег нервы.

Напряжение не отпускает. Двигатель работает неровно, козырек фонаря кабины забрызган почерневшими пятнами и разводами, – почти ничего не вижу, но фонарь пока не открываю, зная по опыту, что если высунуться, то горячим маслом может обжечь лицо.

Высота постепенно падает. Для ее набора недостаточно мощности поврежденного мотора, приходится идти низко.

Временами наступает состояние безразличия, какой-то отстраненности от событий. Плохой звоночек. Чтобы воевать, надо жить.

Наконец показались знакомые ориентиры.

Захожу на аварийную посадку. В небо взлетела ракета, затем еще одна, – меня видят, полоса свободна.

Скорость на минимальном допустимом пределе. Выпускаю шасси и выключаю мотор, чтобы тот не дай бог не вспыхнул.

Снова навалилась тишина и это тонкое режущее по нервам посвистывание. Открываю фонарь кабины, – теперь уже можно. Чуть привстаю над сиденьем, выглядываю поверх и вправо.

Земля всего в паре метров… Выравниваюсь… Еще чуть ниже… Полоса стремительно несется навстречу. Снова осторожно подтягиваю ручку, приподнимая нос машины.

Касание…

Пробег… Скрип тормозов. «Як» покачнулся и окончательно остановился в конце взлетно-посадочной полосы.

Вдруг навалилась оглушающая усталость, словно все силы теперь уже окончательно иссякли. С трудом расстегиваю привязные ремни, выбираюсь из кабины на крыло, затем спрыгиваю на землю и невольно бросаю взгляд на свою машину.

В капоте зияют две внушительные, вогнутые внутрь пробоины.

Почему-то сразу легче. Хорошо помню те удары попаданий на втором заходе. Просто не знал, куда именно прилетело. Получается это не я спалил двигатель…

Теперь надо как-то стряхнуть липкое безразличие. Я похлопал «ЯК» по оцарапанному, забрызганному маслом фюзеляжу, и начало отпускать.

«Ничего браток. Держись. Залатают. Нам с тобой жить и воевать дальше…»

* * *

Канонада не утихает.

Настроение за ужином по большей части подавленное. Сегодня полк снова понес тяжелые потери. Из боя не вернулись Мухамеджанов и Урсулов, и еще сержант Митрофанов из второй эскадрильи. Несмотря на количество сбитых нами «Хенкелей», уцелевшие бомбардировщики все же прорвались к переправе. Слишком много их было.

Молча выпили, помянув погибших.

Сорокин сегодня сбил двоих, как и я, но сидит горбясь, по большей части молчит, вяло ковыряя вилкой в тарелке.

Нет. Так никуда не годится.

Сумерки сгущаются, и чувствуя, что надо как-то сломать этот тяжелый настрой, я вдруг сказал, подчиняясь внутреннему наитию:

– Илья, ну-ка тащи скрипку!

– Надо ли? – Захаров смутился и замялся.

– Тащи, говорю!

– Ну, ладно, сейчас…

Я обернулся к лопоухому сержанту из батальона аэродромного обслуживания. Даже фамилию его припомнил:

– Астафьев, давай гармонь! Кто на гитаре играет? Есть инструмент?

Мой внезапный порыв вдруг подхватили. Видимо он оказался очень убедительным и главное – заразительным. Вскоре инструменты уже принесли. Старшина Потапов взял в руки гитару и перебором извлек несколько аккордов.

– Ну? – он вскинул взгляд. – Давай, Андрей, напой, что ты там задумал? Только душевно, да?

Вот же засада. Сам ведь напросился.

– Сейчас попробую, – я отчаянно откашлялся.

На самом деле строки давно сложились. Они родом еще из-под Ржева… Стихи я написал еще под Москвой. Правда композитор из меня «никакой», но спеть, наверное, смогу. Надеюсь, что смогу…

И я начал. Сначала тихо и вдумчиво, а капелла:

…

Чем ближе к фронту, тем мертвее лес,Внизу щепа, руины, да траншеи…

…

Старшина взял несколько аккордов и пошло душевнее, как он выразился. Гитара задала ритм, и я его подхватил.

…

Мы даже в полдень в сумерках летели,От чада, что растекся до небес…

…

И вдруг вступила гармонь. Астафьев растянул меха, а затем начал подыгрывать – коротко и резко.

В столовой быстро стал собираться народ. Подтянулись летчики, бойцы батальона аэродромного обслуживания, техники.

…

Вокруг разрывы, в плоскости осколки,Прошито небо трассами огня…А из-под солнца деловито, с толком,Два «мессера» заходят на меня…

…

И тут заиграла скрипка. Как оказалось у Захарова исключительный слух. Он сразу же попал в мелодию, ёмко, по существу, а я продолжил:

…

Нет, сволочи, так просто не возьмете,Пожить еще я толком не успел…На перегрузке в правом развороте,На упрежденье выношу прицел…

…

– Ну что это такое? Что за буржуазный декаданс? – на звуки скрипки явился капитан Иверзев.

Декаданс? Да еще и буржуазный? Надо же – какие слова он знает…

На начштаба зашикали. В том числе и командир полка, который оказывается пристроился на табурете, пальцами отбивая такт мелодии.

…

Усталый ШКАС сожрал огрызок ленты,Вслед за фашистом потянулся дым,А я поймав всю ненависть момента,Все ж довернул вдогонку за вторым…

…

Скрипка внезапно стихла, а перебор струн гитары почему-то стал медленным, и я невольно подчинился этому ритму:

…

Но он бежит, не принимая боя,Над кромкой леса немца гонит страх,А мой движок – весь в оспинах пробоин,Дымит… Видать спалил на виражах…

…

И снова вступили гармонь со скрипкой, – удивительный, изымающий душу дуэт.

Затем ударил гром аплодисментов и раздался голос политрука нашей эскадрильи[14]:

– Вот! Вот, товарищи! Вот как надо жить и воевать, выкорчевывая фашистскую нечисть!..

Его фразы потонули в одобрительном гуле голосов. Настроение у всех резко поднялось, а что еще надо на фронте?

– Давай еще раз, Скворцов!

– Так им, гадам!

– Браво! Бис!

Старшина Потапов снова заиграл перебором.

Глава 4

Это случилось спустя две с половиной недели после нашего прибытия на фронт.

От полка осталось меньше эскадрильи. Многие убыли по ранению, – схватки в небе кипят жесточайшие. На ходу сейчас всего пять машин, – остальные потеряны в боях, либо повреждены в такой степени, что годны лишь на запчасти.

О людях говорить сложно. Все мы в той или иной степени начали выгорать – от нечеловеческого напряжения и усталости. Чувствую это по себе. Почти не сплю.

Мне кажется что-то готовится. Грядет.

Не могу объяснить, откуда предчувствие. Точного знания нет, – историю я в свое время изучал лишь в общих чертах, да и то по необходимости. Теперь вот жалею, да поздно.

Наши войска удержали позиции и даже перешли в контрнаступление, но далеко отбросить немцев не удалось. Похоже на небольшую передышку.

Дислокация нашего полевого аэродрома для фашистов уже не секрет. День за днем нас пытаются блокировать на земле, но пока у них ничего не получается.

Смотрю на себя в зеркало. Осунулся. Стал резким в словах и суждениях. Надо бы побриться…

Уже вечереет.

– Андрей, пошли, пора на боковую, – ко мне подошел Захаров.

– Извини, пока не хочу.

– А надо!

– Ильюх, зачем мне спать? – отвечаю блекло. На злость к вечеру нет сил. – Пару часов перехвачу и ладно.

– Ты должен быть свежим к утру! – упрямится он.

– Я ничего не должен, кроме как воевать, – огрызаюсь скорее по инерции, чем с желанием спорить.

– Ошибешься в бою из-за усталости, кто виноват будет? – не унимается друг.

Он прав.

Чёрт, он прав, но ничего не могу с собой поделать. Выгорело все. Опустело. Тупая, изматывающая усталость тоже перегорела. Когда болтаешься на привязных ремнях, вцепившись в ручку управления, и крутишь, крутишь, крутишь на перегрузках, не давая себя убить, то после вылетов не остается ничего. Никаких эмоций. Нет даже боли в мышцах, – лишь потухший взгляд и какое-то нечеловеческое безразличие ко всему.

К нам подошел Потапыч, молча похлопал меня по плечу, а затем веско обронил:

– Летаешь ты, Андрей неплохо, а вот с настроем что-то делай. Иначе боком тебе вылезет.

Я кивнул. По-прежнему нет желания спорить. Да и правы они оба, – поспать действительно надо. Хотя бы немного.

– Пополнение будет? – тем временем поинтересовался Илья, зная, что техники всегда в курсе большинства дел и событий.

– Будет. На днях должны новые самолеты пригнать. Полк вроде бы хотят переформировать по новому штату. Три эскадрильи вместо двух. Слышал, как Земцов с Иверзевым об этом говорили, вот только в тыл нас отводить не собираются. Просто пополнят, насколько я понял.

– А кто самолеты пригонит-то? – уточнил Захаров.

– Так молодые летчики, ясно дело, – ответил старшина.

– С училища?

– Кто как. Кто с училища, а кто из госпиталя.

– В строй их надо будет вводить, – Захаров почесал затылок. – А как? В бою что ли?

– А вас с Андреем кто в строй вводил? – усмехнулся старшина.

– Ну так то сорок первый был.

– Так и сейчас, Ильюха, ситуация не лучше, – вздохнул Потапыч, констатируя очевидное. – Времени на раскачку ни у кого нет. Дай бог чтобы инструктора в их училищах были, как у Андрея. Помнишь? – он ткнул меня кулаком в плечо. – Словечки ты непонятные ввинчивал, все на своего инструктора сваливал, но летал-то хорошо! И сбивал…

Если б он знал какую стремную тему затронул.

– Пойду-ка я спать.

Потапыч одобрительно кивнул, но по-прежнему смотрит с прищуром.

– А как звали-то твоего инструктора, Андрюх?

Я буркнул что несвязное и пошел в землянку.

Моего настоящего инструктора звали «ви-ар». Это сокращение от словосочетания «виртуальная реальность».

Летали мы много, а вот историю знали мало. В основном учили матчасть, так как с точки зрения физики, аэродинамики и прочих нюансов «достоверности» мой любимый симулятор поршневых самолетов времен Второй мировой был крайне жестким.

В цифровую эпоху, когда на поле боя уже царили беспилотники и другие роботизированные системы с элементами «ИИ», а в сети агрессивно развивались различные «нейронки», киберпространство росло быстро, я бы сказал – семимильными шагами, и возможностей для самореализации оно давало очень много.

Хотя, однажды под Ржевом Игнат Панфилов – он тоже был из моего времени, – задал один важный вопрос:

«Андрей, вот как ты умудрился поднять в небо „МиГ“? Честно – не понимаю, – сказал он тогда. – Ведь стик геймпада, – это же не ручка управления самолетом. Откуда взялся навык? Ты ведь по любым раскладам не мог взлететь».

Отчасти он прав.

Скажу честно: для нас, – виртуальных пилотов двадцать первого века, многие нюансы управления поршневыми истребителями выглядели совершенно не очевидными. Мы ведь не заканчивали летных школ и у нас не было инструкторов, знакомых с реальной техникой этого времени. Да и многие авиационные симуляторы, через которые я прошел в самом начале внезапно возникшего увлечения, отнюдь не блистали достоверной моделью физики полета. Скорее наоборот. Виной всему те «упрощения», что намеренно вводились разработчиками ради комфорта конечного потребителя.

Проще говоря, в большинстве симуляторов летать мог даже ребенок, а контроллеры, посредством которых управлялись виртуальные самолеты, вообще не имели ничего общего с понятием «достоверность». Тут Панфилов абсолютно прав. Их затачивали на максимальное удобство, ибо массовый пользователь не любит трудностей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

10,5 cm. leichte Feldhaubitze 16, максимальная дальность стрельбы – 9200 м, боевая скорострельность – до 5 выстрелов/мин.

2

Тросики в «ЯК–1» передают усилие от спускового рычага (гашетки) в кабине к ударно-спусковому механизму мотор-пушки.

3

Идея летать парами уже «витала в воздухе», её продвигали прогрессивные командиры вроде Покрышкина, и в отдельных звеньях она приживалась, но официально и массово тактику закрепляли чуть позже. Постепенно, на основе боевого опыта, этот подход стал доминировать и был закреплён в наставлениях.

4

«Вибратор» – это не отдельное устройство, а просторечное название кнопки зажигания (в технической документации её иногда так и помечали: «кнопка зажигания (вибратор)». Когда пилот нажимал кнопку, она заставляла контакты прерывателя быстро вибрировать (отсюда и термин «вибратор»). В результате на свечи шла не одна мощная искра, а серия частых искр. Такая многократная искра повышала шансы, что топливно-воздушная смесь воспламенится даже в сложных условиях.

5

У немецких «Ju–87» были характерные неубирающиеся шасси, обтекатели которых напоминали лапти, отсюда возникло просторечное, прижившееся в наших войсках название. К слову, характерный вой, который издавал «Юнкерс–87» при пикировании имел механическую природу и практический смысл. Его издавал ревун, дающий пилоту сигнал о достижении определенной высоты и скорости в пикировании.

6

Сленг. Так среди наших летчиков называли «Мессершмитты» за их худосочные обводы.

7

Иначе «ранверсман».

8

ВНОС – посты воздушного наблюдения, оповещения и связи.

9

Так называют стандартную траекторию полёта в районе аэродрома – обычно в виде прямоугольника в плане. Пилот следует по такому маршруту, чтобы грамотно зайти на посадку: последовательно выполняет развороты, выдерживая нужные курсы и высоты.

10

Курс, здесь и далее по тексту – угол между направлением движения и севером.

11

Суть в том, что по мере набора высоты воздух разрежается, и чтобы мотор не «задыхался», пилот вручную переключает ступень нагнетателя – с первой на вторую (и обратно при снижении), чтобы поддерживать нужное давление наддува.

12

С ростом высоты давление воздуха падает, смесь становится слишком богатой. Корректор помогает вручную обеднять смесь, чтобы двигатель работал стабильно.