Дорога к фронту 2

Коротко пикирую на ближайшего фашиста. Они теперь оказались ниже. Ценой смертельного риска мы отыграли несколько сот метров.

Силуэт «мессера» растет в прицеле. Еще немного… Еще чуть ближе…

В последний момент немецкий пилот заметил опасность и резко сманеврировал, уходя со снижением. Мои очереди сильно зацепили его крыло, а в следующий миг внезапно вспыхнул и, медленно кувыркаясь, канул вниз еще один «мессер»!

Машина Сорокина промелькнула выше и правее! Сбив фашиста, младший лейтенант сразу же пошел на горку!..

– Лёха, молодец! Не суетись, пристраивайся!.. Третий, где тебя носит?!

Трассы, прыснувшие левее и ниже, послужили ответом.

Поздниченко не попал. Пилот «мессера» его видел и постоянно сбивал прицел скольжением. Но мы теперь, как говорится, «ходим на энергии». Упали на них с высоты, атаковали и снова пошли вверх! Один немец сбит, еще один поврежден!

Цепко осматриваюсь.

Несколько уцелевших «Юнкерсов» уходят на запад. Звена Ерофеева пока нигде не вижу. Землю плотно затянуло мглой. Прорвали немцы нашу оборону или нет – непонятно.

Шестерка «худых» отошла в сторону для безопасного набора высоты. Сейчас развернутся на нас. На подходе еще две группы бомбардировщиков, – вижу их, но силуэты пока неразличимы. Там тоже должно быть сопровождение.

Бомбардировщиков надо отогнать. Любой ценой. Но давать немецким истребителям шанс снова сесть нам на хвост тоже не хочется. Принимаю решение – атаковать их.

Идет тяжелая фронтовая работа.

Попытка связаться с Ерофеевым ничего не дала.

Схватка разгорается. Внизу опять часто засверкали разрывы. Две группы бомбардировщиков приближаются к нашему переднему краю.

Мой расчет прост. Используя набранную высоту, мы устремились на «мессеров». Они предсказуемо не приняли лобовую, разошлись, но ближайшая группа бомбардировщиков лежит на нашем курсе, а пилотам немецких истребителей теперь придется разворачиваться. Они потеряют время, а мы выиграем еще несколько секунд для построения стремительной атаки!

Несемся в отлогом пикировании почти на пределе флаттера.

Стали видны силуэты. Опять девятка «Ju–87»! Два прикрывающих их «мессера» рванулись нам наперерез.

– Третий, отбей!

Поздниченко меня услышал, довернул на них, сразу же открыв огонь, заставляя немцев прекратить атаку и маневрировать, но те все же успели огрызнуться. Набранная нами в пикировании предельная скорость сковывает управление, – резко теряется маневренность, а ручка «тяжелеет», требуя приложения огромных усилий. Лейтенант не справился, не успел увернуться, и его «ЯК» вдруг превратился в ком пламени!

Сбившие ведомого «мессеры» резко провалились назад и вниз.

Мы делаем все, что можем. Девятка «юнкерсов» стремительно приближается.

Строю заход. Маневрирую, гася излишнюю теперь скорость. Сорокин на миг куда-то пропал. Осматриваясь, я его не увидел, но нет, снова появился!

Ведомый уже рядом. Его машина просела по высоте на выходе из пикирования, но Сорокин быстро выровнялся и подтянулся, – это выглядит, словно он вынырнул справа, почти крыло в крыло.

– Атакую ведущего! Прикрой!

«Юнкерс–87» не защищен снизу-сзади. Хвостовая часть фюзеляжа блокирует это направление для бортового стрелка, чье место расположено сразу за кабиной пилота.

Захожу снизу-слева. Ручка управления ходит тяжело. Сказывается накопленная усталость. Часто моргаю, – глаза слезятся от напряжения.

Силуэт немецкого бомбардировщика стремительно растет в прицеле. Ракурс примерно три четверти: виден характерный излом крыла, остекление кабины стрелка и эти нелепые обтекатели шасси, похожие на лапти. Бомба висит под фюзеляжем, и субъективно внимание срывается, – кажется, что она – бомба, – способна заслонить всё небо…

Открываю огонь. «ШВАК» ритмично сплевывает снаряды длинной очереди, – мутная, слегка рваная трасса потянулась к «Юнкерсу», оконтурив его вспышками попаданий: отлетел кусок решетчатого воздушного тормоза, перерубило стойку шасси, а затем фюзеляж вдруг разнесло мощным взрывом, – сдетонировал боекомплект.

Не раздумывая, срываю машину в крутой переворот и валюсь вниз. Вверх тянуть нельзя, – стрелки уцелевших «Юнкерсов» только и ждут, чтобы срезать. Мимо меня, падает бомбардировщик, сбитый Сорокиным.

От перегрузок начинает меркнуть сознание. Кажется, на какие-то мгновенья я все же «поплыл». С трудом выравниваюсь, – опасно, намного ниже, чем вообще рассчитывал.

У земли висит плотная прогорклая мгла. У разбитого ДОТа полыхает еще один сбитый «Юнкерс». Рядом – немецкий танк без башни и наше орудие, перевернутое взрывом. Оспины воронок перекрывают друг друга. Почва тлеет.

Кручу головой. И вдруг сзади из мглы вынырнула пара «мессеров».

Проклятье!

Последовала короткая внезапная атака, которую я уже не мог отразить. Длинно ударили пулеметы и пушки.

Фонарь моей кабины разлетелся вдребезги! Звон от контузии ватный, сознание на миг померкло, но тут же вернулось. Машинально подтягиваю ручку на себя, рулем направления ломаю траекторию. Чувствую вкус крови на губах. Ветер посвистывает в осколках плексигласа. Машина заметно кренится. Ход ручки управления тяжелый, а «мессеры» уже взмыли вверх. Сейчас развернутся и добьют.

Правая плоскость вся в дырах.

Мимо наискось промелькнул еще один ком пламени. Я не успел заметить, кто?! В горле першит. Часто сглатываю. Надо выходить из боя и тянуть домой.

Ведомого нигде не видно. Вообще ничего не видно. Дымка у самой земли слишком плотная.

Рация не работает. Антенну срубило очередью.

«ЯК» плохо слушается управления. Любой маневр мгновенно отзывается разрушительными вибрациями. Вокруг ярится наземный бой. Я критически теряю высоту.

Среди дымов вдруг промелькнул хорошо узнаваемый горбатый силуэт. Из-под его крыльев ударили «ЭРЭСы»!

Это «ИЛ–2»! Наши «Илы» штурмуют прорвавшиеся вражеские танки! Сверху их прикрывают «ЯКи». Один из них пронесся близко, покачал крыльями. Я успел заметить бортовой номер. Вот кто снял повторно заходивших на меня «мессеров».

Осторожно выправляю курс. Парируя рулем направления изменившуюся из-за разорванной плоскости аэродинамику, поворачиваю домой.

Время тянется невероятно медленно. Постоянно прислушиваюсь к звуку работы мотора. Часть циферблатов на приборной панели разбита осколками, – температуру воды и масла контролировать невозможно.

Движок тянет. Топливо пока есть. С трудом нахожу наземные ориентиры.

Вскоре показался аэродром. Не делая над ним кругов, сразу же иду на посадку.

Снижаюсь очень медленно и осторожно. Закрылки выпускать не стал, скорость и так на нижнем пределе, но это по ощущениям, разбитые приборы не работают.

Шасси вышли. Боялся, что их заклинит, но вроде бы обошлось. Израненная машина дрожит и вибрирует. До земли уже меньше метра. Подтягиваю ручку на себя, приподнимаю нос. Колеса коснулись полосы. Небольшой отскок и снова касание. Заскрипели тормоза, – пневматика работает…

Мотор заглох на коротком пробеге. «ЯК» покачнулся и остановился.

Сижу, не в силах пошевелиться. Ко мне несется полуторка.

Солнце кровавой каплей стекает к горизонту. Его предзакатные лучи едва пробиваются сквозь висящую у земли гарь.

На сегодня фронтовой день для меня закончен.

Глава 2

Вечером, после ужина у меня состоялся откровенный разговор с командиром полка.

Из крайнего вылета не вернулся командир эскадрильи старший лейтенант Ерофеев. Оба его ведомых, как и я, едва дотянули до аэродрома. Дима Поздниченко погиб. Не смог выпрыгнуть из объятой пламенем машины.

Потери не добавили рассудительности: я не сдержался и с глазу на глаз высказал майору все, что думаю. А накопилось много.

– Скворцов, вы сделал все, что смогли! – выслушав меня, резко ответил Земцов.

– Вот именно, товарищ майор! Мы сделали, что смогли! А подойди мы к линии фронта парами, на трех-четырех тысячах, то мы бы сделали все, что захотели! Здесь – разница! И цена этой разницы – наши жизни! Вы же боевой летчик. Если мы с вами, к примеру, сойдемся в учебном бою, но я буду на двух тысячах, а вы – на тысяче метров, то кто из нас выиграет? Вы ведь все это сами прекрасно знаете!

– Тон умерь, лейтенант!.. Я тебя услышал. Подумаю. Свободен.

Земцов, – нормальный мужик. Сказал «подумаю», значит так и будет. Надо дать ему время. Пусть он спокойно осмыслит сказанное.

Я вышел на улицу.

Мяту́щаяся разрывами ночь рвет горизонт частыми вспышками осветительных ракет. Линия фронта глухо вздрагивает, рассыпаясь тревожащим пулеметным огнем. Редкие кучевые облака на фоне зарниц кажутся обелисками тьмы, которые кто-то подвесил в небе.

Словно басовитые ударные вдруг раскатилась далекая орудийная канонада, а затем на минуту все абсолютно стихло, – лишь шелестит ветер, да сияют звезды…

И вдруг в этой невыносимой, звенящей ночной тишине, словно нож, по нервам полоснула мелодия.

Играла скрипка. Звуки доносились со стороны заросшей бурьяном, полуразрушенной усадьбы.

Война не отпрянула, но замерла́, скалясь удивленно и злобно. Чарующие звуки плыли в прогорклом от дыма ночном воздухе, сминая прохладу, словно невесомый шелк.

У меня по коже невольно поползли мурашки. Эти звуки показались мне совершенно нереальными, принадлежащими какому-то другому миру.

Но кто же играет? Как? Почему? У кого после смертельной усталости боевого дня хватило сил на такое? Откуда взялся инструмент?

Я шагнул во тьму. Ветки кустарника не пускают, пружинисто противясь моему порыву.

Есть случайные события, которые лежат выше обыденности. Они происходят вдруг, но запоминаются на всю оставшуюся жизнь, горят в памяти, будто светочи, показывая, что истинно-ценно, а что лишь мишура. Ты запоминаешь их навсегда.

Именно так произошло сейчас и, продираясь сквозь бурьян, я хотел непременно увидеть, кто же играет?

Старинный двухэтажный дом с проваленной крышей выступил из тьмы. Большой, каменный, пустой и холодный. Опаленный войной, с выщербленными стенами и побитыми окнами, щерящимися осколками стекла по краю рам.

Изнутри, сквозь один из оконных проемов второго этажа пробивается неровный свет. Именно оттуда лилась мелодия.

Я вошел внутрь. Вероятно, до войны тут был музей. Возможно, какого-то композитора? В просторной гостиной громоздятся обломки старинной мебели, а на полу под ногами шуршат нотные листы обгорелых партитур.

Точно бывший музей.

Ступень широкой деревянной лестницы сдавленно скрипнула, когда я наступил на нее. Звук показался резким, чужеродным.

Война…

Мысли осеклись, рука сама расстегнула кобуру. Рукоять «ТТ» привычно и веско легла в ладонь. Сухо щелкнул курок, встав на боевой взвод.

Еще ступень. И еще…

Мелодия стала громче и пронзительнее. На втором этаже в плотных сумерках взгляду открылся короткий захламленный коридор с несколькими выбитыми дверями по обе его стороны. Сквозь проем одной из них падает колеблющийся тусклый свет.

Кто бы ни играл, он стоит посреди комнаты, – это подсказала искажающаяся тень.

Я сделал еще шаг, удерживая «ТТ» обеими руками, на уровне глаз.

Честно говоря, я ожидал увидеть все, что угодно, но ситуация смогла удивить.

На крышке старого разбитого при бомбежке фортепиано стоит керосиновая лампа. Скрипача я узнал мгновенно, но в первый миг не поверил своим глазам. Он меня не заметил, – играет самозабвенно, так, словно в мире больше ничего не существует.

Илья Захаров. В далеком будущем именно он, – уже не парень, а очень, очень пожилой ветеран, – придет ко мне накануне девятого мая, сорвав своим визитом лавину событий, в корне изменивших мою жизнь.

Но пока он об этом не ведает.

Мелодия вдруг угасла. Не оборвалась, а именно угасла на тревожной, недосказанной ноте. И сразу в комнату прянула тьма, сочась внутрь, пытаясь задушить все, не принадлежащее к войне.

Он обернулся, заметил меня, но даже не вздрогнул, а лишь кивнул, смутившись.

– Не знал, что ты играешь.

– Учился. Еще в детстве. Городская филармония.

Я поставил «ТТ» на предохранительный взвод, вернул пистолет в кобуру и присел на колченогий стул.

– Как ты узнал, что тут есть скрипка?

– Бывал в этом музее до войны. Уж не помню, кому принадлежала усадьба, – ответил Илья, бережно положив инструмент в запыленный футляр. – Мы жили в Сталинграде, – добавил он. – Вчера, когда перебазировались, я сразу узнал это место. А сегодня вдруг так нестерпимо захотелось играть…

– Гей, в доме! – неожиданно донеслось с улицы. – Ну-ка покажись!

Война… Скрипка здесь совершенно не к месту. А звук в ночной тиши разносится далеко, – неудивительно, что охрана аэродрома всполошилась.

Я подошел к оконному проему, но не выглянул, встал сбоку, чтобы не словить дурную пулю.

– Свои!

– Это кто «свои»? Назовись!

– Лейтенант Скворцов. И лейтенант Захаров.

– Ну выходи, только без глупостей. Надо глянуть, какие вы лейтенанты, – в голосе звучит злое недоумение. У них своя служба.

– Только смотри, не дури́! Мы выходим!

Илья вдруг растерялся. О таких последствиях он не подумал. Но глупо его винить.

– Бери инструмент и пошли.

– Брать? С собой?

– Ну ты же играешь? Так почему бы и нет?

– Ну, да.

Все как-то скомкалось, поблекло, но, – я прислушался к себе и понял, – нет, не поблекло! Звенящая нота в душе все равно осталась. Пронзительная и гордая. Гордая за Илью. За всех, кто сражается. Знакомых и безвестных. В этот миг я отчетливо, без пафоса, подумал: «Нас не сломить. Не убить. Не выжечь, сколько бы планов „Ост“ не вынашивали эти мрази»…

* * *

Наутро, спозаранку меня вызвал Земцов.

Рассвет уже наступил, но солнце еще не появилось над горизонтом. В мягких сумерках снова взъярилась канонада. Отдельные разрывы, сопровождаемые гулом, ухают очень сильно и близко. По звуку понимаю, что падают бомбы. Начался новый день войны.

Что он нам готовит? Наверняка пойдем на прикрытие войск.

Полевой аэродром постепенно обустраивается, и командный пункт переместился в только что отрытый блиндаж. Часовой у входа козырнул мне.

Спускаюсь по ступеням под землю.

Вход на КП прикрыт тамбуром с двумя дверями: первая – из толстых досок, а вторая из грубой мешковины, – она гасит ударную волну в случае близкого попадания бомбы или снаряда и неплохо задерживает пыль.

Здесь еще не обжились. Бревна в дефиците и стены укреплены фашинами (плетенками из хвороста).

Основное помещение невысокое, но просторное. Стол сбит из досок. Вокруг него расставлено несколько снарядных ящиков и пара самодельных скамеек. На столешнице разложена крупная карта района, прижатая по углам гильзами от авиапушки ШВАК. Поверх карты лежит планшет с записями боевых вылетов, карандаш и телефонная трубка с проводом, уходящим в смежное помещение.

Связисты расположились в отдельном закутке: там установлен телефонный коммутатор на несколько линий, рядом аккумуляторная батарея в ящике, а на стене видна начерченная от руки схема связи с соседними частями. Все излишки проводов смотаны в бухты и закреплены на скобах.

Командный пункт освещает керосиновая лампа, подвешенная под потолком на загнутом гвозде. Самодельный фитиль из ветоши дает тусклое желтоватое сияние. У дальней стены видна самодельная полка, которую смастерили из пустых ящиков от авиабомб, а на ней стопка газет, фляга, папиросы и пачка писем, которые еще не успели разнести по эскадрильям.

– Товарищ майор, лейтенант Скворцов по вашему приказанию прибыл!

Только сейчас я заметил уже знакомого капитана автобронетанковых войск, – как и вчера он сидит в стороне, и как будто дремлет, добирая многодневный недосып на передовой.

– Заходи Скворцов, – наш командир тоже выглядит предельно усталым. Лицо землистое. – Вот мы тут с капитаном Васюковым кумекаем над одной непростой задачей: как помочь нашей пехоте остановить немецкие танки?

Сама постановка вопроса меня откровенно насторожила. Мы ведь истребительный авиаполк! Да, задачи выполняем разные, в зависимости от обстоятельств, но подцепив под крылья те же авиабомбы, много ущерба наступающей стальной лавине не нанесем, – штурмовики и бомбардировщики с подобной задачей справятся куда лучше, а наше дело их надежно прикрывать.

Видимо сомнения и тень эмоций отразились на моем лице. Земцов усмехнулся в усы:

– Парой хотел летать? Вот и полетишь.

Капитан тем временем подсел за стол.

– Не понимаю, товарищ майор, – я решил спросить напрямую. – О каком именно задании идет речь?

– Сейчас поймешь. Вот ты вчера на разведку летал. Что обнаружил на станции?

– Состав с топливом. Но его ведь уже давно расцепили и растащили по тупикам. Штурмовать поздно.

– Сколько от станции до переднего края? – спросил капитан Васюков.

– Шестьдесят километров, – ответил я.

– Вот. О чем и речь, – акцентировал он. – Танки там заправляться перед атакой не могут. На маршрутах движения немецких частей обязательно есть полевые заправочные пункты. Понимаешь, лейтенант? Они здесь, близко, где-то в прифронтовой полосе. Хорошо замаскированы. Их надо обнаружить. Надежно обнаружить, – подчеркнул он, – и навести на цель наши «ИЛы».

– Понимаю, – я взглянул на карту.

Местность кругом равнинная. Редкие отлогие холмы, рощи лиственных деревьев, да малые речушки, из-за засухи ставшие похожими на ручьи, ее не сильно-то разнообразят. Естественных укрытий в степи крайне мало. К ним прежде всего относятся балки и овраги. Ну и населенные пункты, разумеется. Там можно многое спрятать, маскируясь под фон построек.

– Ну, Скворцов? Твои соображения? Как будешь действовать? – командир смотрит на меня испытующе. – Говори. И запомни: обстановка на переднем крае крайне сложная. Каждый час задержки немецкого танкового наступления – это возможность для нашей пехоты еще крепче вгрызться в землю, оборудовать позиции. А в масштабах фронта поиск и уничтожение немецких складов с горючим может стать одним из решающих факторов нашей успешной обороны.

– Я это понимаю, товарищ майор. Идем парой?

– Да. Ты и Сорокин.

– Мой «ЯК» сильно поврежден.

– Возьмешь резервную машину.

– Радиофицирована? – сразу спрашиваю о насущном.

– Да. Мы с капитаном будем на приеме. Рация в твоей новой машине отлажена и проверена. Сорокину тоже поставили передатчик. Я еще с вечера распорядился.

«А мне ничего не сказал. Ни словом не обмолвился. И это правильно, – дал выспаться, не тревожа на сон грядущий бесполезными думами и переживаниями. Задание на самом деле сложное и рискованное. Ходить придется низко, под постоянным огнем с земли. Погода сегодня ясная, видимость, как выражаются пилоты, „миллион на миллион“. Без встреч с „мессерами“ вылеты точно не обойдутся. Немецкие истребители в подавляющем большинстве случаев выходят на „свободную охоту“, а значит могут появиться в любом квадрате и в любом количестве.»

– Я буду вести разведку, – отвечаю на прозвучавший ранее вопрос. – Ведомый – следить за небом. Уже оборудованные и замаскированные точки с хода обнаружить будет сложно, поэтому пойду вдоль дорог, высматривая бензовозы в составе колонн. Они и выведут на цель.

– Разумно. Но вот что, – капитан Васюков смотрит на карту, тяжело опираясь о край стола. – Горючее могут перевозить в бочках, под тентами. И даже в канистрах. Бензовозы в степи приметны. Их наверняка попытаются как-то укрыть от обнаружения. Тем же брезентом на каркасе, имитируя обычный грузовик. Немцы ведь не дураки.

– Понимаю. Взял на заметку.

– И еще, Скворцов. Основные передвижения немцы стараются осуществлять ночью. Так что на бензовозы, движущиеся днем по дорогам, особо-то не рассчитывай. Танки тоже будут заправляться в основном под покровом темноты.

– Товарищ капитан, вот вы танкист, – обратился я к Васюкову. – На каком удалении от линии фронта располагаются пункты раздачи горючего? – спросил я.

– Строгого правила нет, лейтенант, но обычно километрах в пятнадцати-двадцати, – ответил он.

– Пока мне этого достаточно, – я взглянул на командира. – Разрешите идти?

– Разрешаю, – кивнул Земцов. – Вылет по готовности. Радиосвязь держим постоянно.

– Есть!

* * *

Ведомый поджидал меня снаружи. О моем вызове на КП он узнал от техников, которые в курсе всех дел на аэродроме, и теперь нетерпеливо переминался с ноги на ногу, комкая в пальцах не прикуренную папиросу.

– Пошли, – я жестом предупредил вопросы, указав в направлении стоянки самолетов, и уже на ходу начал его инструктировать: – Сегодня снова идем на разведку. Задание будет сложным. Вероятно, придется сделать несколько вылетов. Твоя главная задача – прикрывать меня. Строй разомкнутый. Идешь правее. Просматриваешь небо, в особенности мертвые для меня зоны.

Он слушает внимательно. Кивает.

Пара у нас пока еще не «сколоченная», как выражаются летчики. Опыта у Сорокина маловато, летных часов тоже. Но он быстро мужает от боя к бою, это заметно.

– Держись цепко. Старайся читать и предугадывать мои маневры. Постоянно следи за небом. На твою машину поставили передатчик. В случае опасности предупреждай коротко, по сути. В чем ты видишь суть? – тут же спросил я.

Алексей не стушевался, ответил, памятуя о наших прежних с ним разговорах:

– Направление, высота, дистанция, тип цели.

– Правильно. А теперь вслух, – потребовал я.

– Ну, например…

– Вслух по сути! Любую ситуацию!

– «Худые», сзади выше, две пары! – выпалил он.

– Хорошо. Но ты забыл их маневр и дистанцию. Например, «мессер» заходит на меня сзади, но пока еще не может открыть огонь, дистанция велика. Как ты об этом сообщишь?

– Ну… – он немного стушевался, пытаясь понять, как же можно коротко, одним словом или короткой фразой донести цифры дистанции и саму степень опасности возникшей ситуации? Надо ли мне срочно уклоняться, или еще есть несколько секунд?

– Запомни некоторые формулировки, – я не стал его мучить, делясь опытом, когда-то давно (в далеком будущем) выработанным в боевых чатах: – Ты говоришь коротко: «Дальнее шесть» – если «мессер» еще далеко, но уже заходит на меня. «Плотное шесть» или просто «шесть», если он близко и уже готов открыть огонь.

– Шесть. Шесть часов, – как эхо повторил Сорокин. – Понял, товарищ лейтенант!

Разговаривая и обсуждая предстоящий вылет, мы подошли к стоянке самолетов.

Мое первое знакомство с «ЯК–1» получилось сложным. Это было еще под Москвой, когда нас отвели на переформирование после изнурительных боев. В сравнении с «МиГом» – совершенно другая машина. И неважно сколько я налетал до этого.

Сейчас вдруг остро вспомнился первый тренировочный полет. Разбег, отрыв и плавный набор высоты прошли тогда успешно, а потом вдруг резко не заладилось. Я не чувствовал «ЯК», вернее ощущал его норовистым зверем, которого надо укрощать.

Любой маневр должен быть скоординированным. Проще говоря, даже в обыкновенном вираже нужно работать не только ручкой управления, но и педалями. Даешь самолету крен, берешь ручку на себя, и машина тут же норовит уйти в скольжение, которое обязательно надо компенсировать рулем направления, чтобы вираж вышел «чистым», без критической потери скорости.

Кажется проще простого. Индикатор поворота и скольжения всегда перед глазами. Держи шарик по центру, делов-то…

Но в бою смотреть на него просто нет времени. Чтобы эффективно драться, машину надо научиться чувствовать, привыкнуть к ней. Такое единство вырабатывается исключительно практикой, но наши вылеты в пилотажную зону тогда можно было сосчитать по пальцам, и добирать опыта пришлось уже на фронте.

К своему «ЯКу» я успел привыкнуть, сжился с ним, интуитивно понимая, что и как делать, насколько сильно надо потянуть ручку или вдавить педаль, – мы стали доверять друг другу, и вот – новая машина.

По опыту знаю: не бывает двух идентичных самолетов. У каждого есть свои особенности, если можно так выразиться – свой характер. Это зависит от многого. Регулировки мотора, усилие на ручке управления, зазоры между деталями фюзеляжа и даже качество лакокрасочного покрытия, – множество факторов влияют на нюансы аэродинамики, скорости и маневренности.

Ко мне подошел Потапыч. Мы поздоровались. Спрашиваю:

– Что скажешь о машине?

– Исправна. Остальное – только в воздухе, – скупо ответил он, прекрасно понимая все, о чем я только что думал. – За температурой масла приглядывай.

– Греется?

– Жарко сегодня.

Он прав. Воздух с самого утра сухой и горячий. Так что после взлета заслонки радиаторов надо держать полностью открытыми, без вариантов. Даже в положение «по потоку» без крайней необходимости их прикрывать нельзя.

Сорокин навострил уши, жадно внимает. Толк из младшего лейтенанта точно будет. Ему бы опыта поднабрать и глядишь – вскоре уже пару начнет водить. Вчера как лихо он «мессера» в пикировании срезал! И в облаке не потерялся, правильно сманеврировал, а затем еще и «юнкерс» сбил.