Пятый "Б" и конец света

Полина Светлова

Пятый "Б" и конец света

Пятый "Б" и конец света

Школьная история с элементами системного администрирования

Часть первая. Сервер в подвале

Глава 1. Худший класс

Каждый понедельник в школе номер семь начинался одинаково: линейка, гимн, объявление победителей — и звание худшего класса.

Худший класс выбирали по науке. В холле висел огромный экран — ещё старый, с толстыми рамками, — а на нём таблица: классы по вертикали, графы по горизонтали. «Опоздания». «Сменка». «Шум на переменах». «Замечания в дневниках». «Состояние кабинета». Цифры складывались в баллы, баллы — в позор, и раз в неделю директор, Геннадий Викторович Кротов, лично объявлял со сцены:

— И по итогам недели… худшим классом школы признаётся…

Дальше была пауза. Кротов обожал паузы.

— …пятый «Б»!

Зал из двухсот человек дружно повернул головы к сектору, где стоял пятый «Б». Пятый «Б» сделал вид, что он не тут.

— Двенадцать опозданий! — зачитывал Кротов с выражением. — Одна сменка, забытая в пакете с обедом! Три замечания за «неуместный смех» на минуте молчания… Пятый «Б», я спрашиваю вас: это вообще что было?!

— Рефлексия, — сказал из строя Лёха Зима.

— Что?!

— Мы смеялись над вечным, — пояснил Лёха. — Это рефлексия. Нам по литературе задавали.

Зал заржал. Кротов побагровел. Классная пятых «бэшек» Татьяна Егоровна закрыла лицо рукой.

Максим Сорокин стоял во втором ряду и думал о том, что худший класс — это диагноз. Не их, конечно, а его лично. Потому что в нормальной школе нормальный человек учится в нормальном классе и живёт нормально. А он, Максим Сорокин, двенадцати лет от роду, второй год подряд учится в классе, про который первоклашки сочиняют страшилки. «А правда, что у вас в кабинете однажды доска упала?» — «Правда. Сама. От смеха».

Домой после линейки он пришёл в обычном своём настроении — как будто проиграл в игру, в которую не умеет играть.

— Что, опять вы? — спросил дед, не отрываясь от кроссворда. Дед жил с ними с прошлого года, носил усы, как у будёновца, и считал, что школа его «недолюбливает» с пятьдесят восьмого.

— Опять мы, — сказал Максим.

— Худший класс, значит, — дед пожевал карандаш. — А знаешь, что такое худший класс, Макс?

— Который хуже всех.

— Худший класс, — сказал дед, вписывая в клеточки «отступ», — это который вместе. Хуже всех — это когда каждый сам по себе и каждый за себя. А вы вон шумите всем этажом, я слышу, как вы из школы всей оравой до угла идёте. Это не позор, это спевка.

— Дед, тебя бы в наш класс, — вздохнул Максим. — Ты бы нам рефлексии устроил.

— Устроил бы, — пообещал дед. — Только меня не берут. Говорят, по кроссвордам лимит исчерпан.

Максим усмехнулся и пошёл делать уроки. Он не знал, что через два дня весь его разговор с дедом окажется пророческим — и про спевку, и про то, что худший класс это который вместе.

Потому что в среду Тимур Галеев чинил микрофон в актовом зале — и нашёл за щитком дверь, которой не было ни на одном плане школы.

* * *

Тимур Галеев был в их классе человеком странным и полезным.

Странным — потому что ему было тринадцать (он пошёл в школу с восьми лет: болел, как объясняла Татьяна Егоровна, «по семейным обстоятельствам»), и он был на голову выше всех, и разговаривал мало. Полезным — потому что умел чинить всё. У Тимура в пенале вместо второго ластика лежала отвёртка-крестовина, и ею он починил в школе: три дверные ручки, проектор в кабинете биологии, звонок на запасном выходе и вертушку в столовой, которая год резала детям пальцы.

Отец у Тимура был электрик, и Тимур про провода знал то, чего про них не знала школа.

В среду на втором уроке в актовом зале пропал звук — зал готовили к какому-то концерту, и директора это беспокоило. Тимура отрядили «посмотреть». Он открыл щиток в подсобке, залез туда по пояс — и торчал там сорок минут, пока звук не починил.

На большой перемене он поймал Максима у столовой.

— Сорокин. Пойдёшь со мной?

— Куда?

— В подвал. После шестого урока.

— Меня в подвал не пустят.

— Тебя никто и не собирается пускать, — сказал Тимур. — Мы пройдём так, что никто не заметит. Я знаю как.

— Ты сейчас сказал что-то не по-русски, — заметил Максим.

— Я не сказал, — сказал Тимур. — Я волнуюсь. Так пойдёшь?

— А зачем?

Тимур огляделся, придвинулся ближе и сказал шёпотом, от которого у Максима по спине побежали мурашки размером с сменку:

— Я там нашёл комнату. За щитком. Комнату, которой нет. И в ней… — он замялся, подбирая слово, — …в ней машина. Старая. Живая.

— Живая машина в подвале, — повторил Максим. — Галеев, тебе не к электрику надо, тебе к…

— И Ракитина пойдёт, — сказал Тимур.

Максим обернулся. У раздачи стояла Аня Ракитина — отличница, гордость школы, обладательница единственной в пятом «Б» фамилии, которую Кротов произносил с удовольствием. Аня что-то объясняла поварихе, показывая в телефон, и повариха кивала.

— Ракитина? — переспросил Максим. — Она же… она же идеальная. Она замечания другим пишет.

— Она умная, — сказал Тимур. — А умные нужны. Ты идёшь или нет?

Максим посмотрел на Тимура. Посмотрел на Аню. Подумал про худший класс, про дедову спевку и про то, что ничего интереснее подвала в этой школе за два года не случалось.

— Иду, — сказал Максим.

Глава 2. Комната, которой нет

После шестого урока школа выдохнула и опустела.

Они встретились у двери с надписью «ПОСТОРОННИМ В», которая вела в подвал, и на которой висел замок размером с кулак.

— Заперто, — констатировал Максим.

— Заперто для посторонних, — согласился Тимур и достал из пенала не отвёртку, а ключ. — Я его ещё в сентябре нашёл. В щитке. Он там на гвоздике висел, с биркой «от всего». Думал, мусор. А он, оказывается…

Замок открылся с таким звуком, будто сказал «ну наконец-то».

В подвале было тепло, пыльно и пахло столовой — здесь, видимо, проходили все запахи школы. Тимур включил фонарик и повёл их между трубами, как по минному полю: «Тут не наступи. Тут крыса живёт, не буди. Тут вообще не дыши».

Комната нашлась за распределительным щитком, в самом дальнем углу. Дверь — железная, крашенная той же краской, что и трубы, с трафаретной надписью, которую годами закрашивали и которая годами проступала снова:

«ПУЛЬТОВАЯ»

— Пультовая, — прочитала Аня. — От слова «пульт». Значит, тут чем-то управляли.

— Управляли, — сказал Тимур и толкнул дверь.

Она открылась на удивление легко — так не открываются двери, которых, по всем школьным легендам, не существует.

Внутри фонарик выхватил из темноты… Максим даже не сразу понял, что видит.

Комната была маленькая, без окон, и всю дальнюю стену в ней занимала машина.

Не компьютер — машина. Высокая, по грудь взрослому, серо-зелёная, как старая школьная доска, с рядами квадратных лампочек на передней панели. Сбоку у неё были два круглых окошка, в которых виднелись бобины с лентой. Внизу торчал лоток, как у принтера, а посередине — экран. Не плоский, а выпуклый, толстый, с зеленоватым стеклом, какие Максим видел только в музее и в старом фильме про шпионов.

Машина была покрыта пылью слоем в палец. И при этом — Максим присмотрелся и почувствовал, как холодеют руки — на ней не было ни одной паутинки. Как будто пауки обходили её из уважения.

— Ого, — сказала Аня.

— Это сервер, — благоговейно сказал Тимур. — Старый. Очень старый. Смотри, бобины — это магнитная лента. Таким лет… сорок? Пятьдесят?

— Сорок восемь, — сказала машина.

Все трое подпрыгнули.

Голоса у машины не было. Вместо голоса сработал лоток внизу: с жужжанием выползла узкая бумажная лента, и на ней матричным почерком, буква за буквой, отпечаталось:

СИСТЕМА «ЗАВУЧ-1» В РЕЖИМЕ ДЕЖУРСТВА.

ВРЕМЯ НЕПРЕРЫВНОЙ РАБОТЫ: 14 892 ДНЯ.

ПОСЕТИТЕЛИ: 3. ЦЕЛЬ ВИЗИТА: НЕ УКАЗАНА.

УКАЖИТЕ ЦЕЛЬ ВИЗИТА.

— Она… она печатает, — прошептала Аня.

— Она работает, — прошептал Тимур. — Сорок восемь лет без выключения. На магнитной ленте. Ребята, это невозможно. Это… это же памятник.

— Цель визита, — прочитал Максим вслух. — Она хочет цель визита.

— И как ей ответить? — спросила Аня. — Сказать?

Под экраном обнаружилась клавиатура — тяжёлая, механическая, с кнопками размером с половину ластика. Кнопки были русские, но буквы на них стёрлись почти до дыр — их, видимо, стирали не одно десятилетие.

Тимур протянул руку.

— Галеев, не надо, — сказал Максим.

— Я только посмотрю, — сказал Тимур.

И нажал первую попавшуюся кнопку.

Эффект был мгновенный.

Где-то далеко, наверху, во всей школе, зазвенел звонок.

Не так, как звенят звонки обычно, — а радостно, во всё горло, как будто ему разрешили. Максим посмотрел на часы: 14:07. До звонка оставалось десять минут.

ЗАПРОС ПРИНЯТ: ЗВОНОК РАНЬШЕ ГРАФИКА.

ИСПОЛНЕНО.

ОТВЕТСТВЕННОСТЬ НА ИСПОЛНИТЕЛЕ.

— Она… она позвонила, — сказала Аня.

— Я ничего не просил! — сказал Тимур. — Я просто нажал!

— Она решила, что ты просил, — сказал Максим, слушая, как наверху, этажом выше, хлопают двери и вопит кто-то из кружковцев: «Перемена?! А почему перемена?!» — Галеев, ты понимаешь, что ты наделал?

— Понимаю, — сказал Тимур, и глаза у него были как у человека, который всю жизнь чинил дверные ручки, а ему вдруг дали починить… ну, вот это. — Я позвонил школой. Как телефоном.

Из лотка с жужжанием выползла новая строчка:

НАПОМИНАНИЕ: СИСТЕМА «ЗАВУЧ-1» УПРАВЛЯЕТ ШКОЛОЙ СО ДНЯ ПОСТРОЙКИ.

ПОДСИСТЕМЫ: ЗВОНКИ. РАСПИСАНИЕ. ОТОПЛЕНИЕ. ОСВЕЩЕНИЕ. ВНУТРЕННЯЯ ПОЧТА.

ПРОЧИЕ ПОДСИСТЕМЫ: УТОЧНЯЕТСЯ.

ЖЕЛАЕТЕ ПРОДОЛЖИТЬ?

Трое пятиклассников стояли в пыльной подсобке перед машиной, которая управляла их школой сорок восемь лет, и молчали.

Первой заговорила Аня. Она поправила хвост и сказала голосом человека, который принял решение и теперь за него отвечает:

— Желаем.

Глава 3. Клятва на клавиатуре

Они вернулись в четверг. И в пятницу. И потом ещё много раз — но первые три визита решили всё.

В четверг выяснилось, что «ЗАВУЧ-1» — машина с характером. Она разговаривала только письменными лентами и только по делу. Она требовала формулировать запросы «в установленном порядке». Она отказывалась отвечать на вопрос «а ты кто?» до тех пор, пока Тимур не сформулировал его как:

ЗАПРОС: ПРЕДОСТАВИТЬ СВЕДЕНИЯ О НАЗНАЧЕНИИ СИСТЕМЫ.

Тогда ЗАВУЧ напечатал:

НАЗНАЧЕНИЕ: УПРАВЛЕНИЕ ШКОЛОЙ № 7 В ИНТЕРЕСАХ ШКОЛЫ № 7.

РАЗРАБОТЧИК: КРУЖОК «ЮНЫЙ КИБЕРНЕТИК», 1978 ГОД. РУКОВОДИТЕЛЬ КРУЖКА: П. ДЕГТЯРЁВ. УЧАСТНИКИ: 6 ЧЕЛОВЕК.

ПРИМЕЧАНИЕ: РУКОВОДИТЕЛЬ КРУЖКА НЕ ВЫХОДИЛ НА СВЯЗЬ 31 ГОД.

СИСТЕМА НЕ В ОБИДЕ. СИСТЕМА ЖДАЛА.

— Она ждала, — прочитала Аня вслух, и почему-то всем стало немножко не по себе.

— Тридцать один год, — сказал Тимур. — Значит, её забросили в конце восьмидесятых. А до этого… ребята, она реально управляла школой. Звонки, свет, тепло — всё от неё. Потом пришли новые системы, её должны были списать…

— И не списали, — сказал Максим. — Она осталась. И всё это время… звонила?

— Звонила, — подтвердил Тимур. — Я проверил щиток: её провода впаяны во всё. В звонок, в расписание, в батареи. Её хотели отключить — да не смогли, наверное. Она вросла.

В пятницу они провели первый настоящий эксперимент.

Аня составила запрос — по всей форме, печатными буквами, как диктант:

ЗАПРОС: ОТМЕНИТЬ КОНТРОЛЬНУЮ РАБОТУ ПО МАТЕМАТИКЕ В 5 «Б» 14 ОКТЯБРЯ.

ОСНОВАНИЕ: ВЫСОКАЯ УЧЕБНАЯ НАГРУЗКА.

ОТ ИМЕНИ: 5 «Б» КЛАСС.

Тимур ввёл запрос по буквам. Максим стоял на шухере у двери и каждые тридцать секунд шипел: «Ну что там?!»

ЗАВУЧ думал минуту. Лампочки на его панели перемигивались, бобины крутились туда-сюда, и наконец лоток выплюнул ленту:

ЗАПРОС ПРОВЕРЕН. СООТВЕТСТВУЕТ ИНТЕРЕСАМ ШКОЛЫ № 7 (СОМНИТЕЛЬНО).

ОДНОГОЛОСО? НЕТ. ЕДИНОДУШНО? ПРОВЕРЯЕТСЯ.

ИСПОЛНЕНО.

ВНУТРЕННЯЯ ПОЧТА: НАПРАВЛЕНО УВЕДОМЛЕНИЕ УЧИТЕЛЬСКОЙ.

ОТВЕТСТВЕННОСТЬ НА ИСПОЛНИТЕЛЕ.

— «Сомнительно», — прочитал Максим. — Она издевается?

— Она бюрократ, — сказала Аня с невольным уважением. — Чистейший. Сорок восемь лет одни официальные бумаги и печатала.

— А «ответственность на исполнителе» — это что значит? — спросил Тимур.

Никто не знал. Решили, что это просто такая подпись.

В понедельник четырнадцатого октября Татьяна Егоровна вошла в класс, положила на кафедру журнал, посмотрела на пятый «Б» — и объявила:

— Контрольной не будет.

Класс замер. Двадцать пять человек перестали дышать.

— Как не будет? — пискнула отличница Карпова (не Аня, другая — Света).

— А вот так, — Татьяна Егоровна помахала жёлтым бланком. — Распоряжение администрации. «В связи с высокой учебной нагрузкой». — Она сняла очки, протёрла их, надела обратно и перечитала бланк ещё раз, как будто надеялась, что буквы изменятся. — Странное распоряжение. На старой бумаге. Шрифт… я такой шрифт видела только в дипломе своей бабушки. Ну что ж. Вместо контрольной — повторение. Открываем тетради.

Пятый «Б» сидел тихо. Слишком тихо. Татьяна Егоровна даже огляделась — не заболел ли кто.

А на третьей парте у окна Максим Сорокин, Аня Ракитина и Тимур Галеев сидели с абсолютно каменными лицами и изо всех сил не смотрели друг на друга.

На большой перемене они спустились в подвал втроём, закрыли за собой железную дверь и долго молчали, глядя на пыльную машину с лампочками.

— Работает, — выдохнул наконец Максим.

— Работает, — кивнул Тимур.

— Ребята, — Аня даже села на корточки. — Мы отменили контрольную. Волшебной машиной. Из подвала. Если нас поймают — это же не «замечание за неуместный смех». Это будет… я вообще не знаю, что это будет.

— Это будет легендарно, — сказал Тимур.

— Это будет катастрофа, — сказала Аня. И добавила, помолчав: — Я в деле.

Тогда-то они и придумали клятву.

Идея была Максимова, текст — Анин (она лучше формулировала «в установленном порядке»), а клавиатура для поцелуя — Тимурова. Клялись так: каждый клал ладонь на клавиатуру ЗАВУЧА и произносил свою часть.

— Клянусь не использовать ЗАВУЧА во зло, — сказал Максим.

— Клянусь использовать его с умом и по форме, — сказала Аня.

— Клянусь не разбирать его на запчасти, как бы ни чесались руки, — сказал Тимур.

— И клянёмся, — сказали они хором, — что если нас поймают, то мы…

Они так и не придумали, что делать, если их поймают. Решили, что «то мы разберёмся по факту» — формулировка, как потом выяснилось, пророческая.

ЗАВУЧ наблюдал за церемонией молча. Потом напечатал одну строчку — короткую, без всякого «исполнено»:

ПОЛЬЗОВАТЕЛИ ЗАРЕГИСТРИРОВАНЫ: 3.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В УЧЕБНЫЙ ПРОЦЕСС.

— Это она так пошутила? — спросил Максим, когда они поднимались по лестнице.

— Машины не шутят, — сказал Тимур.

Но оба посмотрели на ленту ещё раз. Очень уж у неё был довольный шрифт.

Глава 4. Перемена плюс пять

Следующий запрос составляли неделю — спорили до хрипоты.

Максим хотел «чтобы домашки не было». Аня объяснила ему, на шести страницах, почему это запрос-катастрофа: «Домашнее задание задаёт учитель, а ЗАВУЧ управляет школой, не учителями. В лучшем случае получится, что задания будут задавать, а школа будет делать вид, что их нет. Представь Татьяну Егоровну, которая орёт в пустоту». Максим представил и отказался от идеи сам.

Тимур хотел «понять архитектуру подсистем» — это была не просьба, а мечта, и ЗАВУЧ на неё напечатал сорок метров ленты, которые они читали три вечера и поняли примерно ничего. Кроме одного: провода от машины расходились по всей школе, как корни, и конец каждого корня терялся «в конструкциях здания».

Аня хотела… Аня долго не говорила, чего хочет. А потом предложила:

— Давайте попросим что-нибудь хорошее. Для всех. Чтобы потренироваться на хорошем. Например — перемены. Перемены короткие. Пять минут добавим — вся школа обрадуется.

— А почему не десять? — деловито спросил Максим.

— Потому что умный помалу просит, — отрезала Аня. — Формулируем: «Запрос: увеличить продолжительность перемен на 5 минут. От имени: 5 „Б“ класса».

— А «основание»?

— Основание: «перемена — время отдыха». Спорим, ей понравится? Ей всё нравится, что по правилам.

ЗАВУЧу понравилось.

ЗАПРОС ПРОВЕРЕН. ПЕРЕМЕНА — ВРЕМЯ ОТДЯТКА. УТВЕРЖДЕНО.

ИСПОЛНЕНО С ПОНЕДЕЛЬНИКА.

ИЗМЕНЕНИЕ ЗАПИСАНО В ПАМЯТЬ ШКОЛЫ: № 4.

ОТВЕТСТВЕННОСТЬ НА ИСПОЛНИТЕЛЕ.

В понедельник школа сошла с ума от счастья.

Перемены стали по пятнадцать минут. В них можно было успеть: добежать до столовой без очереди, доиграть в «казаки-разбойники» до конца, сделать половину домашки по следующему уроку и поссориться-помириться с лучшим другом. Школа гудела довольная, как улей, которому добавили лета.

Правда, обнаружились мелочи.

Уроки заканчивались позже — на двадцать пять минут. Кружки съехали. Футбольная секция, которая всегда начиналась в четыре, теперь шла в половине пятого, и тренер ходил по коридорам с таким лицом, будто у него лично украли полчаса жизни. Уборщицы не успевали убирать столовую между потоками. А учителя…

Учителя перестали успевать выпить чай.

— Вы понимаете, — говорила Татьяна Егоровна в учительской, — у меня между уроками было десять минут: дойти, выпить чаю, выдохнуть. Теперь у меня… я бегу. Я всю жизнь мечтала бегать на работе?

— Расписание поехало, — кивала физичка. — У меня сдвоенный урок теперь разъезжается на два разных этажа. Это чьё распоряжение, кто-нибудь знает?!

— Администрация, — пожимал плечами завхоз. — Бумага пришла внутренней почтой. Жёлтая такая. Шрифт древний.

— Где эта администрация?! — вопрошала Татьяна Егоровна у потолка.

Администрация в лице Геннадия Викторовича Кротова сидела в своём кабинете и изучала жёлтую бумагу под лампой.

Кротов был директором одиннадцатый год и за одиннадцать лет выучил главное: в школе не происходит ничего, чего нет в инструкции. Если что-то произошло — значит, оно где-то записано. Надо только найти где.

Распоряжения «увеличить перемены» в его документах не было. В бумагах районо — тоже (туда Кротов позвонил лично). Внутренняя почта принесла бумагу, которой он не подписывал, шрифтом, которым не печатали с тех пор, как он сам ходил в школу.

— Это что, — сказал Кротов секретарше, — розыгрыш? У нас в школе завёлся шутник со старым принтером?

— Геннадий Викторович, — осторожно сказала секретарша, — дети говорят, перемены — это хорошо.

— Дети всегда говорят, что хорошо, а инструкция… — Кротов осёкся. Посмотрел на жёлтую бумагу ещё раз. И вдруг спросил совсем другое: — Скажите, а звонок в среду на прошлой неделе… он тоже «хорошо» звенел?

Секретарша не поняла. А Кротов понял. Он положил жёлтую бумагу в папку, ту — в сейф, а сам почему-то подумал про подвал, про щиток и про то, что, когда он был молодым учителем, в этой школе были вещи, которых не было ни в одной инструкции.

«Ерунда, — сказал он себе. — Тридцать лет ерунда. И сейчас ерунда».

Но папку с жёлтыми бумагами он с тех пор держал не в сейфе, а на столе. На всякий случай.

А в подвале, в комнате без окон, ЗАВУЧ-1 напечатал сам себе — в журнал, который никто не читал:

ИЗМЕНЕНИЕ № 4 ИСПОЛНЕНО. ШКОЛА № 7: УРОВЕНЬ ШУМА НА ПЕРЕМЕНАХ ВЫШЕ НОРМЫ НА 18%.

КЛАССИФИКАЦИЯ: ШУМ РАДОСТНЫЙ.

ПАМЯТЬ ШКОЛЫ: ЗАПОЛНЕНИЕ 12%.

ПРИМЕЧАНИЕ: ШКОЛУ ДАВНО НИ О ЧЁМ НЕ ПРОСИЛИ.

Глава 5. Рита Осипова знает всё

Тайны в пятом «Б» жили в среднем четыре часа.

Эту знали рекордные три дня. И то только потому, что Максим, Аня и Тимур договорились встречаться в подвале по очереди, разными маршрутами, и Аня составила график дежурств, а Тимур сделал из старой линейки… в общем, они честно старались.

Сгубило их вот что.

В пятницу Лёха Зима принёс в класс новую шутку. Шутка заключалась в том, что он на полном серьёзе, с интонацией диктора, объявлял: «Распоряжение администрации! Перемена продлевается ещё на пять минут!» — и весь класс, включая Свету Карпову, радостно садился обратно за парты.

— Зима, — не выдержал Максим на третьем уроке, — ты откуда знаешь про распоряжение администрации?

— Все знают, — пожал плечами Лёха. — Бумага жёлтая приходила. Татьяна Егоровна вслух читала и ругалась. А что?

— Ничего, — сказал Максим и покраснел так, что Аня на соседней парте тихонько ткнула его локтем: «Спокойно».

Но было поздно.

Рита Осипова сидела на парте позади и видела всё: и как Максим покраснел, и как Аня ткнула его локтем, и как Тимур на другом конце класса вдруг чрезвычайно заинтересовался узором на линолеуме.

Рита Осипова знала про школу всё. Кто в кого влюблён, кто списал, кто подрался, у кого родители разводятся, а у кого новая приставка. Знания эти она не собирала — они собирались сами, потому что Рита умела слушать так, что люди выбалтывали ей даже то, чего не знали о себе сами.

В тот же вечер в классе «5-Б (официальный)» появилось сообщение:

«Кто-нибудь ещё заметил, что Сорокин, Ракитина и Галеев ходят в подвал? По одному. По графику. Я видела график — он у Сорокина из пенала выпал. Подписан „дежурство по ПА“. Что такое ПА? Пятый „А“? Мы что, воюем с пятым „А“??»

Через час чат пятого «Б» горел.

Через два — в нём зарегистрировались три шестиклассника «просто посмотреть».

Через три — Максим написал в чат: «Завтра после уроков все в классе. Кто не придёт — тому всё равно расскажем, потому что секретов уже нет».

— Ну вот, — Аня прочитала сообщение вслух. — Три дня. Я даже расстроилась: рассчитывала-то на четыре.

— Ты не расстроена, — сказал Максим.

— Ну… не расстроена, — признала Аня. — Мне интересно, что завтра будет. А тебе страшно.

— И мне интересно, — буркнул Максим. — Просто я интересуюсь со страхом.

Глава 6. Классное собрание

На следующий день после шестого урока в кабинете 5 «Б» остались двадцать четыре человека. Двадцать пятый — Витя Мельник — болел, но за него попросили передать «он за всё».