Падение Антареса

– Фу, ужас, даже тонак не положить на это свежее мясо. Ах, мне бы ещё недельку, чтобы прийти в себя.

Уверенная, что на кухне в шесть утра никого нет, Вика прилепила на скулы и под глаза пару прохладных колец свежего огурца и взяв упаковку с овсяными хлопьями и молоко, распахнула дверь кухни.

Удар падающего ножа о кафельный пол прозвучал так резко, что девушка от неожиданности вздрогнула и замерла в неприглядной позе больного радикулитом. Она почему-то пригнулась и удивлённо открыла рот:

«Вот гадство, это же тот самый Соколов. Какого черта он здесь делает?», – пронеслось в голове, пока она быстро сдирала с лица прилипшие огурцы.

– Доброе утро! – поднимая упавший нож, поприветствовал её парень и по привычке оценивающе просканировал с ног до головы.

– Привет, – сухо ответила Вика, подумав, что в жизни этот Дима даже лучше, чем на фото с Нининого планшета.

Она подошла к плите и, поставив ковш с молоком на огонь, боковым зрением разглядывала парня, хлопотавшего у стола при приготовлении смеси для омлета. «Странно и почему это бедные чаще всего такие симпотные, – думала она, всыпав в молоко приличную порцию овсянки, – консервированные бобы на тарелку выложил так, ну прямо заправский шеф-повар, а пальцы какие тонкие, ухоженные…».

– Лучше помешивать, а то пригорит, – послышался ласковый баритон, возвращая Вику из мира грёз, она смутилась.

– Что?

– Я говорю лучше помешивать, а то молоко ко дну пригорит, вот возьми силиконовую лопатку.

– Спасибо, – ответила Вика, сто раз пожалев, что выглядит так плохо. – Значит, ты такой парень?

– Какой?

– Ну тип «хозяин» – надёжный, милый, домашний. Наверное, ещё и животных любишь.

– А какие, прошу прощения, ещё есть типы? – Дима многозначительно взглянул на собеседницу.

– Ещё есть «воин», «весельчак» и «творец».

– И кто же лучше, интересно узнать?

– Лучше принц на белом коне, – со вздохом ответила Вика.

– Такая большая, а все ещё веришь в сказки?

– Я тебе больше скажу, я не только в них верю, я их танцую: Одетту с принцем Зигфридом, Спящую красавицу с принцем Дезире. И так танцую, что после окончания спектакля люди тоже начинают верить в сказки. Но в жизни, ты прав, принцев я не встречала.

– Слишком тяжёлый разговор для шести утра.

– Да уж, лучше поговорим о еде, ты так красиво всё выкладываешь на тарелки, это как-то подозрительно.

– Привык, чтобы еда эстетично выглядела в кадре.

– В кадре? – удивилась Вика и её тёмные брови слегка вздрогнули.

– Меня Дима зовут, – быстро заговорил Соколов, стараясь придумать отговорку бездумно брошенной фразе про съёмки.

– Я Вика, – не поднимая своё обожжённое лицо от ковша с кашей, ответила девушка.

– А на счёт кадров, так это мама у меня всё мечтала кулинарную книгу выпустить, вот мне и приходилось снимать её работы, – соврал Дмитрий первое, что пришло в голову, и покраснел.

– И что, получилось?

– Нет, – ещё больше смутился Дмитрий, вспоминая маму-пианистку, которая готовить не любит, а съёмки и вовсе ненавидит.

– Издать книгу – это недешёвое удовольствие. Нам, бедным людям, такое не по карману, – ответила Вика и тут же прикусила язык, подумав: «Господи, что я несу? Какие бедные люди? Как неловко».

Дмитрия от её слов тоже бросило в жар. Первый раз его кто-то открыто назвал бедным. Он, конечно, сейчас экономил каждую копейку, в складчину с Зориным покупал продукты, ходил в бесплатные часы в тренажёрный зал, не ел в студенческом кафе и не пользовался услугами такси, но ему даже в голову не приходило, что люди так открыто будут называть его бедняком. Ещё больше он не ожидал, что это его так заденет.

Первым желанием было возразить этой девушке громко и настойчиво, как сделал бы всякий не до конца уверенный в собственной правоте. Потом Дима почувствовал, что задето его мужское эго, тогда ему захотелось показать девушке свой банковский счёт. Но всё это выдало бы неустойчивость его веры в то, что бедность духовная – вот истинная мука и позор. Вика же просто увидела на его лице смятение:

– Ой прости, я сморозила чепуху. Это я безнадёжная, даже завтрак сгорел, – стала оправдываться она, рассматривая коричневые разводы в каше.

Дмитрий тут же взял из её рук лопатку, но было уже поздно.

– Да, действительно сгорел, – констатировал он. – Но не расстраивайся, вот, возьми половину моего омлета, – протягивая Вике тарелку, предложил Дмитрий.

Ему захотелось вернуть себе утраченное достоинство, стать для этой измождённой девушки героем, может даже принцем. Осознание того, что вторая половина завтрака предназначалась Зорину, и сам он теперь останется голодным, наполнила его такой внутренней гордостью и сытостью, на который не был способен ни один продукт в мире.

Девушка казалась несчастной, даже можно сказать жалкой: с взлохмаченными волосами, в мятой выцветшей пижаме и с лицом в еле затянувшихся ранах. Она пыталась отказаться от его угощения, но Дмитрий настоял. В течение дня эта неловкая встреча на общей кухне всё не шла у него из головы, и он невольно стал думать, чем можно будет угостить эту девушку завтра.

– Соколов! Я, по-вашему, для чего здесь стою? – послышался голос дирижёра Григория Ломова, и Дмитрий понял, что задумался и отстал от оркестра.

– Извините, – опуская смычок проговорил он, внимательно всматриваясь в ноты.

– Так, двадцатиминутный перерыв, – укоризненно глядя на Диму, добавил Ломов и первым покинул репетиционный зал.

Тут же возле Дмитрия появился Зорин, протянув ему небольшую шоколадку:

– В медленной части это альты ушли вперёд.

– Нет, это я облажался.

– Да ну, не бери в голову. Мне кажется, во всём виноват пианист, я даже не знаю за кем следить, за ним или за дирижёром. Ладно, не переживай, придём домой, я сделаю тебе массаж воротниковой зоны, – поправляя очки, с серьёзным видом стал рассуждать Зорин, – это очень действенный способ усилить работу головного мозга и привести в порядок нервную систему.

– Мне только этого не хватало, – сунув шоколадку в рот, ответил Дмитрий и тяжело вздохнул, – мои нервы сейчас бы успокоил хороший секс.

От этих слов Зорин ярко покраснел, а Дмитрий громко расхохотался.

Десять лет назад

– Дима, почему я не слышу ни звука? Чем ты здесь занят? – послышался голос матери и на пороге возник утончённый силуэт красивой женщины с уставшим бесцветным взглядом. – Ты подготовил пьесу? Концерт уже через неделю.

– Да, мамочка, я как раз разбираю ноты, – ответил десятилетний Дима, молясь, чтобы мать не прошла в комнату и не заметила, что на пюпитре поверх нот стоит раскрытая книга Артура Конан Дойля «Приключения Шерлока Холмса».

Сердце бешено колотилось, на лбу выступили капельки пота, а когда женщина всё же сделала несколько шагов вперёд, Дима и вовсе был готов разрыдаться от стыда. Но она присела на край дивана и заговорила, понизив голос:

– Знаешь, Митенька, ты сейчас отложи ноты и отправляйся в кафе, что у нас внизу. Там дедушка Ваня тебя ждёт. Хочет поговорить по поводу подарка на Новый год, – женщина почему-то не смотрела в глаза сыну и теребила в руках платок, потом глубоко вздохнула и продолжила ещё тише. – Ты конечно же помнишь, что должен попросить новый инструмент. У тебя большой талант и нам нужна хорошая скрипка.

Дима знал, когда мама называет его Митей, то значит она волнуется. И сейчас должен был просто встать и исполнить её просьбу, но он почему-то заупрямился:

– Дедушка утром звонил, сказал, что ждёт не только меня, но и Борьку, а я не хочу с Борькой, он не настоящий его внук. И вообще, почему папа не хочет жить с нами? Почему он Борьку называет сыном? Это же я его сын!

Женщина слушала молча, но с каждым Диминым словом становилась всё бледнее и бледнее, а потом и вовсе отвернулась и украдкой вытерла катившуюся по щеке слезу. Мальчик разволновался, раньше он не догадывался, что мама так страдает из-за ухода отца. Она всегда держала себя спокойно и уравновешенно. Даже иногда говорила подруге, что теперь у неё больше времени для занятий музыкой.

– Ты что, плачешь? – вытаращив глаза растерянно промямлил мальчик и, желая успокоить мать, резко крикнул. – Никуда я не пойду! Не нужна мне их скрипка!

По пути он задел сборник с нотами, тот повалился на пол, а следом неуклюже приземлился и томик повестей Конан Дойля. Дима замер, хлопая ресницами, не находя слов оправдания, а Людмила Васильевна вдруг рассмеялась и крепко прижав к себе сына скомандовала:

– Давай, давай, отправляйся в кафе. Если есть возможность, грех ей не воспользоваться. Страдивари он, конечно, тебе не подарит, даже если бы и очень хотел, но Отто Бергер, размером ¾ нас вполне устроит.

В тот Новый год скрипки в подарок Дима не получил, потому что вопреки наставлениям матери попросил у деда видеокамеру, по примеру «ненастоящего» сына своего отца Бори и стал снимать короткие сюжеты из своей жизни. Занятия скрипкой он, конечно, не бросил, и даже стал прилежнее репетировать, поскольку всегда хотел порадовать маму. А камера и скрипка так и жили бок о бок в Диминой комнате, пока он из маленького Митеньки не превратился в знаменитого блогера DiMass, и параллельно в талантливого, но никому не известного скрипача.

Глава 6

Мелодия незнакомца

Здание следственного управления напоминало бетонный бункер – серое, непроницаемое, отчуждённое. Берт ощущал его холодную враждебность кожей, пока постовой в пятый раз повторял заученную фразу: «Записывайтесь через электронную очередь».

Он отступил, чувствуя горький привкус поражения. Прислонился к нагретой солнцем стене и достал телефон. На экране появилось фото майора Марата Чадова. Холодные глаза, собранность во взгляде, жесткая складка у губ. Человек-крепость.

«Хорошо, – подумал Берт. – Будем брать крепость осадой».

Он устроился на скамейке напротив, настраивая себя на длительное ожидание. Но судьба, как оказалось, была к нему благосклонна. Ровно в 13:00 дверь распахнулась.

Мужчина, вышедший на крыльцо, был точной копией своего фото – тот же безупречный костюм, та же собранность, то же холодное напряжение в плечах. Он говорил по телефону, и даже с десяти метров Берт чувствовал его раздражение.

Следователь достал пустую пачку сигарет, вдохнул табачный дух, демонстрируя жест человека, отчаянно нуждающегося в никотине, но не позволяющего себе слабость.

Ум Берта, поглощённый программированием и тайнами искусственного интеллекта, редко утруждал себя анализом окружающих. Однако следователя он понял мгновенно. Педант. Перфекционист. Бывший курильщик.

Он подошёл быстро, но не суетливо.

– Майор Чадов? Мне нужно с вами поговорить.

Холодный взгляд скользнул по нему.

– Записывайтесь на приём.

– Меня не пускают, – Берт сделал шаг вперёд, перекрывая путь. – И я бы не стал вас ждать, если бы это не было вопросом жизни и смерти.

Следователь попытался обойти его.

– У всех жизнь и смерть. Через канцелярию.

– Я не уйду. Буду дежурить здесь сутками.

Безразличие на лице Чадова застыло, ни один мускул не дрогнул. И тогда Берт произнёс тихо, с надрывом, который невозможно подделать:

– Вы когда-нибудь чувствовали настоящее отчаяние?

Что-то переменилось в каменном лице следователя. Он медленно обернулся, впервые по-настоящему взглянув на говорящего.

Коренастый парень в простой одежде. Уставшие глаза за стёклами очков. Сжатые кулаки. И главное – абсолютная, бездонная искренность.

Чадов молча продолжил оценивать его, считывая детали. Как привык делать с каждым человеком. Открытое лицо. Плечи, ссутуленные под тяжестью забот. Чистые, но поношенные ботинки.

«Не мошенник. Не псих. Реальное горе», – пронеслось в голове.

– У вас есть сорок минут, – резко сказал он. – Мой обеденный перерыв. Кафе через дорогу. И забудьте про «майора» и «товарища следователя». Марат.

Он ненавидел официальности почти так же сильно, как пустые пачки сигарет в своём кармане.

В кафе пахло выпечкой и жареным луком. Они заняли столик у окна. Молчание затягивалось, становясь тяжёлым, почти осязаемым. Наконец, Чадов поймал взгляд Берта и был поражён его открытостью. В этих глазах он не увидел ни тени лести или страха. Это был взгляд человека доброго и уверенного в себе. «С таким, – мелькнуло у Чадова, – обычно ищут дружбы, и, надо полагать, не без оснований».

– Ну, Роберт Никитин, – следователь отправил первую ложку куриного бульона в рот, – ваши сорок минут пошли. Начинайте с самого главного. И постарайтесь не разочаровать.

– Да, конечно, – Берту показалось, что он вот-вот запутается в словах. Он отставил чашку с кофе, облокотился о стол, сцепив пальцы в замок. Его взгляд скользнул по шраму, рассекающему правую бровь следователя. «Боевое ранение? Или что-то другое?» – мелькнула мысль. – Происшествие, о котором я хочу поговорить, случилось ровно год назад. Исчезла моя мать, Анна Сергеевна Никитина. Дело закрыли, списав на несчастный случай – утопление. Но я никогда не верил в эту версию. А теперь у меня есть доказательства, что следствие шло по ложному пути. Я уверен, что она жива. Просто… не может вернуться.

Он замолчал, сделал глоток крепкого кофе. Следователь медленно отложил ложку, его пальцы снова потянулись к пустой пачке сигарет в кармане. Знакомый жест нервного напряжения.

– Роберт, прежде чем вы продолжите, я задам вам один вопрос. Не как сыну, а как взрослому мужчине, способному трезво оценивать ситуацию: вы допускали мысль, что ваша мать могла не захотеть возвращаться? Причины могут быть разными. Все мы люди.

Берту захотелось вскочить, опрокинуть стул, сделать что угодно, лишь бы не видеть этого спокойного, аналитического выражения на лице следователя. Этот вопрос преследовал его месяцами, мучил по ночам. Да, он представлял себе разные варианты – новая семья, побег от рутины, даже жизнь отшельника где-нибудь в горах. Но каждый раз мысль упиралась в одно.

– Нет, – его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. – Никогда. Мама и моя сестра Алина… они были как одно целое. Она не могла бы просто оставить её. Ни за какие сокровища мира.

– Мы договаривались без эмоций, – следователь снова взялся за ложку, но его глаза не отпускали Берта.

– Хорошо, без эмоций. Но вы должны понять: да, маме всего сорок два, на момент исчезновения – сорок один. Она красивая женщина. Но это ничего не меняет. Она не ушла бы просто так. Оставить нас – это одно. Но оставить свой сад? Вы должны были видеть её розы. Она вкладывала в них душу. Каждый бутон был для неё как ребёнок. Укрывала их от мороза, боролась с вредителями… Это была её страсть.

– Стоп, – Марат поднял руку. – Давайте ближе к делу.

– Это и есть дело. Я хочу, чтобы у вас не осталось сомнений.

Берт умолк, сглотнув ком в горле. Марат внимательно смотрел на него, и в его взгляде появилось что-то новое – не просто профессиональный интерес, а глубокая, сосредоточенная серьёзность.

– Хорошо, – наконец сказал он. – Расскажите всё. С самого начала. И не упускайте деталей. Особенно про розы. Иногда именно такие мелочи… – он не договорил, но Берт понял. – Допустим, версия о добровольном исчезновении отпадает, – Марат отодвинул тарелку, его взгляд стал тяжёлым, проницательным. – Тогда расскажите, как именно она утонула.

Берт откинулся на спинку стула, с силой потёр глаза. Когда он опустил руки, ресницы были влажными. Следователь жестом подозвал официанта, заказал стакан воды. Его собственный аппетит бесследно исчез.

– В прошлом году она познакомилась с моим научным руководителем, – голос Берта был напряжённым, но ровным. – Я тогда учился в магистратуре Антареса. Жданов почему-то понравился маме, и они стали встречаться.

– Какое отношение это имеет к делу? – брови Марата поползли вверх.

– Самое прямое. В тот день утром Жданов впервые за полгода зашёл к нам на завтрак, а потом якобы увез её на пляж. При том, что шторм был жуткий. Зачем? Непонятно.

– И там она утонула?

– По версии следствия – да.

– Ну, бывает, – Марат отвёл взгляд, его пальцы снова потянулись к пустой пачке сигарет. – Не стоило купаться в шторм.

– Вот в чём дело! Она не купалась! – Берт ударил ладонью по столу, заставив задрожать посуду. – Они просто шли по берегу. По версии Жданова – волна сбила её с ног. Она упала, а тут вторая волна… Он якобы не успел среагировать, когда её утянул тягун.

Марат резко выпрямился. Его лицо моментально покраснело, а шрам на брови проступил мертвенной белизной.

– Тягун? – его голос прозвучал как удар молота. – Что ещё за чёртов тягун? Вы мне голову морочите?

Берт уже лихорадочно рылся в телефоне, его пальцы дрожали.

– Вот, смотрите! – он протянул телефон следователю, тыча в экран. – Это реальное природное явление!

Марат скептически взглянул на экран, но его взгляд зацепился за научное описание. Берт, не дожидаясь, зачитал вслух, его голос звенел от напряжения:

– «Тягун – опасное прибрежное течение, направленное под прямым углом от берега в море. Скорость достигает трёх метров в секунду, сила достаточна, чтобы утянуть взрослого человека…»

Он вскочил, говоря всё громче, привлекая внимание других посетителей. Полностью забыв о просьбе следователя.

– Понимаете, Марат Осипович, вода с такой силой уходит обратно на глубину, что если ещё и шторм…

– Хорошо! – резко оборвал его Марат, окидывая взглядом заинтересовавшихся посетителей. – Успокойтесь и сядьте. Допустим, этот… тягун существует. Если всё было как вы описываете, в чём ваши сомнения? Ваша мать могла стать его жертвой.

– Да не могла она! – Берт швырнул салфетку на стол, его голос дрожал от бессилия. – Мы живём на берегу с детства. Мама плавала как профессиональная спортсменка. И она прекрасно знала, как выбраться из тягуна – сама нас с сестрой учила! Но это не главное… – он сделал глубокий вдох, пытаясь совладать с эмоциями. – Мне стало известно, что в четыре часа того дня она была жива. Жданов лжёт.

Следователь тяжело вздохнул, отодвинул тарелку с бефстроганов.

– С этого и нужно было начинать, – его голос прозвучал устало. – У вас осталось десять минут, Никитин.

– Хорошо, только слушайте! – Берт схватил со стола вазочку с увядшим цветком, жестикулируя ею. – Мама никогда не покупала мясо в магазинах. Только на рынке, у одного и того же мясника.

– Боже, – Марат провёл рукой по лицу. – Какое отношение это имеет к делу?

– Самое прямое! Мы годами ходили к нему. Он знал маму в лицо. Неделю назад я встретил его на вокзале, он вернулся после долгого отсутствия. И сказал, что видел её в тот день, около четырёх часов. И не одну, а с Немой.

Марат резко поднялся, отодвинув стул.

– Всё. Время вышло. Вы пытаетесь строить теорию на словах какого-то мясника, который полгода молчал? – его голос стал жёстким, профессиональным. – Роберт, вам нужна помощь психолога. Примите факт. И позаботьтесь о сестре, ей, уверен, не легче.

Не дав возможности возразить, он развернулся и направился к выходу. У дверей к нему присоединился коллега.

– Что, опять про ту утопшую? – кивнул коллега в сторону Роберта. – Надоел уже, парень.

– Рассказывает сказки про мясника и какую-то Немую, – буркнул Марат, на ходу поправляя манжеты.

– О, про Немую тут каждый второй байки сочиняет! – коллега хмыкнул. – Лучше бы делом занялся.

Марат кивнул, но на полпути не удержался и обернулся. Стеклянная дверь кафе медленно закрывалась. Стол, за которым они сидели, был пуст. Стул аккуратно задвинут. И на его спинке одиноко висела забытая джинсовая куртка – последнее доказательство того, что этот разговор вообще был.

Что-то ёкнуло внутри, то ли профессиональное чутьё, то ли давно забытое чувство человеческой жалости. Он резко остановился.

– Иди без меня, – бросил он коллеге. – Я… кое-что забыл.

Не слушая ответа, Марат развернулся и быстрыми шагами направился обратно к кафе. Его мозг уже анализировал детали: испуганные глаза Берта, дрожащие руки, слишком уж убедительное отчаяние. И главное – фамилия Жданов. Он ведь видел её в другом деле, в папке с пометкой «Неустановленные свидетельства».

«Чёрт, – подумал он, распахивая дверь. – Возможно, я только что совершил самую большую ошибку в своей карьере».

***

Утро Виктории Стронской было таким же безнадёжным, как и дела Берта. Балетный зал встретил её запахом дерева, пота и боли – знакомым ароматом её повседневной жизни. Она заняла место у центрального зеркала среди других солисток, стараясь не смотреть на своё изуродованное отражение. Но избежать его было невозможно.

Когда в зале появилась Двужильная, кровь в висках Вики застучала африканскими барабанами. Но она не дрогнула. Гордо подняла подбородок, выше – как учили в балетном училище, когда боль становилась невыносимой, улыбка должна оставаться идеальной.

– Доброе утро! – голос Зои Александровны прорезал воздух.

Бывшая балерина, а ныне балетмейстер, напоминала изящную цаплю, которая забыла, что больше не может летать. Её шелковый топ облегал худое тело, а глаза, выцветшие от времени, видели всё – каждую фальшивую улыбку, каждый неточный жест, каждый спрятанный страх.

– О! Стронская собственной персоной, – холодная улыбка скользнула по её лицу. – Опоздавшим и отстающим – место у правой палки.

«Правая палка» – деревянный станок для тех, кого уже списали. Для тех, чьи лица и тела больше не годились для первых рядов. Вика молча прошла к указанному месту, слыша за спиной шепоток:

– Уродина!

Слово прозвучало как пощёчина. Но худшее было впереди. Во время репетиции её будто не существовало, ни в кордебалете, ни в сольных партиях. Она стала призраком в этой труппе.

На перерыве к ней подошла Нина, её соседка по общежитию. В руках она держала полотенце – белоснежное, словно стерильный бинт.

– Не переживай так, Викуль, – прошептала она. – Всё наладится.

Но прежде, чем Вика успела ответить, перед ней возникла Полякова. Её глаза сузились до опасных щёлочек.

– Ну что, Стронская, допрыгалась до кордебалета? – её голос был лезвием, режущим по живому.

Полякова схватилась за тонкую золотую цепочку на шее Вики:

– Здесь тебе и место.

Резкое движение, и цепочка впилась в кожу, оставив на шее тонкую кровавую полоску.

– Ах ты, гадина! – Вика стирала кровь с шеи, но Полякова уже уходила, её смех эхом разносился по залу.

Нина прижала полотенце к ране подруги, и тихо, почти шёпотом проговорила, с жалостью заглядывая в её глаза:

– Тебе стоит сходить к Жданову. Ты же знаешь, он здесь, как кардинал при дворе. Попросись хоть во второй состав. Скажи, что готова на роль Гамзатти, если не на Никию.

– Убила бы её, – выдохнула Вика, всё ещё чувствуя жгучую боль на шее.

– Не говори глупостей. Иди к Жданову. Его кабинет в главном корпусе.

Вика хотела отказаться, сказать, что добьётся всего сама. Но зеркало напротив показало ей правду – шрамы на лице, пустота в глазах. И она поняла, что гордость – это роскошь, которую она больше не могла себе позволить.

Главный корпус Антареса возвышался как храм. Мраморные полы, портреты великих учёных, тишина, нарушаемая лишь эхом шагов.

Кабинет Жданова находился в самом конце коридора. Массивная дубовая дверь с табличкой «С.И. Жданов. Проректор по научной работе».

Вика замерла перед ней, внезапно осознавая всю абсурдность своей миссии. Что она могла предложить человеку, который вращался среди городской элиты? Изуродованное лицо и надломленную карьеру?

Её рука дрогнула, но она уже стучала. Три раза – чётко, как когда-то выбивала дроби на сцене.

Дверь открылась бесшумно. В глубине кабинета стоял мужчина лет пятидесяти, с лицом аристократа и глазами хищника. Он держал в руках раскрытую книгу и нехотя повернул голову.

– Да? – голос был мягким, но в нём чувствовались стальные нотки.

Вика сделала неуверенный шаг вперёд, ощущая, как от напряжения на шее, под золотой цепочкой, снова выступили капельки крови.