Падение Антареса

– С соседом тебе явно не повезло, – заметил Дмитрий. – Может он сидит на какой-то дури?

– Бьюсь об заклад, он просто чудак, – вытирая пот со лба, процедил «кролик».

Молодые люди переглянулись. В воздухе повисло неловкое молчание.

– Ты сказал «дурь»? – насторожился виолончелист.

– А ты – «бьюсь об заклад»? – Дмитрий едва сдержал смех.

В кармане брюк его пальцы наткнулись на две пластиковые карточки-ключи от комнаты общежития. Холодный укол стыда пронзил грудь.

– В каком ты номере? – спросил он, стараясь звучать непринуждённо.

– В 336-м. Виктор Зорин.

Дмитрий почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

– Дмитрий Соколов. И… кажется, я тот самый чудак-сосед.

Он хотел добавить что-то о своей московской квартире, о запасных ключах для друзей, но вовремя сжал губы. Влажный от пота воротник рубашки неприятно лип к шее, а мучительная жажда огорчала его всё больше и больше. Праздно болтать не хотелось. И как ни старался он гнать от себя эти мысли, как ни хмурил брови, избалованный организм требовал своё. Дмитрий ускорил шаг. Жажда становилась невыносимой. В баре у входа маячили ряды запотевших бутылок с водой и фужеры с шампанским. Тысяча рублей в кармане казалась насмешкой.

– Хотя бы кондиционеры бесплатные, – пробормотал он, подставляя лицо потоку холодного воздуха.

Зал был переполнен. Пришлось ютиться в последнем ряду – унизительно для человека, привыкшего к VIP-ложам. Открывал концерт струнный квартет. Зорин, пристроив виолончель между ног сель рядом с Дмитрием и, достав из кармана кружевное жабо, с важным видом водрузил его на шею.

– Сейчас скрипка запнётся, – прошептал он.

– С чего ты взял?

– Это моя сестра. У нас как у Штраусов – я талантливый, а она знаменитая.

Дмитрий молча наблюдал, как юноша с комичной внешностью и огромным самомнением бережно обнимает свою виолончель. В этом странном создании было что-то… обезоруживающее.

На сцене зазвучали первые ноты. Где-то в глубине души что-то дрогнуло.

Так начиналась его новая жизнь.

Глава 4

Тот, кто прячется в саду

В доме Никитиных наступило затишье. Берт, человек привычки, заперся в спальне и погрузился в крепкий, безмятежный сон, что свойственен людям физического труда перед ночной сменой.

Алина же, оставив семейные дрязги позади, отправилась собирать виноград. Каменистый склон, по которому она спускалась к морю, был крут и неровен. Лёгкий сарафан, развевался на ветру, а дешевое пластиковое ведёрко, купленное в соседней деревне, постукивало о бедро в такт шагам. Она напевала старинную балладу, но мысли её были заняты романтическими грёзами.

– Ах, и почему меня родители назвали Алиной, – вслух рассуждала она, ловко орудуя кривым ножом, – вот если бы я была Ассоль, то точно бы встретила Грея, а так даже самого затрапезного воздыхателя не видно на горизонте.

Она опустилась на большой тёплый камень, отполированный ею до блеска за долгие годы. В семь лет она рассказывала ему о первых победах. В двенадцать – о первых слезах. Сейчас – о том, что даже в девятнадцать ничего не изменилось. Подруг у Алины не было. Слишком уж отличалась она от других девушек в округе – своенравная, мечтательная, странная в своей прямоте.

Алина нежно погладила нагретый солнцем камень, бросая в рот виноградину за виноградиной.

– Ну что, старина, – прошептала она, – опять никаких алых парусов. Лишь жалкая надувная лодка с каким-то скрюченным рыбаком. И зачем он только сюда направляется. Здесь же можно напороться на камни!?

Судьба рыбака явно заинтересовала Алину. Она даже отставила в сторону ведерко с виноградом, а когда поняла, что вместо рыбака в лодке сидит девушка с длинными темными волосами, то и вовсе поднялась, и медленно направилась к хлипкой изгороди, отгораживающей их участок от каменистого берега.

– Так, так, так… Интересненькое дело, – разговаривала сама с собой Алина, подходя ближе к ограде.

То, что происходило дальше и вовсе повергло Алину в шок. Девушка выбралась из лодки, на которой можно было без труда прочитать название «Безмятежная», огляделась, как испуганный зверёк, нет, даже можно сказать, как загнанный зверь, вытащила лодку на берег. Затем резким движением вонзила кухонный нож в борт лодки. Раз. Два. Три.

Алина наблюдала, как лодка испускала дух с хриплым вздохом.

Только сейчас она поняла, почему так странно выглядела непрошенная гостья. На ней был надет белый изрядно перепачканный банный халат, из ткани точь-в-точь как Алинины вафельные кухонные полотенца. Ну кто, скажите на милость, станет отправляться в плаванье на надувной лодке в белом халате? Впрочем то, что девушка была так странно одета, явно давало понять, что она спасалась или сбежала с какого-нибудь лайнера или большой яхты.

Когда изгородь безжалостно была завалена и на территорию виноградника Никиткиных стала протискиваться мокрая, порезанная, скрученная в уродливый валик надувная лодка, а следом на песчаный грунт ступили босые ноги незнакомки, Алина спряталась за раскидистый куст кизила и, стараясь не слушать быстро бьющееся сердце, придумывала план возвращения в дом. Но когда эти стройные, но всё же чужие ноги прошествовали к старому кусту Муската, она почувствовала боевой дух и сжала руки в кулаки. Потом, словно Маугли, выскочила из укрытия и вцепилась девушке в руку:

– Не смей, трогать дедов виноград! Слышишь?! Воровка! Этот Мускат – семейная реликвия! Сейчас полицию вызову!

Незнакомка ахнула, шлёпнувшись на землю. Нож с глухим стуком выпал из её ослабевших пальцев.

– П-пожалуйста… – она задыхалась, – не звоните…

В её глазах читался не просто страх. Ужас. её лицо, грудь и руки были сплошь покрыты солнечными ожогами. Некоторые волдыри уже лопнули и из них сочилась липкая сукровица. Ногти с остатками дорого маникюра сломаны, заветренные спутанные волосы прилипли к кровоточащим потрескавшимся губам и лихорадочно бегающие глаза ясно давали понять, что она не грабитель, а жертва.

«Пожалуйста, не надо полиции», – последнее, что успела едва слышно прошептать незнакомка, прежде чем её глаза закатились, а тело обмякло на песчаной земле виноградника.

Алина замерла на мгновение, затем, с внезапной решимостью, схватила ржавый ковш у бочки для полива. Тёплая застоявшаяся вода стекала по подбородку незнакомки, когда та пришла в себя и, издав еле слышный стон, припала губами к ковшу. То, как жадно она принялась глотать остатки влаги, выглядело чудовищно.

– Постой, постой! Её нельзя пить, это для полива, – затараторила Алина, неожиданно проникшись к девушке жалостью. Её пальцы непроизвольно сжали тонкое запястье незнакомки. – Пойдём в дом. Там есть чистая вода. И еда. И… ну, вообще всё необходимое.

Но девушка лишь мотала головой, её красивые, миндалевидные глаза, такие живые для этого измождённого лица, метнулись по сторонам, а губы задрожали:

– Нельзя… Лодка… Антарес… – каждое слово давалось ей с усилием, будто она говорила сквозь толщу воды.

Алина вздохнула. В её голубых глазах мелькнуло что-то между раздражением и неожиданной нежностью. Она всегда была слишком добра к бродячим кошкам и сломанным вещам. А эта девушка выглядела одновременно и как та, и как другая.

Алина дотронулась до её лба и раздосадованно покачала головой.

– Да у тебя жар, какой же тут Антарес. Пошли в дом. Нужно принять душ и переодеться, ожоги кефиром намазать. Меня Алиной зовут, а тебя?

Незнакомка отвернулась. Её длинные пальцы нервно сжали борт надувной лодки:

– Ты добрая, – произнесла она вдруг, и в голосе прозвучала та особая интонация, которая бывает у людей, не привыкших к доброте. – Ты умеешь хранить тайны?

Алина кивнула, не спрашивая подробностей. В её мире секреты были обычным делом.

– Лодку нужно спрятать, – голос незнакомки дрожал, но в её глазах горел странный огонь.

– Летний душ, – быстро предложила Алина. – Спрячем лодку там, а ночью закопаем. Только не под дедовым Мускатом.

– А я могу… помыться там же? – неуверенно спросила девушка, будто боялась даже этой маленькой милости, – не хочу беспокоить твою семью.

Алина опустила глаза:

– Мы вдвоём с братом живём. Он сейчас спит перед ночной сменой, а спит он как мертвец. Так что можем пройти в дом.

Она хотела добавить про Антарес, про свою новую работу костюмером там и что девушке нет смысла скрывать своё имя, но сдержалась. Вместо этого спросила:

– Ты балерина?

Уголки губ незнакомки дрогнули в подобии улыбки, когда она ступила на тёплые доски террасы, но от ответа она уклонилась:

– Почему ты так решила?

Девушка пила воду из фаянсовой чашки с такой жадностью, что это почти пугало. Громкие глотки разрывали тишину кухни.

– У меня есть котлеты… – начала Алина и тут же закусила губу. – Хотя, наверное, балеринам нельзя котлет?

– Можно и котлеты, но мне лучше изюм, – ответила незнакомка, втирая жёлтую мазь в ожоги. Её движения были неуверенными. – Знаешь, я не голодна. Мне бы поспать… Где-нибудь, куда твой брат не зайдёт. Может, в кладовке или чулане?

Алина тяжело вздохнула. В этом вздохе была целая история. Она взяла девушку за руку – та была холодной и липкой от мази.

– Пойдём, – сказала она умиротворенно. – Я отведу тебя в комнату, куда брат не заходит.

– Что это за комната? – спросила незнакомка, и в её голосе впервые появилось что-то похожее на интерес.

– Это мамина комната, – сказала Алина просто. – Она исчезла прошлым летом. С тех пор брат туда ни ногой.

– Мне жаль… – прошептала гостья.

– Так как мне тебя называть?

– Я Вика, – словно против воли ответила она, и сразу же её пальцы прижались к губам, будто пытаясь вернуть слова обратно.

– Можешь мне доверять, – сказала Алина уверенно, и в этих трёх словах было больше правды, чем в любых клятвах.

Вика упала на мягкую, уютную кровать, с пуховым объёмным одеялом, пахнущую чужим прошлым. В другой жизни она бы никогда… Но сейчас ей было всё равно. Полотенце соскользнуло на пол, шторы с шорохом закрылись.

Щелчок замка.

И тогда страх – острый, холодный – пронзил её: «Я теперь в настоящей ловушке. Если это милое создание расскажет обо мне брату, то в ближайшие часы я окажусь в полицейском участке и стану первой подозреваемой в убийстве бедного Фролова и его помощника. Меня станут допрашивать и выведывать, что произошло на яхте и тогда не видать Антареса, театра, главной роли и счастливой жизни. Полчасика посплю и вылезу в окно.

Полчаса, – шептали её губы. – Поспать только полчаса…и бежать».

Она не знала тогда, что эти полчаса растянутся на пять дней. Пять дней лихорадки, усиленной нервным потрясением; горячка и инфицированные ожоги довершили начатое, оставив её без сил. В редкие минуты просветления она открывала глаза, и взгляд её блуждал от старомодной люстры с двоившимися рожками до испуганного лица Алины с водой, с таблетками и мокрым полотенцем.

– Врача? – доносилось до неё сквозь жар.

– Нет, – качала она головой и тут же проваливалась в тяжёлый сон, где видела отрывки из своего детства: холодный деревянный настил общего душа, предрассветная мгла и ледяная вода из ведра, обжигающая кожу. И голос матери, безжалостный и уверенный: «Терпи, Вика. Станешь сильной. Никакие болезни тебя не возьмут».

Закалилась Виктория физически от этих процедур или нет сложно было сказать, но что её сила духа оказалась несгибаемой, можно было судить по тому, как через пять дней, она отреагировала на звуки мужского голоса за дверью.

Вика мгновенно села и настороженно прислушалась, а поняв, что разговор идёт про следователя мгновенно начала придумывать план побега. Голова кружилась и в ушах слышался шум, но в целом ей было гораздо лучше.

Опустив босые ноги на пол, Вика на носочках подошла к запертой двери и прильнула ухом к её прохладному полотну:

– Алин, – негромко звучал мужской баритон, мужчина явно что-то пережёвывал, – я сейчас иду на встречу с новым следователем. Он прибыл из центра, говорят толковый.

– Зачем тебе это надо? Всё равно дело не возобновят, – ответила Алина с раздражением.

– Глупости, если будут основания, то возобновят, – мужской голос на время затих, а потом прозвучал неуверенно, даже обречённо. – Знаешь, для меня очень важно докопаться до правды. Потому что происходит что-то невероятное. Я по ночам стал слышать шум в её комнате, будто она вернулась и ходит там, даже разговаривает. Кажется, я схожу с ума.

У Виктории и Алины, от этих слов, сердца на мгновение замерли в груди. Вика начала оглядывать комнату в поисках того, что можно надеть, а Алина постаралась успокоить брата и отвлечь его внимание от спальни матери, в которой она прятала незнакомую девушку:

– Ой, тоже мне, придумал. Это я решила, наконец убраться в маминой комнате, а то всё пылью да паутиной поросло. Ну ты фантазёр. И забудь про своего следователя, не представляю, что снова станут ворошить те страшные дни. Пройти опять все семь кругов ада, вспоминая по минутам, как она проснулась, во что оделась и что говорила, я не смогу. Пожалуйста, оставь эту затею. Всё бесполезно, маму уже не вернуть.

– Зря ты так думаешь. Говорят, детектив очень дельный. Сейчас ему, естественно, придётся заниматься этим странным происшествием с «Безмятежной», но потом я смогу его убедить помочь мне.

Вика, услышав название яхты, с которой ей с большим трудом удалось сбежать, вздрогнула и прижала руки ко рту, чтобы не вскрикнуть. Она припала глазом к замочной скважине, пытаясь разглядеть говорящего, но кроме широкой спины и светлых волос ничего не было видно. А Алина засыпала его вопросами:

– Что за «Безмятежная»? Это яхта или большой корабль? Что там произошло? Пожар или затонула?

– Точно никто не знает. Её нашли дрейфующей у маяка. Там не было ни команды, ни пассажиров, только кровь. Всё в крови, представляешь. Моряки такое говорят. Тебе лучше не знать.

Виктория не стала дослушивать. Мысль пришла внезапно и с пугающей ясностью: название на спасательной лодке, её внезапное появление – Алина без труда сложит эти факты.

Она бросилась к шкафу, схватила первое попавшееся платье – небесно-голубое, из тончайшего батиста, пропитанное ароматом лаванды. Чужая собственность не вызвала в ней и тени раскаяния. Легкие сандалии у изножья кровати оказались на размер больше, но в данной ситуации это было последним, о чем стоило беспокоиться.

У туалетного столика она на мгновение задержалась, провела расчёской по волосам и стянула их выцветшей бархатной лентой. Лента впилась в кожу, но боль была приятной, она напоминала, что Вика ещё жива.

Перед тем как открыть окно, взгляд её скользнул по фотографии в глянцевой рамке. Групповой снимок. Несколько лиц показались знакомыми, но она не стала вглядываться.

Если бы она тогда знала, как это важно…

Но времени на размышления не было.

Глава 5

Чужая роль

Берт, отдав последние наставления сестре, вышел на улицу, распихивая по карманам документы. Он собирался отправиться в полицейский участок и добиться встречи с новым следователем, но невольно свернул на аллею, ведущую в порт. Вот уже почти неделю сознательно или инстинктивно он старался разыскать девушку, которая разыграла его, написав на спине вместо своего номера телефона ничего не значащий набор цифр.

Мы редко ищем людей, жаждущих нашего внимания, но те, кто не хочет, чтобы их разыскали возбуждают наш интерес. Однако Берт не мог предположить, что все эти дни та девушка, в бреду и мучительной лихорадке, провела в его собственном доме. Но это неведенье только сыграло ему на руку, вместо разбирательств он теперь мог предаваться воспоминаниям.

Он совсем позабыл, что встретил её на той самой злополучной «Безмятежной» – все белоснежные яхты одинаковы для докера. А вот черты девушки он запомнил хорошо. Такие лица часто мелькают на открытках или старых фотографиях: чуть бледная кожа, высокие брови и крохотный рот, подёрнутый мрачной усмешкой. И в каждой позе какая-то застывшая элегантность и недоступность. Пару дней назад Берт обнаружил у себя в винограднике ленту, похожую на кусок шелковой косынки, которой девушка с яхты перевязала свои волосы, и он снова почувствовал горький привкус потери.

– Алинка! – закричал тогда Берт в гневе. – Ты что, не можешь убраться хорошенько в палисаднике?

– Поди сам прибери, если нужно, – недовольно закричала в ответ сестра, высунувшись в открытое окно летней кухни.

– Что это? – подойдя ближе и ткнув ей в лицо кусочек яркого шёлка, возмутился Берт.

Буквально на секунду Алина стушевалась, но потом выпалила:

– А это твилли. Наверное, ветром занесло.

Берт прицелился в сестру тяжёлым взглядом, не сулящим ничего хорошего, поэтому она затараторила ещё быстрее и громче:

– Твилли – ленты, тёмный ты человек, их завязывают на волосы или вместо браслета на руку, а можно и ручки сумки обмотать…

Сердце Алины подпрыгивало, как на батуте, опасаясь, что в это мгновение непрошенная гостья застонет в комнате матери. Шикарный лоскут ткани переливался на солнце и скорее всего свалился с волос беглянки, когда та возилась с надувной лодкой.

– Эти твилли придумали в компании Эрмес ещё в сороковые годы, – продолжала лепетать Алина, пытаясь забрать ленту из рук брата, но он молча сунул её в карман и вернулся к работе.

Сегодня по дороге в порт, Берт нащупал шёлковый лоскут в кармане и несколько раз повторил вслух: «Твилли…». Было ещё рано, он озирался кругом, как ищейка, идущая по следу. «Однажды эта девушка снова появится на берегу», – думал Берт, он чувствовал назревала буря и она была тому виной.

***

Виктория тем временем забрала свои вещи из камеры хранения и, расположившись на заднем сидении такси, направлялась в Антарес, сочиняя правдоподобную версию опоздания на целых шесть дней.

На кампусе, куда она прибыла спустя час, воскресный полдень напоминал разморённого ленивого путника, прикорнувшего после сытного обеда в тени финиковой пальмы. Пустые коридоры, распахнутые окна, еле слышные звуки тягучих аккордов джаза на втором этаже и неизвестно откуда доносившийся негромкий девичий смех.

334-я комната, выделенная Виктории находилась в конце коридора, как раз напротив двери в уютную общую кухню. Вика уверенно постучала и сразу вошла внутрь, затянув за собой огромный пластиковый чемодан на колёсах.

– О, Викуль! Ну, наконец! – воскликнула Нина, блондинка с курносым носом и крошечным ртом, уголки которого были чуть капризно загнуты вниз. – А я как раз таро разложила, чтобы узнать, куда ты подевалась.

– И что говорят карты? – целуя приятельницу, знакомую по многочисленным балетным конкурсам, осведомилась Вика и устало опустилась на аккуратно заправленную постель.

– О, они говорят… тут повешенный и… башня, тфу, – отозвалась девушка, поспешно складывая карты в колоду.

– Значит, всё очень плохо?

– Нет, ну что ты! Нужно вытащить пояснительные карты. Башня может значить перемены, в общем, для кордебалета сойдёт, а вот похудела ты так зря. Понимаю, легче прыгать и партнёру удобнее, но, по-моему, вместе с весом ушла и твоя красота.

– Чёрт с ней с этой худобой. Ты мне лучше объясни, причём здесь кордебалет? Что ты хотела этим сказать?

По всему было видно, что Вика заволновалась. Она схватила со стола Нинину бутылку с водой сделала несколько больших глотков.

– Потом поговорим о делах, ты вещи распакуй, – привыкшая видеть подругу первой красавицей любого общества, Нина не могла понять, рада она таким переменам в облике Виктории или ей все же её жаль.

– Ну нет, если начала, договаривай, – почувствовав лёгкое головокружение, настояла Вика и, придерживаясь за край стола, старалась скрыть своё состояние.

– Я знаю, это неприятно слышать, но ты так опоздала. Роли распределили в пятницу.

– Не может быть, – устало проронила Вика, обречённо повесив руки вдоль туловища. – Что ставим?

– Баядерку…

– Моя любимая роль! Я знаю всё до последнего па… – лицо Вики просияло, она вдруг воодушевилась, почувствовав неизвестно откуда взявшийся прилив сил, и стала энергично доставать вещи из чемодана. – Так что я сдаваться не намерена.

Нина еле сдержалась, чтобы не закатить глаза. Какое-то время она выстраивала фразу в уме, так чтобы подруга смогла как можно спокойнее пережить услышанное, но потом не выдержала и выложила все новости без прикрас:

– Ты, Вика, не всё знаешь. Маргарита Полякова здесь, и Двужильная тут же отдала ей главную партию.

Вика притихла. Она старалась переварить новость, не зная, что её больше шокировало, присутствие в Антаресе её главной соперницы Поляковой или то, что балетмейстером на предстоящий сезон назначили Зою Алексеевну Двужильную – бескомпромиссную, чопорную даму, с которой у Вики два года назад произошёл неприятный инцидент.

– Двужильная, – почти простонала она вслух, и тяжело вздохнув задумчиво уставилась в окно, – вот тебе и «повешенный».

– Да ладно, Викуль. Она, наверное, давно забыла тот скандал.

– Может быть и забыла, но как меня увидит – точно вспомнит. А хорошие новости есть?

– Конечно. На набережной открыли новый ночной клуб с рестораном. Одно название чего стоит – «Моя звезда». Публика – закачаешься, строжайший дресс-код, поэтому кого попало не пускают. Думаю, мы с тобой там сможем найти себе достойную партию. Потому что наши балетные парни, сама понимаешь… Так и ждут, кто их похвалит, да цветы подарит.

– Да, богатый покровитель мне бы сейчас не помешал, – безэмоционально ответила Вика и отправилась в душ, но у двери задержалась и обернувшись на приятельницу спросила, – а что оркестранты?

– Ну так себе. Интересных вариантов нет. Вот смотри, – листая фотографии на планшете начала рассказывать Нина, – худой как жердь с забавными кудряшками, это пианист – смешной до икоты, что ни слово, то анекдот. Лысый и толстый – альты, друзья не разлей вода, малолетки, с них нечего взять. Вот этот в очках, виолончелист Зорин, ну ты понимаешь – страшно смотреть. Так ещё умника из себя строит, вставляет на каждом шагу исторические справки, говорят, делает всё по строгому расписанию, ест, пьёт и даже в туалет ходит по графику.

– А этот? На героя из аниме похож. Кто он?

– Это Дима. Действительно, хорош собой, но гол, как сокол. Уж точно не стоит твоего внимания. У него телефон хуже, чем у моего деда, и в универ пешком ходит. Видимо, денег нет даже на автобус.

– Дима? – переспросила Вика.

– Дмитрий Соколов. Он на гитаре играет по вечерам в холле, песни поёт на собственные стихи, в общем, последний романтик.

– Не думала, что в симфоническом оркестре есть гитаристы.

– Нет, Дима – скрипач, а гитара так, для настроения.

– А что дирижёр? Ты про него ничего не сказала, – напоследок решила осведомиться Вика.

– Дирижёр – Григорий … Рыжий такой. Волосы длинные, ноги тонкие. На тумбочке своей подпрыгивает, руками машет и машет, так и кажется, что взлетит, – рассказав про дирижёра, Нина оглянулась на дверь и, понизив голос, продолжила, склонив голову к подруге. – Я вот что ещё про Полякову хотела добавить. Ты знаешь, почему она из-за границы вернулась? Её отец теперь здешний мэр.

***

Будильник звенел так долго и настойчиво, что телефон, вибрируя на тумбочке, в конце концов с грохотом упал на пол. Вика, не открывая глаз, нашла нужную кнопку, чтобы отключить, а потом, приподнявшись на локтях, глянула в сторону кровати Нины, удостовериться, что не разбудила её.

Первый день в Антаресе для Вики значил многое. Для начала, нужно было где-то раздобыть медицинскую справку, а потом уже показать настоящий фейерверк на утреннем классе. Она знала, что техника Поляковой идеальна, та делала каждое движение безупречно, но было в этой безупречности что-то заученное, и это был Викин шанс. Страсть, экспрессия, огонь – вот без чего не станцевать ни Кармен, ни Одиллию, ни Баядерку. И этот огонь у Вики был всегда, но не сегодня.

Она была абсолютно разбита, тело походило на ватное непослушное туловище тряпичной куклы. Вика наспех, кое-как стянула резинкой волосы и прямо в пижаме побрела на кухню варить овсянку. Нужно было хоть как-то вернуть силы ослабевшему организму. По пути взглянув зеркало, ужаснулась послеожоговым пятнам на щеках и, прикусив и без того не зажившие после горячки губы, пробормотала себе под нос: