Падение Антареса

Из кустов крыжовника выскочили два котёнка – полосатые, наглые, тут же начали тереться о ноги Берта, оставляя на пыльных ботинках следы шерсти.

– Берт! – раздался с крыльца резкий голос.

Девушка в пёстром переднике стояла, уперев руки в бока. Щеки её раскраснелись, то ли от тяжелой работы, то ли от досады.

– Ну как можно быть таким несносным? Я звонила тебе тысячу раз! Зачем телефон отключил?

– Не отключал, – равнодушно ответил он, проходя мимо и чмокнув её в щеку мимоходом. – Разрядился. Что нового?

– О, теперь вспомнил! – она фыркнула и, забежав в дом следом за ним, тут же засуетилась у плиты. – Бригадир приходил. Крышу смотрел. Говорит, она у нас огромная, да ещё и вальмовая, лаги прогнили… В общем, материалы с работой – миллион сто.

Берт присвистнул.

– Весь наш летний заработок. А я-то котёл новый присмотрел…

– Цены нынче хоть святых выноси, – проворчала девушка, отворачиваясь к плите. – Иди мойся, а то смотреть страшно – оброс, как снежный человек. Да сними уже эту жуткую тряпку с головы, прямо бандит с большой дороги.

Берт одним движением стянул полинявшую бандану, высвобождая копну золотистых волос, и направился к ванной, по пути снимая потрёпанную футболку.

– А ну постой! Ты что сделал себе новое тату? – возмущённо вскрикнула девушка, бросив на стол кухонное полотенце. – Мы же договорились экономить каждую копейку, чтобы дом поднять из руин, а ты тратишься на всякую ерунду.

– Да какое ещё тату, с чего ты взяла?

– Ну вот же, цифры на спине.

Берт усмехнулся, разворачиваясь к зеркалу, его плечи, слишком широкие для этой тесной комнаты, задели сервант, заставив хрусталь мелодично звякнуть.

– Это не тату, Алина, – сказал он, касаясь спины. – Просто маркер. Номер одной… ну, девушки.

– Только не говори, что влюбился! – Алина закатила глаза с преувеличенным ужасом. – Нам сейчас этого только не хватало.

– Наоборот, – он провёл рукой по лицу, – я повёл себя отвратительно. Обманул её. Теперь даже совесть мучает.

– И она… написала свой номер на твоей спине?

– Угу.

Алина вдруг звонко рассмеялась, как школьница, – и толкнула брата в плечо:

– Да там просто цифры от одного до девяти! Это она тебя надула, а не ты её! Так что твоя совесть может быть спокойна.

– Ах вот как… – Берт усмехнулся, но в его глазах вспыхнул неожиданный интерес. Подмигнув сестре, он направился в душ, бормоча себе под нос:

– Ну что ж, Виктория – любительница морских прогулок, теперь я тебя точно разыщу и без номера телефона.

***

Утро первого сентября выдалось солнечным, но в доме Берта царила странная, гнетущая тишина. Алина с рассвета возилась на террасе – поливала лаванду в кашпо, развешивала герань на балюстраде, срезала несколько веточек для букета. Потом накрыла на стол, поправляя складки своего старенького, но затейливо скроенного платья, и украдкой взглянула на брата.

Берт сидел, угрюмо ковыряя вилкой в глазунье. Сегодня он был неузнаваем – гладко выбритый, с аккуратно зачёсанными назад волосами, в белоснежной футболке, обтягивающей мощное тело. И эти очки в золотой оправе, неестественно смотревшиеся на его лице, привыкшем к морскому ветру, придавали ему вид профессора, хотя ещё вчера он таскал ящики в порту.

– Ненавижу этот день, – наконец сказала Алина. – Тоска. Помнишь, как раньше было? – голос её дрогнул. – Весь дом наполнялся смехом, пахло праздничным тортом, мама сияла… А теперь… – она резко оборвала фразу, будто слова обжигали горло.

Тишина, накрывшая комнату, словно пепел – безжизненная и безвозвратная. Даже воздух казался мёртвым.

– Что? – Берт поднял на неё пустой взгляд.

– Ты меня вообще не слушаешь! – она сжала губы. – В последнее время с тобой невозможно разговаривать. То ты грузчик, то таксист… Мама бы сгорела со стыда, узнав, что ты бросил магистратуру.

– Она сгорела бы со стыда, увидев, в каком состоянии наша крыша после урагана.

Алина резко откусила кусок пирога, раздражённо жуя. Потом, понизив голос, сказала:

– Тебе нужно принять предложение Жданова. Вернуться в университет.

Но Берт уже был на взводе. Его глаза вспыхнули.

– Не беси меня, Алинка. Ты что, не понимаешь? Жданов просто пытается отвлечь меня от расследования.

– Какое ещё расследование? – она покраснела, голос её дрожал. – Мама не вернётся! Тягун её утащил, понимаешь? Она утонула!

– Замолчи! – Берт резко вскочил, но Алина схватила его за руку.

– Нет, ты никуда не пойдёшь. Дальше так продолжаться не может. Следствие закончено. Ты должен жить дальше, Берт! Слышишь, отпусти её!

Он упёрся локтями в стол, сжал голову руками, словно пытаясь удержать что-то внутри. Потом глухо прошептал:

– Я не верю Жданову. Ты думаешь он просто так настаивает на моём возвращении в Антарес? Он хочет держать меня под контролем. Но я узнаю правду, чего бы мне это ни стоило. Тело так и не нашли, Алина. Почему все молчат? Она вернётся. Я знаю.

Алина отвернулась. Перед террасой раскинулся розарий. Большие кусты жёлтых и белых роз заполнили всё пространство до самой ограды. Пустота внутри Алины росла, разливалась, как чернильное пятно. Если бы она могла заплакать, возможно, стало бы легче. Но с тех пор, как исчезла мама, слёз не было, будто они высохли вместе с надеждой.

Она глубоко вздохнула и сказала, стараясь, чтобы голос звучал мягче:

– Берт, тебе нужно примириться и попрощаться.

В ответ он швырнул вилку на тарелку. Фарфор звонко треснул, расколовшись пополам. Алине показалось, что в её груди что-то тоже надломилось – резкая, жгучая боль. Она поморщилась, а Берт, стиснув зубы, схватил секатор и крупными шагами направился к розам.

Алина медленно поднялась на второй этаж. Ноги дрожали, в висках стучало. Её светлая спальня, в прованском стиле, когда-то такая уютная, теперь казалась чужой. Она хотела лечь, закрыть глаза, забыться, отгоняя от себя мысли о дне рождения исчезнувшей матери, но вместо этого подошла к окну и, с трудом сглатывая комок в горле, уставилась на жуткую картину.

Внизу, на бетонном волнорезе, сидел Берт. Рядом – груда только что срезанных роз. Он брал их по одной, бросал в воду. Белые, жёлтые, розовые, они плыли по гладкой поверхности, качались на едва заметных волнах, а потом медленно тонули.

Как надежда.

Как всё, что когда-то было важным.

***

В это время в небольшой, но уютной профессорской, затянутой мягким светом настольных ламп, собрались трое. Воздух был наполнен ароматом полированного дерева, кожи книжных переплётов и едва уловимого запаха кофе, оставшегося в чашках. Проректор Жданов, высокий, с седыми висками и вечно поднятой бровью, сидел в кресле у холодного камина, держа в руках список новоприбывших. Его коллега, Двужильная Зоя Александровна, женщина строгая, но с неизменной теплотой в глазах, разбирала ноты на рояле. Третий, Маэстро Розенталь, профессор с репутацией педанта, стоял у окна, наблюдая за студентами, которые неспешно прогуливались по внутреннему двору.

– Ну что, господин Жданов, – начала Двужильная, не отрываясь от нот, – какие они, наши новые надежды? Или, быть может, разочарования?

Жданов усмехнулся, проводя пальцем по списку.

– О, Зоя Александровна, вы так скептичны. Молодость – это всегда надежда. Я так понимаю кафедры генетики и искусственного интеллекта вас мало интересуют, а что касается кафедры искусств. Вот, к примеру, Дмитрий Соколов – новенький. Скрипач. Говорят, его игра способна растрогать даже камни. Хотя, – он сделал паузу, – камни, конечно, молчат, так что проверить сложно.

– Камни молчат, но критики – никогда, – сухо заметил Розенталь, не отрываясь от окна. – А вот этот молодой человек, – он кивнул в сторону двора, – который сейчас пытается балансировать на краю фонтана, похоже, уже считает себя новым Нижинским8[8]. Боюсь, его ждёт разочарование, когда он обнаружит, что гравитация всё ещё существует.

Двужильная фыркнула, но в её глазах вспыхнул огонёк интереса.

– Вы слишком строги, Розенталь. Молодость должна быть немного беспечной. Иначе, зачем вообще заниматься искусством? Но, господин Жданов, что насчёт балерин? Есть ли среди них те, кто сможет выдержать наш… хм, скажем так, строгий подход?

Жданов задумался, перелистывая страницы.

– Есть одна. Виктория Стронская. Её техника безупречна, а страсть к танцу сравнима разве что с её же упрямством. Но, – он поднял взгляд, – упрямство, как вы знаете, может быть как благословением, так и проклятием.

– Упрямство, – вставил Розенталь, наконец отходя от окна, – это то, что заставляет их стоять у станка, пока ноги не откажут. Но это также то, что заставляет их игнорировать советы тех, кто знает больше. Надеюсь, эта Стронская научилась отличать одно от другого.

– Виктория Стронская, – вздохнула Двужильная, закрывая крышку рояля, – я её помню. Она улыбнулась, – есть что-то вдохновляющее в их наивности. Они ещё верят, что мир вращается вокруг них. И, возможно, именно эта вера делает их такими… интересными.

– И невыносимыми, – добавил Розенталь, – я не видел Стронскую во дворе.

– Видимо рейс из Владивостока задержали, – тихо произнёс Жданов, продолжая разглядывать список студентов в своих руках.

Конечно, в опоздании Виктории Стронской не был виноват Аэрофлот. Она прибыла в город ещё неделю назад и всё это время жила на яхте Фролова.

Она, уверенная в своём превосходстве над остальными участницами проекта, знала, что ей простят любой проступок, поэтому спокойно лежала на палубе яхты, раскинувшись, как кошка, которая нашла своё место под солнцем. Солнце ласкало её кожу, оставляя лёгкий розовый оттенок, будто природа сама решила добавить ей немного нежности. Ветер играл её волосами, разбрасывая их в беспорядке, но ей было всё равно. Она чувствовала себя свободной, как море вокруг, как небо, которое простиралось над ней безгранично.

Её глаза были закрыты, но она слышала каждый звук: крики чаек, плеск волн о борт яхты, тихий смех где-то вдалеке.

– Викуль, я сделал тебе коктейль, – его пальцы скользнули по её шее, длинной и гибкой, как у лебедя.

– Из чего? – не открывая глаз, спросила она. Губы дрогнули в ленивой улыбке.

– Персиковый сок и просекко.

– Нет, спасибо. Слишком калорийно. Я и так поправилась на твоей яхте.

– Но так нельзя, милая. Ты ничего не ешь, – его голос звучал мягко, но настойчиво. – Сегодня я видел, как ты жевала шоколадные эклеры и… выплёвывала их за борт. Это ненормально. Скоро у тебя не останется сил даже на любовь.

– Глупости, – рассмеялась Вика, прикрывая лицо шляпой. – На это у меня всегда найдутся силы.

Она чувствовала, как тепло разливается по телу при одной только мысли о сексе.

Они познакомились год назад, во время её гастролей. Яхта, шампанское, шёлковые простыни… она мечтала стать его женой. Но он уже был женат.

И Вика поклялась себе, что больше никогда не повторит этой ошибки.

Но едва сошла с трапа, набрала его номер.

Поскольку Фролов был единственным человеком в её жизни, который ничего от неё не требовал, а только давал. Он не заставлял её постоянно трудиться, оттачивать танцевальное мастерство, не ограничивал в еде, не будил до восхода солнца для занятий у балетного станка, а главное никогда не произносил слово «выше».

Это слово для Вики было самым ненавистным. Оно преследовало её всю жизнь. В шесть лет учительница хореографии, щёлкая костяшками пальцев по её подъёму, бросила матери: «Для балерины этого недостаточно. Нужен подъём выше».

И понеслось. «Подбородок – выше. Нога – выше. Батман – выше. Гран жете – выше. Выше, Вика! Ещё выше!» – этот рефрен звучал в её ушах даже во сне.

– Вика, перевернись, сгоришь.

Тёплые мужские губы вывели её из полудрёмы. Внутри потеплело – вот она, простая человеческая забота, которой ей так не хватало. Но он был женат, а роль любовницы напоминала ей вторые роли в кордебалете – всегда на замену, всегда в тени.

– Фролов… Мне нужно уехать, как только причалим.

– Жаль, – его голос не дрогнул.

– Занятия в «Антаресе» уже начались. Тебе, конечно, всё равно, но я приехала стать звездой.

Вика перевернулась на живот и снова задремала, оправдывая себя за связь с женатым тем, что ей всего лишь нужна была передышка. Целый год она трудилась, чтобы попасть на эту стажировку и теперь у неё есть грандиозный план. В котором всего два пункта, но зато каких: во-первых, получить главную роль в балетной постановке в Антаресе и по окончании стажировки отправиться в турне по Европе, где можно добиться приглашения в ведущие театры мира.

Во-вторых, найти доброго, обеспеченного мужчину, который бы взял на себя заботы о ней. Потому что прима не должна беспокоиться о хлебе насущном. Приме нужна надёжная гавань, где не услышишь: «Выше, ещё выше!».

Сон был сладким, как летний персик, но Виктория проснулась от холода. Дрожь. Ветер, солёный и резкий, трепал волосы. И эта странная темнота – ни солнца, ни облаков, только серое марево, нависшее над яхтой.

«Неужели проспала?» – подумала она, садясь и обхватывая колени.

Тишина. Слишком тихо.

– Эй, кэп! – её голос сорвался на крик. – Почему мы стоим? Мне же в «Антарес»!

Ни ответа, ни шороха. Она спустилась в кают-компанию, кутаясь в банный халат. Пусто.

– Что за чёрт, куда все подевались? Фролов, я спрашиваю, почему мы стоим!? А-ну-ка быстро поднимай якорь и заводи мотор, или как там это называется, – глядя на открытую дверь каюты капитана, прокричала Вика, уверенная, что её дружок мог просто-напросто завалиться спать. Но, к её удивлению, каюта была пуста – смятая постель, синий палантин, стопка документов. Бутылка минералки. Она сделала несколько жадных глотков и стремглав помчалась в рулевую рубку, надеясь там застать помощника своего друга, худого парня с вечно обиженным лицом – единственного члена экипажа, который вышел сегодня в море вместе с ними.

Дверь в рубку поддалась не сразу, но в тот момент, когда холодное массивное полотно покатилось, открывая взору хорошо знакомое пространство с приборными панелями и полированным штурвальным колесом девушка невольно вскрикнула и замерла с гримасой ужаса на обгоревшем на солнце лице. Прямо напротив двери на пустующем кресле капитана блестело яркое пятно кроваво-красного цвета, такие же пятна были растоптаны ботинками с грубым протектором на полу и недалеко от небольшого стеклянного холодильника.

С открытым ртом, тяжело дыша, Вика попятилась назад, а потом снова помчалась в кают-кампанию и плотно закрыла за собой дверь:

– Нет, нет, нет. Это всего лишь кетчуп или может густое вино! А может просто страшный сон. Ничего не случилось, – успокаивала себя Вика, озираясь по сторонам, словно ждала, что в любую секунду на неё кто-то может напасть. – Всё будет хорошо, это просто сон.

Паника охватила её, не давая здраво мыслить. Телефон дрожал в руках. Она набирала номер за номером – друзья, полиция, родители, не понимая, что связи нет. Слёзы текли по обожжённым щекам, солёные капли жгли волдыри от солнечных ожогов.

– Как я покажусь в «Антаресе» с таким лицом?

Вика выползла из-за дивана, прильнула к иллюминатору. Стуча зубами от страха и волнения она стала всматриваться в даль, пытаясь понять далеко ли яхта от берега. Туман. Густой, непроглядный и только бледный луч маяка, как стальной нож, резал темноту.

– Господи, в такую тьму в нас может кто-то врезаться!

Она бросилась к выключателю, споткнулась, упала. Колено заныло.

– Пять стадий принятия… Отрицание, гнев… Чёрт с ними! Действуй, Вика, – стала уговаривать себя девушка, – давай вставай, выше голову, выше! – произнесла она ненавистное, но побуждающее к борьбе слово.

Выскочив на палубу, чтобы зажечь фонарь на носу, Вика сделала несколько глубоких вдохов. Запах моря, йода, сырости. Заметив ещё одну дверь, которая вела в машинное отделение, девушка подумала, что осталось ещё одно не исследованное помещение, но пытаясь отпереть его, вдруг поняла, что луч маяка сместился.

Яхта не стояла на якоре. Она дрейфовала.

– Не может быть… – Вика прислонилась к стене, чувствуя, как холодный глянец обшивки впивается в спину. – Я здесь одна и меня уносит в море.

Глава 3

Смена декораций

Диме казалось, весь мир лежал у его ног. Он ощущал это каждой клеткой – вибрацию толпы, крики фанатов, шёпот за спиной: «Это же он!». Деньги текли рекой, подпитывая бесконечную гонку за новыми кайфами. Быстрее, выше, сильнее, ярче.

Но чем больше он получал, тем меньше чувствовал.

Первая пьяная ночь казалась приключением. Вторая – бунтом. К пятой он уже не помнил, почему вообще начал. Друзья сменялись, девушки цеплялись за его славу, а в голове гудел один и тот же вопрос: «Это всё?».

Слава – наркотик.

Она не убивает сразу. Она медленно разъедает душу, подменяя реальность дешёвым блеском. Дима пил, кутил, тратил бешеные суммы на вещи, которые наутро уже не радовали. А потом наступали дни, когда он просыпался в чужой квартире, с пустотой в груди и трясущимися руками.

Он нашёл старую запись – себя в двенадцать, играющего «Зиму» Вивальди. Чисто. Гениально. Без единой фальшивой ноты.

А потом взглянул в зеркало.

Отражение ухмылялось: красные глаза, татуировки, золотые грилзы9[9] на зубах. Клоун.

Говорили, что в Антаресе преподаёт маэстро – последний из великих.

– Ты опоздал на десять лет, – сказал маэстро, когда Дима пришёл на отбор.

– Я знаю, – ответил он. – Но если не сейчас, то никогда.

Старик рассмеялся.

– Играй.

Когда смычок коснулся струн, произошло нечто необъяснимое. Пальцы Дмитрия, казалось, обернули время вспять, они скользили по грифу с той самой безупречной точностью, что когда-то приводила в восторг строгих консерваторских педагогов. Звук лился чистый, глубокий, будто не инструмент пел, а сама душа вырывалась наружу через эти четыре струны. Когда последняя нота замерла в воздухе, он опустил смычок, не решаясь поднять глаза. В груди колотилось что-то огромное и горячее, чего он не испытывал со времён своих первых побед.

– Чёрт возьми… – прошептал профессор, нарушая тишину. В его голосе читалось нечто среднее между изумлением и досадой.

Скрипку Дима не бросал никогда.

Даже в самые безумные ночи, когда мир расплывался в пелене дурмана, он брал её в руки, не всегда для того, чтобы играть, а просто чтобы почувствовать гриф под пальцами. Как будто это был единственный якорь, который ещё удерживал его от полного падения.

Он снова хотел увидеть в зеркале того мальчишку, который когда-то плакал от восторга, слушая Ойстраха10[10] и верил, что музыка может изменить мир, а не этого незнакомца с пустыми глазами.

И тогда он сделал единственное, что ещё могло его спасти. Он ушёл. Но не в очередной пресс-тур, не на модный детокс, а туда, где его никто не знал – в университет Антарес, затерянный среди южных улиц и ярких рассветов. Там не было папарацци, толп фанатов или модных пар кроссовок за сто тысяч. Там были ноты, просторные классы и старый профессор, который будто видел его насквозь.

Самолёт приземлился ровно в двенадцать ноль-ноль, когда солнце стояло в зените и раскалённый асфальт аэродрома дрожал в призрачном мареве. Через час Дмитрий уже стоял перед воротами кампуса Антарес с одним чемоданом в руке, вся его новая жизнь умещалась в двадцать три килограмма багажа.

Странное чувство – быть никем.

Он провёл ладонью по коротко стриженному затылку, где ещё вчера ниспадали золотистые локоны DiMass – кумира миллионов. Теперь его украшала лишь пепельная чёлка, закрывающая серые глаза – большие, умные, чуть грустные. Никто не оглянулся на него в аэропорту. Никто не прошептал: «Смотри, это же он!».

Свобода.

Его гардероб теперь состоял из дюжины одинаковых белых футболок, двух пар джоггеров и одного чёрного костюма для выступлений. Никаких брендов, никакой показухи. Только он и музыка.

32 000 рублей.

Смешная цифра. Вчера он оставлял столько за бутылку вина в «Москва-Сити». Сегодня – это его стипендия и месячный бюджет.

Вызов.

Он улыбнулся, распаковывая вещи в общежитии. Часы Patek Philippe? В банковской ячейке. Кольцо Cartier? Там же. Всё, что связывало его с прошлой жизнью, теперь хранилось под сталью и кодами.

Но одна вещь всё же просочилась в его новую реальность.

На дне чемодана, аккуратно уложенный в пластиковый контейнер, лежал Бас – бионическая собака. Зачем оставил Баса, объяснить себе Дима не смог, может хотелось сохранить частичку прошлой жизни, а может он возомнил его настоящим питомцем, а питомца разве оставишь без присмотра?

– Идиот, – пробормотал он, распахивая окно. Полуденное солнце ударило в глаза, заставив на мгновение зажмуриться.

А потом – горы. Величественные, покрытые сизым маревом летнего зноя. Они стояли нерушимой стеной, древние, как сама земля. А между ними, в просвете сосновых ветвей, узкая полоска моря.

Из соседней комнаты донеслись звуки английского рожка. Это была «Весна священная» – сложнейший пассаж, который Дмитрий когда-то пытался играть на скрипке и забросил. А сейчас кто-то играл его с такой лёгкостью, будто это детская песенка.

Солнце пригревало лицо. Где-то внизу смеялись студенты. Ветер принёс запах нагретой хвои и моря. И Дмитрий вдруг понял: он счастлив. По-настоящему.

Следующее утро снова встретило его обманчиво мягким солнцем и запахом свежескошенной травы, слишком идиллично для дня, когда ему предстояло пешком тащиться в университет.

«Тридцать две тысячи стипендия. Ни машины, ни такси. Какой-то мазохизм», – мысленно бубнил он, чувствуя, как рубашка прилипает к спине. Основной ориентир, возле которого располагался главный корпус университета – дворец спорта с его поющими фонтанами маячил впереди, но расстояние, кажущееся небольшим на карте, превращалось в настоящий марш-бросок для человека, последние три года передвигавшегося исключительно на Феррари. Он мысленно ругал жесткие простыни общежития, дешёвый матрас и собственную забывчивость: ортопедическую подушку с эффектом памяти он, конечно, оставил в московской квартире.

Но когда автоматические двери университета бесшумно разъехались перед ним, все эти мелкие неудобства мгновенно забылись.

Пространство, открывшееся его взгляду, было устроено с той расточительной щедростью, на которую способны лишь учреждения, не считающие деньги. Высота потолков вызывала лёгкое головокружение. Стеклянные стены лабораторий напоминали аквариумы, где вместо рыб плавали причудливые механизмы. Макеты космических аппаратов замерли в изящном бездействии.

Дмитрий, искушённый путешественник и обитатель московских небоскрёбов, считавший себя человеком, которого уже ничем не удивишь, замер в немом изумлении перед открывшейся панорамой.

«Любопытно, – подумал он, – сколько всё это стоило и кто за это заплатил». Он шагнул на эскалатор, озираясь по сторонам, когда что-то больно ударило его между лопаток.

Обернувшись, он увидел молодого человека, сражающегося с огромным футляром.

– Тысяча извинений, милостивый государь, – пробормотал незнакомец. – Виолончель – не самый удобный спутник.

– Ты выступаешь сегодня? – поинтересовался Дмитрий, отмечая про себя, что «милостивый государь» в устах двадцатилетнего звучит странновато.

– Увы, нет. Мой сосед по комнате, кажется, вообразил себя постояльцем «Ритца». Забрал оба ключа от комнаты. Пришлось оставить вещи у двери, но инструмент, я, естественно, оставить не мог.

В его голосе не было злости, лишь усталая покорность судьбе, что так характерна для музыкантов, вынужденных таскать свои инструменты через все жизненные неудобства.

Дмитрий криво усмехнулся.

– Ты правда думаешь, кто-то позарится на виолончель?

– А вдруг я, как Паганини, душу за неё дьяволу продал? – блеснув очками в пластиковой оправе, парировал собеседник.

Его внешность была до смешного нелепой – два огромных передних зуба, веснушчатый нос, прилизанные волосы. Настоящий кролик из детской сказки. Только вместо морковки – громоздкий футляр с инструментом.