Отважная семёрка и дом с семью окнами

— А если это как раз то, о чём Лёшка говорит? — сказала Поля. — Совпадения.

— Три совпадения подряд — это правило, — сказал Лёшка из своего угла. — Но семь — это уже не совпадение. Это кто-то.

Маша кивнула.

— Значит, идём, — сказала она. — Завтра в семь.

— А если там правда кто-то есть? — спросила Поля. — Ну, тот, кто светит?

Маша поставила лампу на стол и села прямо.

— Тогда мы спросим у него, — сказала она. — Наше дело — задать вопрос. А дальше как получится.

Бублик во сне зарычал — тихо, коротко, из самой груди. Так он делал, когда слышал под дверью чужие шаги.

Все посмотрели на дверь.

За дверью было тихо.

— Ветер, — сказала Вера.

Открыли. На крыльце никого не было. Только на мокрых досках лежал сухарь — целый, аккуратный, будто его специально положили.

Бублик съел его в два счёта.

А Маша стояла и светила фонариком на доски.

— Сухари не растут, — сказала она. — Их кто-то принёс.

— Может, Гриша обронил?

— У меня всё в карманах, — сказал Гриша и проверил карманы. — У меня всё в карманах, — повторил он уже тише.

Маша подняла фонарик. На мокром дереве остался след. Большой, тяжёлый, как будто стоял человек и долго не уходил.

След был тающего размера. Но передняя часть отпечаталась коротко и остро, а задняя была вытерта.

— Туфли, — сказала Вера. — Старые туфли.

— Сорок третьего размера, — сказал Севка.

Маша перевела фонарик на дорогу. Следы уходили от крыльца через двор, к калитке. И там обрывались: дальше была сплошная мокрая трава.

— Ну и ладно, — сказала Вера. — Зато теперь точно знаем.

— Что знаем?

— Что это не привидение. У привидений сорок третьего не бывает.

Маша погасила фонарик.

— Тогда пусть будет лестница, — сказала она тихо. — Комната на втором этаже. Стулья. И кто-то, кто ходит к нему наверх и включает свет.

Глава 3. Заводская, семь

К семи часам у сарая собрались все.

Вечера стали короткие. В восемь уже темнело, а в семь небо было синее-синее, и в нём висела одна звезда — та, что зажигается первой.

— Так, — сказала Маша. — Проверка.

— Опять? — сказал Лёшка.

— Не значков. Снаряжения.

Гриша выложил на стол всё, что принёс. Получилось много: фонарь, верёвка, второй фонарь, нож, пластырь, сухари в кульке, запасные шнурки, две батарейки неизвестно к чему и маленький блокнот.

— Зачем пластырь? — спросила Вера.

— На всякий случай.

— А батарейки?

— Тоже.

— Гриша, у нас в клубе нет ничего, что работает от батареек.

— Значит, будет, — сказал Гриша с достоинством.

Тимка принёс телефон с полной зарядкой и наушники, чтобы «не светить экраном на весь двор». Вера принесла себя. Севка принёс блокнот и карандаш, потому что хотел считать. Поля принесла Бублика, а Бублик принёс поводок и вид человека, которого ведут на очень неприятный приём.

Маша принесла план.

— Первое, — сказала она. — Идём по Заводской с той стороны, где нет фонарей. Второе. У калитки останавливаемся и слушаем минуту. Третье. Входим только вшестером, никто не отходит.

— А Ромка? — спросил Тимка.

Все посмотрели на Ромку.

— Нас семеро, — сказала Маша.

— Восемь, — сказал Лёшка.

— Семеро. Бублик не считается.

Бублик посмотрел на неё так, что стало понятно: он всё слышал и всё запомнил.

— Ладно, — сказала Маша. — Восемь. Входим все.

До Заводской было двадцать минут ходьбы. Дорога шла мимо почты, потом мимо старого склада, потом сворачивала за огороды.

По дороге почти не разговаривали.

— Странно, — сказала вдруг Вера.

— Что?

— Мы идём к незнакомому дому, где в окне горит свет, и никто не боится.

— Я боюсь, — сказала Поля.

— Ты всегда боишься. Это не считается.

— Мне кажется, что все боятся, только по-разному, — сказал Ромка. — Я, когда первый раз обходил дом, держал в кармане камень.

— Зачем?

— Не знаю. С камнем идти не так тихо.

Заводская была короткая улица, семь домов с одной стороны и пустырь с другой. Восьмого дома не было: на его месте стояли ворота и за ними — заросший бурьяном двор.

— Странно, — сказал Севка.

— Что?

— Номера домов идут: один, три, пять, семь, девять. А чётных нет.

— Потому что чётные на той стороне, а той стороны нет, — сказал Гриша.

Севка остановился и посчитал в уме. Потом кивнул.

— Сходится, — сказал он.

Дом стоял в глубине двора, за палисадником, в котором давно уже ничего не росло, кроме трёх кустов сирени. Он был каменный, серый, с крутой крышей и трубой. Окон было семь.

Внизу четыре — заколоченные досками. Наверху три — целые, с занавесками. Занавески были старые, тонкие, и одна из них шевелилась.

— Ветер, — сказала Вера.

— Ветер, — согласилась Поля.

В окне горел свет.

Не яркий. Не как от лампочки. Тёплый, ровный, жёлтый, как от керосиновой лампы, — и он двигался, если смотреть долго: то кажется, что ближе, то что дальше.

Все остановились.

— Вот, — сказал Ромка. — Я про это и говорил.

— А окно какое? — спросил Севка.

Все посчитали. Окна на втором этаже шли слева направо: первое было тёмное, второе тёмное, третье горело.

— Третье, — сказал Севка. — Считать слева. Если справа — то первое.

— Очень удобно, — сказал Лёшка. — Чтобы потом голову сломать.

Маша посмотрела на дом и вдруг поняла, что ей совсем не страшно. Она подумала об этом и решила не говорить.

— Идём, — сказала она.

Калитка была железная, ржавая, и открылась с таким звуком, что Поля подпрыгнула.

Двор был мокрый. Трава стояла по колено, и в ней блестели капли. На дорожке лежали мокрые листья.

— Тихо, — сказала Маша. — Минуту стоим.

Они стояли минуту. Бублик не рычал. Бублик стоял, подняв голову, и нюхал воздух.

— Собака не рычит, — прошептал Ромка.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю. Но в прошлом году он рычал всегда, когда чуял чужих.

Маша подошла к крыльцу.

Крыльцо было каменное, три ступени. Дверь — тяжёлая, деревянная, крашенная в зелёный много лет назад, и краска на ней уже облезла до дерева. Посередине висел замок: большой, тяжёлый, с короткой дужкой.

— Ромка, — сказала Маша. — Ключ.

Ромка достал ключ и подошёл к двери.

Он вставил его в замок. Ключ не вошёл.

— Не то, — сказал он и попробовал ещё раз.

Ключ не входил. Он упирался и не шёл, будто его держали с другой стороны.

— Дай я, — сказал Гриша.

Он попробовал так, потом этак, потом наклонил ключ, будто от этого что-то могло измениться.

— Не тот, — сказал он. — У этого бороздка косо, а скважина прямая. И он маленький. Он вообще не от этой двери. Такой ключ от чего-нибудь худого. От шкафа.

— От шкафа, — сказал Тимка.

— Я же говорил, — сказал Гриша. — Я всегда говорю «шкаф».

Лёшка сел на ступеньку и подпёр голову руками.

— Отлично, — сказал он. — Мы пришли к запертому дому с ключом от шкафа.

— У нас ещё есть фото.

— Фото нам его не откроет.

— Мы можем посмотреть в окно, — сказала Вера.

— Забито.

— Наверху нет.

— Наверху второй этаж.

Маша посмотрела на дом кругом.

— Обходим, — сказала она. — Все вместе.

Они пошли вокруг дома. За домом был двор меньше, чем передний: колодец, поленница под навесом, три яблони. У стены росла крапива, и в ней что-то лежало.

— Фонарь, — сказала Вера.

Это был старый керосиновый фонарь. Он лежал на боку в крапиве, стекло было целое, и в нём стояла свечка — огарок.

Тимка присел и посмотрел, но не тронул.

— Он недавно горел, — сказал он. — Свечка тёплая.

Все замолчали.

— Тёплая, — повторил Тимка. — То есть... горела недавно. Может, час назад.

Гришин фонарик прыгнул в сторону и упёрся в стену.

— Смотри, — сказала Вера. — Дверь.

Дверь была маленькая, узкая, сбитая из досок, выкрашенная в тот же зелёный, только темнее. Замка на ней не было.

Она была приоткрыта.

Совсем чуть-чуть, на ладонь. За ней лежала темнота, и из этой темноты пахло пылью, мокрым деревом и чем-то ещё — кислым, старым, как из сундука.

Бублик подошёл к двери, сунул нос в щель и чихнул. Пыль вылетела обратно и стала в фонарике серебряной.

— Вот и сходили, — сказала Поля.

— Дверь открыта, — сказал Лёшка.

— Я вижу.

— Значит, кто-то там есть.

— Не обязательно, — сказала Маша. Но голос у неё был не такой спокойный, как слова. — Может, она год так стоит и от ветра открылась.

— Такие двери от ветра сами не открываются, — сказал Гриша.

Маша посмотрела на всех.

— Вспоминаем правила, — сказала она. — Никто не отходит. Мы не трогаем ничего руками. Если что-то не так, все выходим. Если мы разбегаемся, то кто-нибудь один обязательно останется в доме и будет потом стоять в сарае и говорить «а вы где были».

— Это правило или страшное кино? — спросил Лёшка.

— Это правило.

— Хорошо.

— Бублика держит Поля. Гриша — вперёд, у него фонарь. Тимка — снимает. Ромка идёт последним.

— Почему я последним?

— Потому что ты самый высокий, — сказала Маша. — Если что, ты закроешь собой дверь.

— Спасибо, — сказал Ромка.

Прямо с порога стало ясно, что в доме давно никого нет. Ну, то есть никто не живёт.

В прихожей пахло пылью и мылом. На полу лежал коврик, и на коврике отпечатались следы — большие, тяжёлые. Гриша посветил.

— Сорок третий, — тихо сказал Севка.

Следы шли в дом, к лестнице.

— Мы уже видели такие, — сказала Вера. — На крыльце. Значит, это тот же человек.

В прихожей стояли часы. Высокие, деревянные, с маятником и стеклянной дверцей.

Стрелок в них не было.

Совсем. Циферблат был белый, с римскими числами, и в нём торчали две дырочки от осей.

— Часы сломаны, — сказал Тимка. — То есть... они не то что сломаны. У них стрелок нет.

— Зачем их снимать? — спросила Поля.

— Чтобы никто не знал, сколько времени, — сказал Лёшка и сам усмехнулся. — Ладно. Это я глупо сказал.

Дальше шли комнаты. В первой стоял большой стол, накрытый белым чехлом, и стулья — по стенам, тоже в чехлах. Во второй был диван, и на нём лежали подушки. В третьей — полки и книги, все мокрые от пыли так, что ни одного названия не разобрать.

Всё было накрыто, всё стояло, как будто хозяева вышли в магазин и не вернулись.

— Тут чистые подоконники, — сказала Вера.

Все посмотрели на подоконник.

— Вон там, — показала она. — И вон там. Кто-то вытирает. Пыль только на полу, а подоконники протёрты.

— И коврик не в пыли, — сказал Ромка.

— И дверь открыта, — сказал Гриша.

Лёшка перестал шутить.

Лестница была деревянная, с перилами и резными столбиками. Через каждую ступеньку скрип.

Севка послушал и сказал:

— Семнадцать ступеней.

— Считал?

— Считаю.

Гриша пошёл первым. Перила скрипнули, ступени отозвались, и на весь дом стало слышно, как идут восемь человек и одна собака.

Наверху был коридор и три двери.

Первая — открытая, за ней комнаты с чехлами. Вторая — открытая, за ней та же пыль и старый шкаф.

Третья была закрыта.

Дверь была обычная, деревянная, только на ней, почти у самой верхней кромки, белой краской была выведена цифра.

«7».

Семёрка была нарисована от руки, кривая, и от старости краска пошла трещинками. Но это была семёрка. Такая же, как на двери сарая, — ту Тимка рисовал два года назад, и она тоже была кривая.

— Ох, — сказала Поля.

Гриша поднял фонарь. Дверь была заперта: в ней стоял небольшой замок, врезанный, серый, с замочной скважиной, и в скважине болталась ржавая пыль.

Ромка подошёл и приложил ключ.

Ключ подошёл.

Все замерли.

Он вошёл легко, как в масло. Ромка повернул — и замок щёлк.

— Тот, — сказал он тихо. — Он от этой двери.

— Не открывай, — сказала Вера.

— Что?

— Не открывай сразу. — Вера посмотрела на дверь. — Давай сначала постучим.

— Постучим? — сказал Лёшка. — В пустом доме?

— Мы же в клуб. — Вера пожала плечами. — У нас правила.

Маша посмотрела на дверь. Потом на всех. Потом кивнула.

Ромка убрал руку.

Вера подошла и постучала. Два коротких — один длинный — два коротких.

В доме стало очень тихо.

И за дверью, в комнате, где никого не могло быть, что-то скрипнуло.

Не стук. Не шаги. Так скрипит стул, с которого медленно поднимаются.

Поля ойкнула и вцепилась в Бублика. Бублик не залаял. Бублик подался назад и прижался к Полиным ногам.

Тимка поднял телефон.

— Я снимаю, — прошептал он. — Оно уже пишет.

Из-под двери шёл свет.

Тонкой жёлтой полоской, ровной, спокойной. Такой же, как в окне.

Дети стояли в коридоре и смотрели на эту полоску.

— Мы не можем уйти, — сказала Маша.

— Можем, — сказал Лёшка. — Мы очень даже можем.

— Лёшка. Мы шли сюда всю неделю.

— Мы шли сюда два часа.

— Неважно.

— Ребята, — сказала вдруг Поля.

Она смотрела не на дверь. Она смотрела на пол за спиной.

Все обернулись.

По пыльному полу коридора шли следы. Свежие, мокрые, с чётко отпечатанной пяткой. Они начинались у лестницы и вели к двери с цифрой.

А между детьми и лестницей, там, где пыль была нетронутой ещё секунду назад, теперь тоже были следы.

Они шли мимо них.

Следы шли прямо через то место, где они стояли.

Глава 4. Стулья

Следы шли мимо них.

Через пыль, от лестницы к двери с цифрой «7» — и обратно. Только обратно они уже не шли: они обрывались шагах в пяти от детей, у стены, за которой начинался конец коридора.

— Он прошёл здесь, — сказал Гриша шёпотом, хотя никто уже не стал бы говорить громко.

— Он прошёл здесь, пока мы стояли, — сказала Вера.

— Мы бы услышали.

— Мы слушали дверь.

Поля держала Бублика двумя руками. Пёс не рвался, не рычал, не скулил. Он просто смотрел в конец коридора, где было темно, и шерсть у него на спине стояла дыбом, как щётка.

— Свет, — сказал Тимка.

Все обернулись. Полоска под дверью стала тоньше.

Не исчезла. Стала тоньше, будто в комнате кто-то прикрутил фитиль.

— Он там, — сказала Поля.

— Он там был, — сказал Лёшка.

— Это одно и то же!

— Это совсем не одно и то же. — Лёшка говорил тихо, но очень внятно. — Тот, кто прошёл, ушёл. Он ушёл в конец коридора. А свет в комнате — это не он. Это лампа. Лампы горят сами по себе, если их зажгли.

— С каких пор лампы горят сами по себе?

— С тех пор, как их зажигают заранее.

Маша посмотрела на дверь с цифрой, потом на конец коридора.

— Ромка, — сказала она. — Открывай.

— А если там кто-то?

— Там никого нет, — сказала Маша. — Там лампа.

Ромка повернул ключ.

Замок щёлкнул второй раз, тихо, как будто извинился, и дверь пошла.

Она открылась не сразу. Её держало что-то внизу, и Ромке пришлось нажать плечом. Дверь отворилась на треть, и в коридор вылился жёлтый свет.

Тёплый. Ровный. Живой.

В комнате было семь стульев.

Они стояли кругом, посреди комнаты, ровно, как на фотографии расставляют мебель для съёмки. Стулья были старые, деревянные, с высокими спинками. У одного спинка была сломана и подвязана верёвкой.

На каждом стуле лежал бумажный листок.

А посередине круга, на полу, стояла лампа.

Керосиновая. Стекло тёплое, фитиль прикручен, пламя маленькое, аккуратное. Под лампой на полу была газета, и на газете лежали спички — одна обгорелая, три целых.

Тимка поднял телефон.

— Снимаю, — сказал он. — Всё снимаю.

— Постой, — сказала Вера. — Не суй руки.

— Я и не сую.

— Ты уже наступил на газету.

— Это не улика. Это газета.

— Всё улика, — сказала Вера. — Если оно под ногами, значит, оно улика.

Лёшка засмеялся очень тихо, нервно, и никто не поддержал.

В комнате пахло керосином, старым лаком и — почему-то — яблоками. Поля втянула нос и повторила: яблоки.

— Яблоки, — сказал Гриша. — Тут что, кто-то ест?

— Или хранит.

— На стульях?

— Мы не знаем, что на стульях, — сказала Маша. — Мы листки не читали.

Она шагнула первой.

Бублик поставил передние лапы на порог и посмотрел в комнату так, как смотрят на незнакомую кухню: сначала подозрительно, потом с интересом.

А потом вошёл.

Подошёл к кругу. Обошёл его. Остановился перед одним стулом, поставил лапы на сиденье и сбил мордой листок на пол.

— Бублик! — сказала Поля.

— Стой! — крикнула Маша.

Бублик вильнул хвостом и сел. Не на пол. На стул.

— Он на седьмом сидит, — сказал Севка.

— На каком?

— На седьмом. Считая по кругу от двери. — Севка держал палец на воздухе. — Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Вот этот.

Бублик сидел на стуле как человек, то есть как собака, которая решила стать человеком, и смотрел на всех с видом «а что».

Маша подошла и подняла листок с пола.

Листок был не новый. Бумага потвердела по краям и немного пожелтела, как у книг, которые долго лежат открытыми. На нём было написано от руки, крупно, карандашом.

«Придёт с собакой. Будет ездить на подножке трамвая».

Маша прочитала вслух и замолчала.

Стало очень тихо. Бублик сел ровнее, будто это он только что сказал что-то важное.

— Что это? — спросила Поля.

— Похоже на предсказание, — сказал Лёшка. — Я люблю предсказания. Они либо глупые, либо правдивые, и узнать заранее нельзя.

— Тут написано про собаку, — сказал Тимка.

— Тут написано «с собакой».

— У нас есть собака.

— У половины посёлка есть собака.

— У половины посёлка нет стула с листком, — сказала Маша.

Она поставила Бублика на пол — пёс возмутился и упирался всеми четырьмя лапами — и подняла остальные листки по одному, начиная от двери.

Первый гласил: «Найдёт дверь, которую не заперли».

Второй: «Спросит про огонь».

Третий: «Сосчитает то, что все видят, но не считают».

Четвёртый: «Испугается, но пойдёт первой».

Пятый: «У него карманы-склад».

Шестой: «Лёшка Гущин. Ушёл и не вернулся».

Седьмой лежал на полу.

Маша стояла и смотрела на шестой.

— «Ушёл и не вернулся», — прочитала Вера у неё из-за плеча. — Это ты, — сказала Вера и обернулась к Ромке. — Это про тебя.

Ромка отрицательно покачал головой, но ничего не сказал. Он смотрел на листок, и лицо у него было такое, что Поля тихо взяла его за рукав.

— Почему «не вернулся»? — спросил Гриша. — Он вернулся.

— Потому что писали, когда он ещё не вернулся, — сказала Маша. — Тут что-то ровно наоборот.

— Слушай, — сказал Лёшка. — Вот тут-то начинается обычная история. Кто-то знает про нас всё. Кто-то расставляет стулья и пишет про нас. У меня один вопрос: зачем?

Все молчали.

Лёшка обвёл круг рукой.

— Это очень старые стулья, — сказал он. — Вон, у этого спинка подвязана. Так подвязывают, когда уже лет тридцать. А листки новые, они белые.

— На них карандаш, — сказал Гриша.

— И что?

— Карандаш выцветает. — Гриша взял листок за уголок и поднёс к лампе. — Смотри. Если карандаш старый, он серый. Этот серый. Это не вчера писали.

— Сколько?

— Не знаю. Но не вчера.

Тимка снимал всё, медленно и упорно, водя телефоном по кругу. Дошёл до лампы, присел, снял стекло, спички, газету.

— Так, — сказал он. — Газета за двенадцатое августа. — Он пригляделся. — Года... года не видно. Отрезано.

— Отрезано? — спросила Вера.

— Вот, край неровный. Как будто ножницами.

Маша подошла и посмотрела.

— Севка, — сказала она. — Ты у нас считаешь.

— Считаю.

— Посчитай окна.

Севка обернулся к окну. Оно было одно. Одно большое окно, выходящее во двор, со старой занавеской, потемневшей от солнца. Подоконник был вымыт.

— Одно окно, — сказал Севка.

— А в доме?

— Семь.

— Так, — сказала Маша. — Значит, вот что мы знаем. Нас семь плюс собака. Стульев семь. Окон в доме семь. В комнате пишут про всех нас. И это кто-то тщательно готовил.

— И зажёг лампу, — сказала Поля.

— И зажёг лампу.

— И ушёл, — сказала Вера. — Следы.

Они снова вышли в коридор.

Следы на пыли были уже почти сухие. Они уходили в конец коридора и упирались в дверь, которую никто из них сначала не заметил: она была в стене, узкая, затянутая тяжёлой шторой, штора висела ровно, как в театре.

Гриша отодвинул штору.

За ней была маленькая лестница — чёрная, узкая, с высокими ступеньками. Такие делают в старых домах для прислуги, чтобы никто не ходил через парадные комнаты.

Из лестницы тянуло холодом.

— Вот, — сказала Вера. — Он ушёл по ней.

— Он был тут всё это время, — сказал Ромка.

— Нет. Он ушёл, пока мы стояли и слушали.

— Почему мы не слышали?

— Потому что она с перилами, — сказал Гриша. Он наклонился и провёл пальцем по стене. — Смотрите. Перила есть, а ступени не скрипят. Их кто-то перебирал.

— Что значит «перебирал»?

— Значит, переложил и подтянул. Так делают, чтобы не было шума.

Поля посмотрела на лестницу, потом на Гришу, потом снова на лестницу.

— Гриша, — сказала она. — Откуда ты это знаешь?

— У Пал Палыча в мастерской тоже лестница. Он мне показывал, как делать тихую.

— И ты умеешь?

— Конечно, умею.

— Гриша! — сказала Маша. — Так ты тоже скоро начнёшь по чужим домам ходить тихо?

— Я не по чужим. Я по своим. — Гриша гордо выпрямился. — И я вообще не понимаю, почему мы стоим, когда там кто-то ходит.

Маша посмотрела на лестницу и решила.

— Вниз, — сказала она. — Все. Быстро. И осторожно.

Спуск занял втрое больше времени, чем подъём.

Ступени действительно не скрипели. Они были подтянуты, все семнадцать, и в двух местах к ним были прибиты тонкие полоски старого войлока.

Внизу был тёмный коридорчик, потом кухня: огромная, холодная, с печью и полками. В кухне на полу лежал свежий след — тот же, сорок третьего, — и уходил к двери на задний двор.

Дверь была приоткрыта.

А на столе в кухне кто-то оставил вещицу.

Небольшую, круглую. Жестяную. С цифрой «7».

Поля зажала рот рукой. Гриша взял медленно, двумя пальцами, как берут бабочку.

— Наш значок, — сказал он.

— Чей?

— Не пойму. Тут шнурка нет.

— Значит, не наш, — сказала Вера.

— Тогда чей?

— Не знаю. Но он сделан так же. — Гриша повернул жестянку. — Его вырезали из банки. Смотри, вот тут край от консервного ножа. У нас все такие.

Маша взяла значок.

Он был старше, чем их значки. Края уже обтёрлись и не резали палец. И на нём не было отверстия для шнурка.

— Его не носили, — сказала Маша. — Его держали в кармане.

За спиной что-то стукнуло.

Все обернулись и погасили дыхание.

В прихожей работали часы с пустым циферблатом и без стрелок.

Тик. Тик. Тик.

— У них же нет стрелок, — прошептала Поля.

— Есть маятник, — сказал Тимка. — Маятник идёт, даже если стрелок нет.

— Тимка! — зашипела на него Вера. — Там только что было тихо!

И в тишине, за дверью на задний двор, кто-то сказал:

— Значит, всё-таки пришли.

Голос был старый. Хриплый, низкий, с той усталой спокойной нотой, которая бывает у людей, которые давно живут одни и разговаривают с кошками.

Вера рванула к двери первой. Маша за ней. Ромка схватил со стола значок и сунул в карман.

Задний двор был пуст.

Они стояли в крапиве и жёлтых мокрых листьях: восемь человек и одна собака.

У калитки, у самой дороги, ходила баба Нюра в куртке и резиновых сапогах, но это была не она.

Больше во дворе не было никого.

— Вот, — сказала Поля. — Вот.

— Что «вот»?

— Он опять ушёл.

Лёшка сел на поленницу и посмотрел на дом.

— Мне не нравится, — сказал он.

— Всем не нравится.

— Нет, мне другое не нравится. — Лёшка обвёл рукой двор. — Мы стояли у двери два часа. Мы разговаривали, скрипели, топали. А он ходил тут, за стеной, и не боялся, что его услышат. Он просто ждал, пока мы уйдём.

— Значит, он не боится, — сказала Вера.

— Значит, он наш, — сказал Лёшка. — Он совсем наш. Он из этого посёлка.

Бублик поставил лапы на калитку и вдруг залаял.

Три раза.

Все обернулись.

По дороге, от почты, шёл человек. Большой, в тёмной куртке, шёл медленно и грузно. В руке он нёс керосиновый фонарь.

Фонарь был зажжён.

Человек не смотрел в их сторону. Он шёл к дому.

И тут Маша, не подумав, сделала шаг. Потом второй. Потом она уже бежала — а за ней, ничего не понимая, бежали остальные.

Человек видел их.

И — они это увидели отчётливо — он не испугался. Он поставил фонарь на землю, взялся за свою трость и пошёл быстрее. Он шёл к дому, к калитке, к ним.

А потом резко свернул между двумя кустами сирени и пропал.