Володарка 33 лет сотрудничества. Новая редакция 2026

О сытых временах Йосэф говорил не случайно. В СССР в тот период Никита Хрущев не переставал бахвалиться достижениями страны Советов в космосе, а у хлебных магазинов выстраивались километровые очереди за буханкой из кукурузной муки. В цехах фабрики рабочим выдавали по килограмму крупы, вермишели и сахара на месяц. Полки магазинов пустели, и в стране уже собирались вводить карточную систему.

Глава 7. Николай Вячеславович Ботвиновский — главный механик фабрики

Как уже отмечалось, он был первым из работников швейной фабрики имени Володарского, с которым я познакомился по протекции своей тётушки Берты в 1957 году. Сама она была домохозяйкой, так как ухаживала за тяжелобольной мамой. Представила меня Ботвиновскому её соученица по университету — юрист фабрики Валентина Андреевна Шкурко. С запиской Ботвиновского я уехал на Вороновицкую швейную фабрику, где возглавил службу ремонта.

В то время я не раз приезжал к Николаю Вячеславовичу с эскизами деталей и узлов для моих поделок, предназначенных для облегчения труда рабочих на пошиве одежды и ремонте машин (привычку к творчеству мне привили ещё на московской учебной скамье). Однажды, когда в механических мастерских «Володарки» мои поделки изготавливали станочники второй смены, мне пришлось задержаться, а Ботвиновский предложил сыграть партию в шахматы.

В следующий такой вечер мы пропустили время отхода моего последнего автобуса. Был поздний час, и мой попечитель отвёз меня в Вороновицу в коляске своего мотоцикла. Это был не единственный случай. Я и в этом обнаружил приятную предрасположенность к себе человека, с которым был совсем мало знаком. На хороших людей мне везло, а Ботвиновский по истечении полугода даже предложил мне перейти на работу к нему на «Володарку».

Здесь, с окладом старшего инженера, мне предстояло заниматься только творчеством — теперь уже в интересах более крупного и солидного предприятия. Ботвиновский и на этапе приёма заботливо опекал меня. Он договорился с пожилой соседкой, что она поселит меня в одной из двух комнаток с пропиской. Без штампа винницкой прописки в паспорте начальник отдела кадров фабрики не собиралась со мной даже разговаривать. Чтобы не терять время, Ботвиновский поехал со мной на своём трофейном «Харлее» в паспортный стол.

Хочу подчеркнуть, что в тех обстоятельствах во всём этом не было и намёка на какой бы то ни было конверт с деньгами, как водилось. Все люди вокруг жили весьма скромно, немного лучше других — только владельцы огородов. Я вообще был гол как сокол. Так как я снимал в Вороновице жильё с питанием, от моей маленькой зарплаты почти ничего не оставалось. Вы можете мне верить или не верить, но взяток я и в будущем не брал и не давал — за исключением одного случая.

Я открою и этот секрет. К сожалению, план Ботвиновского по съёму квартиры не сработал. В паспортном столе нам вернули документы из-за отсутствия должного норматива площади — 16 квадратных метров на одного жильца. Затеянное для меня важное дело оказалось под угрозой, и я снова отправился за помощью к моим тётушкам. На этот раз меня вывела на нужного человека старшая из сестёр, Женя.

Он ожидал меня у паспортного стола с домовой книгой на следующее утро. Немолодой, но крепко сбитый мужчина-еврей попросил у меня 20 рублей (тогда — четверть моей зарплаты) и положил их в книгу заодно с моим паспортом. Всё это он подал в окошко служащей через головы людей, громко обратившись к ней по имени.

Спустя пять минут мы вышли на улицу со штемпелем прописки в паспорте. На следующий день я приступил к работе в новом коллективе. Мои рабочие дни теперь начинались с доклада Николаю Вячеславовичу о выполнении полученных от него заданий. Лучше всего он воспринимал показ готовых поделок в действии, а они усложнялись раз от раза. Не помню, чтобы я когда-то видел своего начальника возмущённым или радующимся: лицо его почти не меняло выражения.

Соответственно его распоряжениям, я приходил на фабрику и по ночам, и в те выходные дни, когда там под его руководством проводились профилактические ремонтные работы. Вместе с Ботвиновским я присутствовал на расстановке людей. Затем мы отправлялись в его конторку и молча садились за шахматную доску. Несколько раз мы прерывали игру, и я ходил посмотреть, что делается на местах. Тишину лишь изредка прерывала какая-нибудь короткая фраза.

Своеобразная привязанность Ботвиновского к фабрике не могла не удивлять. Возможно, она была связана с часто возникавшими у него почечными коликами, как считала его помощница Шура. А я и мой начальник разговоров личного характера вообще никогда не вели. Скорее всего, поэтому я даже не подумал, что должен пригласить его на свадьбу, когда женился на Майе.

А Николай Вячеславович продолжал вызывать меня в нерабочие часы и мог сделать это по телефону даже среди ночи. Первое и, пожалуй, последнее посвящение меня в его личную жизнь произошло у нового Киевского моста, когда мы возвращались с первомайской демонстрации. Тогда совершенно неожиданно он пригласил меня к себе «ненадолго» — просто взглянуть, где и как живёт.

Его небольшой кирпичный дом стоял почти на берегу реки. Симпатичная, тоже немногословная жена Ботвиновского представилась Соней. На столе маленькой гостиной тут же появилась бутылка водки, горячая утка, запечённая в яблоках, разные соления и зелёный лук с грядки. Мог ли я отказаться от гостеприимства такого начальника, хотя и знал, что дома меня ожидали за праздничным столом Майя и её родители?

С водкой я не дружил, и Ботвиновскому снова пришлось довезти меня до подъезда моего дома на мотоцикле и, потому что ноги меня не держали. Описывать осудительные взгляды тестя и тёщи не буду.

Следующий пример необычного отношения ко мне начальника был связан с групповым выездом ремонтников на рыбалку с ночёвкой. В этот раз Николай Вячеславович лично помогал мне превратить бамбуковые палки, которые я купил в магазине, в складные удочки. Утром следующего дня он посадил меня в свою надувную лодку, чем причинил себе немало неудобств. Я же не мог нарадоваться наловленному впервые в жизни полному садку рыбы.

После этого между нами пробежала чёрная кошка, по причине, которую серьезной не назовешь. В Виннице тогда появилась футбольная команда «Локомотив». Её парни играли красиво и результативно. Трибуны стадиона на 10 тысяч мест горожане заполняли до отказа. Активными болельщиками стали директор, главный инженер «Володарки» и немало других мужчин из аппарата управления. Разумеется, и я заказывал билеты на самые острые игры.

У Ботвиновского футбол положительных эмоций не вызывал. Более того, минут за десять до конца работы, перед моим выходом на один из матчей, он пришёл в мою комнату и попросил помочь ему найти в кладовой одну из машин. Скоба её наружного замка щёлкнула по ту сторону двери, как только я отправился в дальний угол на поиски. В запертой кладовой мне пришлось просидеть весь первый тайм.

— На кой черт тебе этот футбол? — услышал я, когда дверь открылась. — Шахматы уже расставлены на столе.

То был первый случай, когда я даже не ответил Ботвиновскому. Через пару недель он пришёл ко мне тоже минут за десять до выхода на игру, задал какой-то вопрос для проформы и исчез. В этот раз он незаметно закрыл дверь кабинета, где я всё ещё сидел за чертёжным кульманом. Игра предстояла настолько захватывающая, что я стал метаться по кабинету, как зверь в ловушке. Так как комната находилась на первом этаже, меня осенила мысль выбраться через окно. Прыжок с двухметровой высоты труда не составил, но Ботвиновский принял во внимание и эту возможность: там меня уже ожидал начальник охраны Коцупей.

Невысокого роста однорукого инвалида войны в солдатской гимнастёрке и сапогах многие почитали и звали просто дядей Ваней. Женщины шутили, что и одной рукой он не раз забирался девчатам в трусы, когда они уходили домой через проходную под пронизывающими взглядами охранника и его начальника. Для этого Коцупей определял «подозрительную швею» и металлическим голосом предлагал ей зайти в комнатку дознания неподалёку.

На этот раз в ней оказался я. С каменным выражением лица Коцупей уселся на табуретку у письменного столика. Одной рукой он долго открывал стоявший на нём сейф, затем достал папку, развязал её и стал заполнять форму акта с бесконечным количеством вопросов. А я снова пропустил первый тайм и пришёл на стадион почти к концу второй половины игры. Тогда же я узнал, что подобные розыгрыши Николая Вячеславовича давно являлись его излюбленной манерой. Другим людям он умудрялся устраивать ещё более яркие «фейерверки».

Мои испытания вскоре завершились. Я связываю это с тем, что меня назначили начальником конструкторского бюро, которое обслуживало потребности фабрик управления лёгкой промышленности Совнархоза. А затем, после окончания института, я ушёл на подшипниковый завод. Спустя немногим более года я вернулся, и Ботвиновский стал моим заместителем по головному предприятию.

Теперь оно являлось базой недавно созданного производственного швейного объединения (ПШО), вместо управления совнархоза. В моем подчинении оказался и Коцупей — как ответственный за пожарную безопасность. Наши новые отношения я могу назвать только безупречными, хотя мне и пришлось усилить требовательность соответственно новой обстановке.

В то самое время меня избрали (вернее, назначили) председателем Областного правления научно-технического общества лёгкой промышленности. Восемь лет добросовестного исполнения этой оригинальной общественной должности существенно расширили мой кругозор. В числе людей, с которыми мне довелось встречаться на всесоюзных конференциях и пленумах в качестве коллег, оказались директора и главные инженеры фабрик и НИИ. Перед нами выступали в качестве докладчиков министры, управляющие главками и их заместители.

Вернувшись, я знакомил с их наставлениями местный актив, включая руководство кожгалантерейных, обувных, трикотажных и швейных фабрик области. Я и сегодня хорошо помню учёного секретаря Тульчинской фабрики Тамару. Толковая и симпатичная выпускница Киевского института лёгкой промышленности однажды не без чувства гордости рассказала мне, что приходится дочерью Николаю Вячеславовичу от его первого брака.

От неё же я немного позднее узнал, что его сын от второго брака тоже получил высшее образование и успешно работал строителем в Киеве. Жена Ботвиновского Соня работала бухгалтером в цехе подготовки сырья. Они вдвоём благополучно доработали до пенсии. О самом Николае Вячеславовиче и его прекрасной семье у меня навсегда остались наилучшие впечатления. Между тем и о нём мне рассказывали немало хорошего и плохого. Впрочем, вряд ли кто-либо из нас претендует на включение в списки святых.

Глава 8 Иван Коцупей — начальник охраны и пожарного депо

С ним с первых дней моей работы на фабрике мне приходилось встречаться часто. Пожарное депо, как его все называли, располагалось в одноэтажном здании аккурат между механической мастерской и кузницей.

Ивану Федосеевичу было тогда всего-то лет сорок, но, когда я впервые его увидел, он показался мне изрядно потертым жизнью дядькой. Однако его напористость и непоседливость вскоре рассеяли это впечатление. Я бы даже представил вам его эдаким крепышом невысокого роста — в сапогах и застиранной до потери первоначального цвета гимнастерке, — если бы не одна исключительно характерная деталь. Один рукав той гимнастерки был пустым и аккуратно заправленным под ремень на поясе.

Его снимок мне почти точно удалось восстановить посредством ИИ Gemini. Реально он представлен на групповом фото в главе «Немного о себе для тех, с кем не знаком» - третий во втором ряду, справа налево глядя.

И это тоже было страшным эхом войны. С ее окончания минуло двенадцать лет, когда я впервые увидел Коцупея. Помимо дяди Вани, о том же жестком времени напоминали еще несколько моих коллег разных лет. Финансист Яков Фельдман громко скрипел протезом на отсутствующей ноге. Его коллега Василий Засаднюк не расставался с опорной палкой, потому что искалеченная нога вовсе не сгибалась. Тем же страдал юрист Зиновий Таксер. А директор фабрики Константин Лисица пытался скрывать свою хромоту легкой «заячьей» походкой вприпрыжку — и ему это почти удавалось, ведь у него отсутствовала только передняя часть ступни.

На лицах этих людей я никогда не видел признаков боли или страдания. Напротив, они будто специально подчеркивали присущую им особую бодрость и дееспособность. Возможно, так они выражали тихую радость от того, что остались живы — едва ли не единственные из тех миллионов соратников, что не вернулись с полей сражений.

Образцовыми чертами инвалида-фронтовика отличался и Иван Феодосиевич Коцупей. В лице его навсегда застыло выражение самого важного и делового человека на фабрике. Я, в частности, на всю жизнь запомнил, с какой непреклонной серьезностью он заполнял единственной рукой бланк протокола, когда задержал меня под окном, из которого я выпрыгнул, чтобы успеть хотя бы на урезанный во времени футбольный матч.

С этим же невозмутимым выражением Коцупей приходил на кухню фабричной столовой с пустым ведром в руке. Там его наполняли едой для трех овчарок, состоявших в штате руководимой им охраны. А еще ему подчинялись три охранницы, круглосуточно дежурившие на проходной. В ночное время они были обязаны по нескольку раз обходить территорию и заносить результаты осмотра в вахтенный журнал.

Из-за низкой зарплаты на эту должность шли лишь женщины пенсионного возраста. С прикормленными злыми овчарками им было уже не так страшно. Самым строгим голосом обладала полная, но энергичная баба Шура — добрейшей души человек на самом деле. К своему начальнику она относилась с глубоким почтением и нередко заполняла за него немало служебных бумаг.

Чего-чего, а письменной отчетности хватало даже небольшому советскому руководителю. Ведь, помимо охраны, Иван Федосеевич отвечал и за противопожарную безопасность Володарки. И не просто отвечал: в его ведении находилось самое настоящее ПОЖДЕПО. Это была довольно большая комната, центр которой занимала выкрашенная в красный цвет помпа с бензиновым движком на автомобильных шинах.

Стены помещения были завешаны плакатами и инструкциями по безопасному содержанию цехов и правилами тушения огня. Большинство подобных наглядных агитаций занимали видные места на складах и в производствах — рядом с огнетушителями, кирками и пожарными рукавами. Иван Федосеевич мгновенно составлял акт на любого начальника, у которого обнаруживал заваленные хламом проходы или недостачу снаряжения в уголке пожарной безопасности.

В определенные дни недели пожарное депо заполняла дюжина самых ловких и молодых женщин из конвейерных потоков. Таких групп было несколько — все они входили в добровольную пожарную дружину. Помимо теории, Иван Федосеевич регулярно проводил с ними практические занятия.

В такие дни девчата обували кирзовые сапоги, надевали спецодежду из плотного брезента и сообща вытаскивали помпу на улицу. Ее всасывающий патрубок опускали в специальный накопитель воды. Мотор заводил лично Коцупей. Он же строгим тоном объявлял выстроенным в шеренгу швеям:

— Очаг возгорания на втором этаже в цехе №4! Приступить к тушению!

Надо было видеть, как стремительно женщины отправлялись по местам расчета, раскатывали мотки рукавов, подставляли лестницу к окну и направляли в его сторону брандспойт, буквально вырывающийся из рук под напором воды!

После отработанной смены такие учения продолжались часа два. Я не переставал удивляться прилежанию женщин и руководящим способностям этого искалеченного войной солдата. А ведь единственным «пряником» Коцупея были всего три дополнительных дня к отпуску, которые пожарницы получали на основании справки, подписанной лично Иваном Федосеевичем.

За этот участок работы он отвечал вплоть до выхода на пенсию, даже после того как фабрику передали вневедомственной охране. И тогда Коцупей продолжал не давать покоя начальникам цехов и складов. За это часть из них его недолюбливала — скорей всего, именно они и распустили слух, будто в комнате досмотра на проходной дядя Ваня мог забраться чуть ли не под юбку той работнице, которая пыталась унести домой бобину ниток.

Вопреки этим сплетням, директор фабрики, которому Иван Федосеевич подчинялся беспрекословно, говоря о нем, неизменно отмечал: спать спокойно он мог бы только тогда, когда бы все остальные работники относились к делу так же.

А я в этих систематических воспоминаниях о людях с подобными судьбами определил свой собственный гражданский долг и в том, чтобы делать все возможное для предотвращения впредь мировой бойни подобных масштабов.

Глава 9. Николай Степаненко и Нута Ортенберг

Возвращаясь к ремонтникам механических мастерских, следовало бы назвать еще одну фамилию исключительно хорошего мастера своего дела. Не зря ведь «Володарку» называли школой высокого профессионального мастерства.

На этот раз разговор о Николае Григорьевиче Степаненко. На стыке 60-х и 70-х ему было около тридцати лет. Его называли просто Колей, но с каким почтением! Жена Николая работала в одном из швейных цехов. Они растили двоих деток: младший ходил в ясли, старшая девочка пошла в школу. Симпатии Николаю прибавляли хороший рост, стройная фигура, скуластое лицо киногероя и обворожительная улыбка.

Рабочий день и у него был расписан по минутам. Он работал на разных станках и отлично знал правила термообработки металла. Ящик своего верстака и тумбу под ним он запирал на замок ровно в пять, потому что торопился сначала в вечернюю школу, а затем — в институт. Николай первым в мастерских освоил изготовление сложнейших быстроизнашивающихся деталей по кондукторам. Рабочий инструмент он содержал в таком идеальном порядке, что лишнего времени не требовалось ни на поиск, ни на подготовку к работе.

Люди, вероятно, рождаются с такими качествами, а потом еще и прививают их своему окружению. Степаненко, возможно, и передал эстафету Кущу — заодно со своим верстаком и немалой частью инструментов. Николай был очень общительным и совершенно бесконфликтным работником. С той же обворожительной улыбкой он пожимал наши руки, когда стал инженером и уходил на другую работу.

О том, что удачно сложилась и новая карьера Николая, я услышал от своей жены. У руководства стройуправления, в котором она работала, Степаненко стал нередко появляться в качестве заказчика. И строители охотно взялись за расширение и реконструкцию городского овощехранилища, директором которого являлся Николай Григорьевич. В итоге и рядовым строителям управления несколько раз доставалось по килограмму апельсинов или лимонов к праздничному столу. Разумеется — с оплатой, но ведь в магазинах их тогда не было вообще.

В годы работы Степаненко в механических мастерских напротив его рабочего места, по диагонали, находился самый большой верстак электрослесаря Ортенберга Нуты Берковича. Здесь он ваял свои специфические крупногабаритные новшества. Они не касались швейных машин, которых Нута не знал. Но на фабрике было немало участков, где приходилось использовать так называемое нестандартное оборудование. Тяжелого ручного труда было больше всего в цехах подготовки и раскроя тканей.

Ботвиновский представил мне Ортенберга как электрослесаря по особым экспериментальным работам. Мне предстояло как можно активнее к ним подключаться. Ортенберга, а потом и меня приводили на определенное место в цехе, где нам и предстояло придумать что-либо для облегчения труда. В числе самых выдающихся работ Нуты запомнилась машина для настилания ткани на раскройный стол.

Она была в стадии внедрения, когда я ее впервые увидел. В ту пору в нашем распоряжении не было электромоторов с регулируемой скоростью, отсутствовала современная электроника для управления ими. Поэтому машина состояла из горы рычагов и кулачков. Электрические концевики меняли направление вращения моторов. Неимоверным грохотом сопровождалось приближение тележки с рулоном к концу стола, чтобы направиться после этого в другую сторону.

Главной проблемой машины оказалось другое — недопустимое растяжение ткани. Но новинка должна была привлечь внимание многочисленных специалистов других родственных предприятий. С этой целью машину применили для настилания дешевой марлевой ткани, используемой для формовки нагрудной части пиджака. Я подробно рассказал о новинке в большой статье для журнала, который издавал совнархоз. Для этого я даже вычертил машину в изометрии. Так и я соприкоснулся с лучами славы талантливого рабочего.

В дальнейшем он не раз помогал мне выстраивать схемы управления электротехникой в моих устройствах. А вот характер у Нуты Берковича был непростой. Был и он из тех, кому не нравилось бахвальство Хрущева и голые прилавки магазинов. Чтобы выразить свое недовольство, он нередко, подобно Ленину, вскидывал над головой руку с зажатой в ней кепкой и громко произносил известное: «Верной дорогой идете, товарищи!».

Ортенберг и Степаненко уволились с «Володарки» приблизительно в одно время, потому что их не устраивала здешняя зарплата. Но я уверен, что и их именам место на нашей виртуальной доске памяти.

Глава 10. Кониченко, Киевский и Килимник — ветераны труда и войны, орденоносцы

К концу пятидесятых — началу шестидесятых годов производство продукции на «Володарке» существенно возросло за счет присоединения двух артелей. Увеличилось и число работающих, хотя новички (более трехсот человек) еще долго оставались в тех же ветхих помещениях. Пока их только называли иначе — цехом № 5 и цехом № 6. Помещения цеха № 5 к тому же подтапливало при весенних паводках на реке Южный Буг.

Так, в соответствии с курсом Хрущева на ликвидацию немощных артелей и промыслов, на руководство «Володарки» возложили дополнительные хлопоты, поскольку такие условия труда ее труженикам не подходили. Выход изыскали: для цеха № 5 освободили помещение фабричной котельной, функции которой взяла на себя новая котельная соседнего электротехнического завода. Под ее возведение «Володарка» предоставила часть своей территории.

Кониченко слева третий в первом ряду.

Цех № 6 несколько позже передали на новую фабрику № 2. Потребность в строительстве швейного гиганта из этого, возможно, и вытекала. К тому времени директор «Володарки» Константин Васильевич Лисица оказался во главе управления легкой промышленности Винницкого совнархоза. Подобные ему персоны, с корочками об окончании Высшей партийной школы (ВПШ), числились в списках важной советской номенклатуры. Она и определяла главные направления развития промышленности и экономики страны, потому что профессионалов с дипломами инженеров было мало.

Ремонтниками «Володарки» тоже руководил практик — Николай Вячеславович Ботвиновский, а их количество теперь приближалось к сотне. Я и мои молодые сверстники тогда не составляли и третьей части коллектива. Сообща с именитыми ветеранами мы обеспечивали устойчивую работу конвейерных потоков.

Миллионы граждан все еще продолжали верить в коммунистические идеалы. По истечении рабочего дня на «Володарке» они бежали в вечерние школы, институты, готовились к соревнованиям в КВН и спартакиадам. И хотя их кумирами так и оставались герои фильмов «Как закалялась сталь» и «Коммунист», кое-кто из нас уже понимал, что разговоры о равенстве ведутся только в кино и книгах.

Эта часть из нас четко и трезво осознавала: лидер — это прежде всего тот, кто способен на большее, и ему за это больше положено. Лучше молодежи это понимали те, кто вернулся с фронта. Даже в условиях войны немало командиров имели отдельную палатку, фронтовую подругу и усиленное питание. Я и сам приценивался к роли лидера, чтобы сытнее есть и лучше одеваться.

Заодно с молодежью из близкого окружения мы равнялись на отважных фронтовиков с большим количеством орденов и медалей — наладчиков Киевского Виктора Леонидовича, Килимника Мотыля Вольфовича и Кониченко Николая Михайловича.

Среди них Килимник отличался покладистостью и подчеркнутой скромностью. О том, что он присутствует в цехе, мы просто не слышали. Но если на каком-нибудь другом участке наладчик не выходил на работу, его начальница просила: «Пришлите мне на подмену Килимника».

Киевский был особенно заметен тем, что являлся бессменным знаменоносцем во главе фабричной колонны в дни праздничных демонстраций. Его чаще других включали в состав почетных президиумов на торжественных собраниях, несмотря на то что воинские награды потомственного ремонтника Кониченко (его отец был главным механиком фабрики еще до войны) были выше.

Николай Михайлович связывал оказываемые Киевскому почести с наличием у того партбилета. Значимость же самого Кониченко проявлялась в том, что он был автомобилистом от Бога, рыболовом и не просто хоккеистом, а тренером фабричной команды. Ее способных молодых спортсменов он трудоустраивал на фабрике учениками ремонтников при содействии директора или главного инженера.