СССР. ТАМПЛИЕРЫ. ЧУЖИЕ ИМЕНА

Воронцов предупредил, что придётся рассматривать повреждения. Дарья ответила слишком быстро: «Смогу». Потом застегнула верхнюю пуговицу пальто, хотя в комнате было душно.

Врач по фамилии Сафонов развернул схему головы и прижал угол металлическим зажимом.

— Один удар, — сказал он. — Вероятно, предметом с ограниченной ударной поверхностью. Не острым. Тяжёлым.

— Мог удариться о край ступени? — спросил Воронцов.

— Тогда я ожидал бы другую форму и дополнительные повреждения. На ладони есть ссадина — пытался опереться при падении. На колене тоже. Но головой о пол после этого он не ударился достаточно сильно.

Дарья смотрела на схему.

— Его ударили стоящим?

Сафонов повернул лист.

— Скорее всего. Возможно, когда он наклонился или поворачивался. Нападавший находился сбоку. Точнее не обещаю.

— Правша?

— Не начинайте выбирать убийцу по руке. Положение людей меняется.

Воронцов кивнул, будто получил ожидаемый ответ.

— Время?

— Между восемью и десятью вечера. Жара мешает точности. Ужинал незадолго до смерти. Алкоголя по первому осмотру не вижу.

— Мог говорить после удара?

Врач посмотрел на Дарью.

— Несколько секунд или минут. Мог слышать. Мог двигаться. Помощь всё равно была необходима немедленно.

Дарья представила открытую дверь мастерской. Человек дошёл бы до ворот за полминуты. Кудинов жил в соседнем доме. В верхних квартирах были люди.

— Его оставили, — сказала она.

— Это уже не медицина, — ответил Сафонов.

— Но это следует из времени.

— Из времени следует, что он умер не сразу. Что делал другой человек, устанавливайте сами.

Сафонов показал ещё одну вещь: на левой ладони Селезнёва было бурое пятно, похожее на кровь, смешанную с графитом. Между пальцами — волокна дешёвой газетной бумаги.

— Он держал лист? — спросила Дарья.

— Или упал на него. Волокна снимем. Пятно отправим на исследование.

— На столе была машинописная копия.

— Значит, сравните бумагу.

Воронцов записал.

Сафонов накрыл тело. Дарья увидела край старой заплаты на локте и вспомнила, как Павел отказывался менять пиджак: новый, говорил он, заставит людей ждать от него новых мыслей.

У двери она остановилась.

— Можно спросить не для протокола?

— Можно. Ответ всё равно будет для него.

— Он мучился?

Сафонов снял очки.

— Недолго.

Это не было утешением. Но врач не пытался сделать из ответа больше, чем знал.

На улице Воронцов закурил и сразу погасил папиросу.

— Вы теперь уверены, что это убийство?

— Я уверен, что его ударили, а помощь не позвали. Для начала достаточно.

— А лестница?

— Человек, который её поставил, хотел дать нам быстрый ответ.

— Почему вы ему не верите?

— Потому что быстрые ответы редко требуют переносить тяжёлые книги.

Он пошёл к трамваю. Дарья догнала.

— Вы сказали «человек, который поставил». Не «убийца».

— Это может быть один человек. Может быть два.

— Вы действительно рассматриваете сообщника?

— Я рассматриваю порядок действий. Сначала удар. Потом лестница, книга, очки. Кто именно делал каждое — выясним.

Дарья подумала о папке, исчезнувшей между воскресным утром и смертью.

— Порядок можно восстановить.

— Если вещи не станут рассказывать то, что нам хочется услышать.

Трамвай подошёл переполненный. Они вошли через разные двери и до мастерской ехали молча, разделённые людьми.

5. Вещи Павла

После полудня Воронцов разрешил Дарье разобрать бумаги на столе. Только в его присутствии и не меняя порядка.

Она начала с грамоты. Перенесла подложку к окну, не касаясь листа руками. Бумага была плотной, с выраженными линиями формы. В углу едва проступал водяной знак. Текст шёл коричневыми чернилами, слишком ровно для документа, пережившего путешествия, революцию и десятки владельцев.

— Это та самая древность? — спросил Воронцов.

— Та самая бумага.

— Вы опять разделяете.

— Иначе нас обманут.

— Кто?

— Иногда никто. Люди часто обманываются без помощи.

На обороте под углом виднелось стёртое место. Дарья не стала его рассматривать без Нины.

Рядом лежала копия сообщения. Воронцов прочитал её молча. Когда дошёл до строки о Марии Лунёвой, перестал листать.

— Вы её знаете?

— Видела дважды. Муж арестован в прошлом году. Она шьёт на дому, сын болеет.

— Четыре рубля получила от вашего ордена?

— Не от моего.

— От какого?

— Люди называют круг по-разному. «Орден Света» — одно из названий.

— Вы состоите?

— Нет.

— Селезнёв?

Дарья взяла карандаш, но вспомнила, что писать нельзя, и положила обратно.

— Он участвовал в чтениях. Проверял материалы. Спорил со всеми. Если это членство, тогда состоял.

— А если нет?

— Тогда нет.

— Удобная организация.

— Не организация. Круг знакомых, лекции, обсуждения, помощь семьям.

— И рыцарские степени?

— Некоторые любят обряды.

— Вы не любите?

— Я люблю описи.

— Обряды с номерами.

Дарья подняла на него глаза.

— Вы пытаетесь меня рассмешить?

— Проверяю, способны ли вы замечать что-нибудь кроме бумаг.

Она посмотрела на завёрнутое колесо.

Газета была подписана рукой Павла: «Мише. Не проверено на дороге».

Дарья развернула. Новая деревянная ось сидела криво, на ободе виднелась буква «М».

— Он чинил это вчера, — сказала она.

Кудинов подошёл.

— Сам?

— Похоже.

Мастер попробовал колесо пальцем. Оно повернулось, заедая.

— Плохо сделал.

Голос у него сломался.

Он забрал колесо, нашёл наждак и молча выровнял ось. Воронцов не остановил. Фотограф уже снял предмет, а работа заняла меньше минуты.

— Теперь поедет, — сказал Кудинов.

Дарья снова завернула колесо.

— Я отнесу Марии.

— Сегодня? — спросил Воронцов.

— Мальчик ждёт.

— А мать ещё не знает, что человек, который должен был принести игрушку, умер.

Дарья замерла.

— Вы хотите сообщить сами?

— Нет. Хочу, чтобы вы не пришли к ней с колесом прежде новости.

Она положила свёрток на стол.

Это было первое действие за день, которое не исправлялось точностью.

Они продолжили опись.

В карманах пиджака Селезнёва нашли карандаш, два трамвайных билета, связку домашних ключей и маленький кусок синего картона. Деньги оставались на месте. Часы не пропали. Портфель стоял у стола, внутри лежали обычные выписки.

— Если убийца искал ценность, он выбрал бумагу, — сказал Воронцов.

— Папку.

— Или один лист из неё.

— Тогда зачем уносить всё?

— Чтобы мы не знали, какой.

Дарья посмотрела на полосу пыли на нижней полке.

— Павел оставил мне номер папки. Он боялся именно за неё.

— Или хотел, чтобы вы так подумали.

— Зачем?

— Не знаю. Мёртвые свидетели неудобны тем, что им хочется доверять.

Она резко закрыла портфель.

— Павел не устраивал представлений.

— Лестница утверждает обратное.

Дарья поняла, что злится не на Воронцова. На человека, который поставил книгу возле руки, на разбитые очки, на собственное желание объяснить Павла лучше, чем позволяли факты.

— Хорошо, — сказала она. — Не доверяйте. Но проверьте, кто знал номер папки.

— Уже проверяю.

— С чего начнёте?

— С вас.

6. Не средневековые рыцари

В отделении пахло табаком, мокрой одеждой и бумагой, которая никому не принадлежала лично.

Дарья сидела напротив Воронцова и третий раз перечисляла людей, видевших папку 17/С. Краев. Нина. Вера. Ракитин. Кудинов. Возможно, Соня, если переносила каталоги. Тарханов знал о проверке грамоты, но номер папки при нём не называли.

— Кто из них боялся Селезнёва? — спросил Воронцов.

— Сейчас все будут выглядеть так, будто боялись.

— Это не ответ.

— Тарханов боялся разоблачения. Вера — что Павел высмеет её рисунки. Ракитин — что тот разрушит весь круг из-за одной поддельной бумаги. Краев всякий раз обрывал разговор, когда речь заходила о списках. Нина ничего не боялась, пока ей не давали плохую лупу.

— А вы?

— Что он окажется прав.

— В чём?

Дарья посмотрела на окно. Дождь высох, но на стекле остались грязные дорожки.

— Что мы слишком легко называем источником всё, что подтверждает желаемое.

— Из-за этого убивают?

— Из-за этого иногда дают людям повод убивать.

Воронцов отложил карандаш.

— Где вы были вчера с семи до десяти?

— Дома.

— Кто подтвердит?

— Соседка видела, как я принесла воду. Потом никто.

— Выходили?

— Нет.

— Почему Селезнёв не позвал вас в мастерскую, если нашёл важное?

— Возможно, собирался утром.

— А возможно?

— Не доверял.

Слова оказались тяжелее, чем ожидала Дарья.

Воронцов заметил.

— У вас был конфликт?

— Спор.

— О грамоте?

— О человеке. Я сказала, что происхождение документа важнее намерений тех, кто им пользуется. Павел спросил, готова ли я назвать имена людей в книге получателей, если это потребуется для доказательства подлога.

— Что вы ответили?

— Что архивист не имеет права скрывать часть источника.

— А он?

— Что архивист сначала обязан понять, кому отдаёт источник.

— Вы поссорились?

— Да.

— Почему не сказали в мастерской?

— Вы не спросили.

Воронцов вздохнул.

— Не делайте из точности способ молчать, Дарья Сергеевна.

В дверь постучали. Дежурный положил на стол конверт.

— Принесли для вас. Оставили внизу.

— Кто?

— Девчонка лет двенадцати. Сказала, мужчина дал у трамвайной остановки две копейки.

На конверте было написано: «Следователю по делу Селезнёва».

Воронцов не открыл сразу. Осмотрел края, понюхал бумагу, затем поддел клапан ножом.

Внутри лежал один лист, сложенный вчетверо.

Печатных букв было немного:

«ИЩИТЕ НЕ СРЕДНЕВЕКОВЫХ РЫЦАРЕЙ.

ИЩИТЕ ЖИВЫХ, КОТОРЫЕ ГОВОРЯТ ОТ ИХ ИМЕНИ.

ПАПКА БЫЛА НУЖНА НЕ ИЗ-ЗА ГРАМОТЫ».

Ни подписи, ни обращения.

Дарья прочитала дважды.

— Автор знает о папке.

— Или слышал разговоры после обнаружения тела.

— О грамоте ещё не сообщали.

— Вы назвали её при Кудинове, Фёдоре, фотографе, враче и двух санитарах.

— Но записка уже была передана девочке.

Воронцов посмотрел на часы.

— Если она говорит правду.

Он положил лист рядом с конвертом.

Бумага была дешёвой, сероватой. Буквы выведены карандашом, нажим менялся. Слово «средневековых» не поместилось в строку и было продолжено ниже без переноса. На правом краю остался тонкий след синего пигмента.

— Краска? — спросил Воронцов.

Дарья наклонилась.

— Может быть пастель. Может быть копировальная бумага.

— У кого из ваших рыцарей есть пастель?

— У Веры. Она художница.

— У кого есть копировальная бумага?

— У всех, кто печатает.

— Значит, записка ничего не даёт?

— Даёт. Автор хотел отделить грамоту от папки.

— Как вы.

— Как Павел.

Воронцов сложил лист обратно.

— Или как убийца, которому выгодно направить нас в круг.

— Тогда он слишком хорошо знает наши споры.

— Убийцы иногда знакомы с жертвами.

Он сказал это без нажима, и оттого фраза прозвучала хуже угрозы.

7. Девочка у остановки

Девочку нашли там же, где ей отдали конверт.

Она торговала папиросами поштучно у трамвайного кольца и сначала утверждала, что ничего не помнит. Воронцов купил одну, не торгуясь. Девочка спрятала монету и сказала, что курить вредно.

— Мне уже поздно воспитываться, — ответил он. — А тебе рано забывать людей.

— Их много.

— Этот дал две копейки.

— Тогда помню.

Дарья стояла чуть в стороне. Девочка поглядывала на неё чаще, чем на следователя.

— Мужчина? — спросил Воронцов.

— Наверное.

— Почему наверное?

— Пальто длинное, шляпа. Я не разглядывала.

— Голос?

— Тихий.

— Мужской?

Девочка наморщила лоб.

— Сказал только: «Отнеси дежурному». Может, мужской. Может, простуженный.

— Лицо?

— Отвернулся к трамваю.

— Руки?

Она оживилась.

— Синие.

Воронцов не изменился в лице.

— Обе?

— На пальцах. Будто мел держал. Или краску.

— Перчатки?

— Нет.

— Какая рука дала конверт?

Девочка протянула правую, потом левую.

— Не знаю.

Дарья показала лист бумаги из своей записной книжки.

— Конверт был такой?

— Серее. И край рваный.

— Пах чем-нибудь?

— Бумагой.

— Хорошо подумай.

Девочка посмотрела на неё с жалостью.

— У вас бумага вся пахнет по-разному?

— Да.

— Тогда вы и нюхайте.

Воронцов отвернулся, скрывая улыбку.

Дарья дала девочке колесо от папиросной коробки, которое та просила придержать, и спросила, куда ушёл человек.

— Сел в трамвай?

— Нет. Перешёл дорогу и вошёл в музейный переулок.

— В сторону Музея Кропоткина?

— Там ещё прачечная, столовая и три двора. Не знаю, куда.

Этого было достаточно, чтобы направление стало подозрительным, и недостаточно, чтобы стало уликой.

Когда они отошли, Воронцов сказал:

— Если автор хотел выдать Веру, сделал это старательно.

— Синий пигмент и музейный переулок.

— Слишком удобно.

— Или она не думала, что девочка запомнит руки.

— Вы уже защищаете художницу?

— Я её ещё не видела после смерти Павла.

— Но знаете.

— Знаю, что она работает пастелью. И что ходит в длинном сером пальто.

— Шляпа?

— Иногда мужская. Ей нравится форма полей.

Воронцов посмотрел назад. Девочка уже продавала следующую папиросу и не обращала на них внимания.

— Значит, завтра спросим прямо.

— Если она написала записку, соврёт.

— Не обязательно. Люди часто признают безопасную часть, чтобы скрыть опасную.

— Какая часть безопасна?

— Рисунок. Пока.

Дарья подумала о трёх белых лепестках на куске картона.

— А опасная?

— Папка.

8. Колесо

Марии Лунёвой сообщили вечером.

Дарья пошла не одна. Воронцов остался во дворе, объяснив, что женщина скорее задаст вопросы знакомому лицу. Дарья не сказала, что они виделись всего два раза.

Миша открыл дверь сам.

— Вы колесо принесли?

В руках у Дарьи был свёрток. Она пожалела, что не оставила его в мастерской.

— Принесла.

— Починили?

— Да.

Мария появилась из комнаты. Тонкая, с иглой, воткнутой в ворот кофты. Увидела Дарью, потом человека во дворе.

— Что случилось?

Миша уже разворачивал газету.

Дарья сказала прямо. Павел Селезнёв умер. Его нашли утром. Причина пока выясняется.

Мария не переспросила. Села на край стула, будто слова ударили по ногам.

— Вчера?

— Ночью.

— Он приходил к нам в четверг.

— Зачем?

— Проверял деньги.

Миша поднял колесо.

— Оно кривое.

Дарья посмотрела. Колесо действительно чуть качалось на новой оси.

— Мастер поправил.

— Тогда почему кривое?

— Потому что начал Павел Андреевич.

Миша провёл пальцем по дереву. Прочитал надпись на газете.

— Он написал?

— Да.

Миша прижал колесо к груди и ушёл в угол. Там он осторожно повернул его пальцем. Дерево тихо скрипнуло. Дарья отвернулась к Марии и не стала звать мальчика обратно.

Мария сняла иглу с воротника.

— Он говорил, что кто-то спрашивал обо мне.

— Кто?

— Не назвал. Спросил, показывала ли я кому-нибудь квитанцию и говорила ли полное имя. Я рассердилась. Сказала, что у меня одно имя, не два.

— Кто ещё знал о четырёх рублях?

— Женщина, которая принесла. Потом Павел. Может, в книге записано.

— Какая женщина?

— Художница. Вера.

Дарья почувствовала, как рука сама потянулась к сумке за записной книжкой. Остановила.

— Вы уверены?

— Она приходила не однажды. Приносила деньги, лекарства, однажды бумагу для Миши. Сказала, что имена лучше не писать полностью.

— Почему?

— Потому что помощь иногда считают доказательством.

Те же слова могли принадлежать Павлу, Вере, Краеву или человеку из записки.

— Вчера кто-нибудь приходил?

— Нет.

Миша из угла сказал:

— Приходил.

Мария повернулась.

— Кто?

— Мужчина у ворот. Ты меня послала за водой. Он спросил, здесь ли Лунёвы.

— Почему не сказал?

— Ты шила.

Дарья присела перед мальчиком.

— Как он выглядел?

— Мокрый.

— Дождь начался поздно.

— Он был не от дождя. Лицо мокрое.

— Что ещё?

Миша пожал плечами.

— Рукав держал так.

Он прижал правую руку к боку.

— Болит?

— Не знаю. Он спросил адрес и ушёл.

В дверях появился Воронцов.

— Какой рукав?

Миша посмотрел на Дарью. Она кивнула.

— Правый.

— Пиджак какого цвета?

— Тёмный.

— Лицо запомнил?

— Если увижу.

Мария встала.

— Вы не будете таскать его для опознаний.

— Пока некого опознавать, — сказал Воронцов. — И без вашего согласия мальчика не позовут.

— А с моим?

— Только если это станет необходимо.

Она посмотрела на него с недоверием.

— Павел тоже говорил, что необходимо.

— И что сделал?

Мария указала на колесо.

— Сначала проверил деньги. Потом починил игрушку. Я не знаю, что из этого было необходимее.

Воронцов не ответил.

На улице Дарья сказала:

— Вы слышали про рукав.

— Слышал.

— Фёдор видел человека в пиджаке. Миша — мужчину с правой рукой у бока. В мастерской на прессе могли остаться нитки.

— Могли. Фотограф снял выступ. Возьмём образец.

— Значит, вы тоже заметили.

— Заметил врач. Я умею слушать людей, которые знают свою работу.

Они дошли до ворот. Воронцов остановился.

— Завтра пойдём в музей.

— Зачем?

— Искать живых рыцарей.

— Вы верите записке?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Потому что её автор верит, что мы должны туда пойти.

9. Рыцарь

Уже стемнело, когда Дарья вернулась в мастерскую за своей папкой.

Кудинов сидел у входа. Работу не возобновил. На столах всё оставалось под белыми полотнищами, которыми Воронцов велел накрыть следы после осмотра.

— Закрываю, — сказал мастер.

— Я быстро.

Дарья нашла папку на подоконнике. Рядом лежал кусок картона, поднятый возле тела. Днём она приняла его за обрывок синей обложки. Теперь при боковом свете увидела линию.

— Пётр Степанович, это фотографировали?

— Всё фотографировали.

— Позовите Воронцова.

— Он ушёл час назад.

Дарья не тронула картон. Наклонила лампу.

На серой поверхности проступал рисунок: нижний край длинного плаща, часть сапога, обломок копья. Чёрные линии были поверх синей пастели. У самого края виднелись три лепестка белой розы, обозначенные незакрашенным картоном.

— Это не папка, — сказала она.

Кудинов подошёл.

— Картинка.

— Чья?

Дарья знала.

Вера Гринёва рисовала рыцарей без мечей. Говорила, что оружие слишком легко превращает внутреннюю борьбу в красивую драку. На её рисунках люди держали книги, фонари, иногда пустые руки. Белая роза появлялась почти везде.

Дарья выпрямилась.

— Где нашли?

— Под плечом Павла.

— Почему днём не рассмотрели?

— Потому что вы смотрели на синюю папку. И я тоже.

В дверь постучали.

Кудинов вздрогнул.

Дарья отступила от стола.

Стук повторился — два коротких удара.

Мастер взял с подоконника тяжёлую гладилку.

— Кто?

— Воронцов.

Кудинов выдохнул и открыл.

Илья Сергеевич вошёл без шляпы, увидел их лица и сразу посмотрел на стол.

— Что нашли?

Дарья показала рисунок.

Воронцов не стал спрашивать, кто автор. Он достал конверт с анонимной запиской, положил рядом и совместил края.

Бумага была разной.

Пигмент — одинаковым.

На записке тонкая синяя полоса шла там, где лист лежал поверх рисунка.

Воронцов достал две чистые обёртки. Рисунок положил в одну, записку — в другую.

— Не вместе, — сказала Дарья.

— Почему?

— Если пигмент перейдёт сейчас, завтра мы не отличим старый след от нашего.

Он остановился и поменял порядок: сначала закрепил рисунок между двумя листами, затем завернул записку отдельно.

— Спасибо.

— Вы не обязаны благодарить.

— Я и не обязан. Поэтому благодарю.

Кудинов запер шкаф, хотя нижняя полка была пуста. Проверил дверь в кладовую и окна. Затем пересчитал ключи на связке.

— Одного не хватает, — сказал он.

Воронцов обернулся.

— Какого?

Мастер пересчитал снова.

— Нет. Все. Просто руки дрожат.

Дарья наблюдала, как крупные пальцы Кудинова путаются в связке и металл звенит о металл. Она взяла связку и назвала ключи по одному. Входной. Кладовая. Верхний шкаф. Нижний. Маленький от ящика с заказами.

— Пять, — сказала она.

— Должно быть пять.

— Значит, все.

Кудинов кивнул, но связку забрал не сразу.

На улице темнело. В окнах напротив зажигались лампы. Воронцов попросил мастера ночевать не в мастерской, а дома, и предупредил постового у ворот.

— Думаете, вернутся? — спросил Кудинов.

— Думаю, человек уже ошибся один раз. Иногда за ошибкой возвращаются.

Дарья вышла последней. У арки остановилась и посмотрела на окно мастерской. За стеклом отражался двор, поэтому столов почти не было видно.

На втором этаже шевельнулась занавеска.

— Кто там живёт? — спросила она.

Кудинов поднял голову.

— Комната пустует. Жильца выселили весной.

Воронцов вошёл обратно во двор, поднялся по наружной лестнице и через минуту появился у окна. Комната действительно была пустой. На подоконнике лежала пыль. В ней — свежая дуга, будто кто-то недавно поставил локоть.

Следователь осмотрел пол, дверь, лестницу. Ничего не нашёл.

— Наблюдали? — спросила Дарья, когда он спустился.

— Или проверяли, закрыта ли рама.

— Пустая комната напротив места убийства.

— В Москве пустая комната сама по себе уже подозрительна.