СССР. ТАМПЛИЕРЫ. ЧУЖИЕ ИМЕНА

Селезнёв попробовал подняться. Правая рука не удержала. Он увидел совсем близко половицу, чёрный след сапога, белый угол копии сообщения. На листе стояла дата — 22/VIII. Она оставалась чёткой.

Посетитель опустился рядом.

— Слышите меня?

Павел слышал. Ответить не мог.

Рука коснулась его шеи, неумело нащупывая пульс. Потом исчезла.

Шаги отошли к двери.

Селезнёв подумал, что человек зовёт помощь.

Он ошибся.

Засов не двинулся.

Посетитель вернулся к столу.

Бумаги зашуршали.

Павел собрал остаток сил и подтянул к себе лист. Пальцы оставили на полях тёмное пятно. Он хотел закрыть дату, имя, сумму — что-нибудь одно. Лист выдернули.

— Где книга?

Селезнёв повернул голову к синей папке.

Посетитель проследил взгляд.

Это было последнее, что Павел успел понять ясно: он сам показал.

Потом мастерская стала звуком. Дыхание рядом. Скрип шкафа. Удар дерева о стену. Шорох картона. Тяжёлые шаги возле пресса.

И ещё один звук — тихий, почти домашний: человек плакал, стараясь не произносить ни слова.

5. Порядок вещей

Посетитель сидел на полу около минуты.

Он не смотрел на часы. Всё, что было до удара, отделилось от того, что следовало сделать теперь.

Селезнёв лежал неподвижно.

Молоток оказался на коленях посетителя. Ткань на рукояти потемнела там, где её сжимали пальцы. Он положил инструмент на пол и тут же поднял: оставлять рядом было нельзя.

Нужно было позвать врача.

Эта мысль возникла спокойно, как правильный ответ в учебнике.

Он дошёл до двери.

За дверью был двор. В арке могли стоять люди. Кудинов мог вернуться за забытым ключом. Врач увидит разорванный рукав. Милиционер спросит, зачем он пришёл в воскресенье. Воронцов положит на стол копию сообщения и запись о пяти минутах.

А потом спросят не только о смерти.

Спросят об именах.

Он вернулся.

Сначала поднял лестницу. Поставил её ближе к телу, затем дальше, попробовал представить падение человека с верхней перекладины. На полу не было книги, ради которой стоило бы лезть. Он взял с полки толстый том и положил раскрытым возле руки Селезнёва.

Слишком аккуратно.

Закрыл.

Сдвинул на бок.

Треснувшие очки нашлись под нижней ступенью. Одно стекло держалось, другое раскололось, но не выпало. Посетитель положил их рядом с лицом. Затем заметил, что на оправе нет пыли, а на полу есть. Провёл очками по доске.

Это тоже выглядело нарочно.

Он отошёл на шаг и оставил очки там, куда сам их положил.

Конверт лежал под столом. Копия сообщения была на месте. Список — нет.

Синюю папку он открыл быстро. Внутри находились черновики, ведомость помощи, журнал посещений и несколько листов о грамоте. Он искал полные имена. Нашёл страницу с Марией Лунёвой. Ниже стояли другие фамилии.

Можно было вынуть страницу.

Тогда останется разрыв нумерации.

Можно было забрать папку.

Тогда станет ясно, что искали.

Он услышал голос Селезнёва: «Я установлю, кто это сделал».

— Уже установили, — сказал посетитель.

Собственный голос заставил его вздрогнуть.

Он закрыл папку, оглядел мастерскую и увидел щель между шкафом и стеной. Шкаф был тяжёлым, но после удара лестницы отошёл на несколько пальцев. Посетитель протолкнул синюю папку ребром. Она застряла. Он надавил ладонью, затем взял костяную гладилку и продвинул глубже.

Папка упала за шкаф.

Достать её без перестановки мебели было трудно.

Не невозможно.

Он уже понял разницу между этими словами и не хотел думать о ней.

Оставался молоток.

Вынести его значило пройти через двор с тяжёлым предметом. Оставить на виду — дать следствию оружие. Посетитель поднял инструмент и отвернулся от тела.

Дальше пальцы действовали быстрее мысли. Скрипнуло дерево, что-то тяжёлое коснулось пола, на ладонь легла пыль. Наверху хлопнула дверь, и он замер, прислушиваясь к шагам. Когда шаги стихли, руки были пусты.

Из дверей молотка не было видно.

Он не позволил себе проверить ещё раз.

Посетитель посмотрел на свой рукав.

Разрыв шёл от локтя к манжете. Пришить незаметно не удастся. Он снял пиджак, свернул повреждённой стороной внутрь и зажал под мышкой.

На столе оставалась грамота.

Он хотел забрать её. Из-за неё всё началось — так легче было бы потом объяснить хотя бы самому себе. Поддельная история, опасная игра, гордость Селезнёва, неосторожность тех, кто хотел верить.

Но Павел умер не из-за грамоты.

Посетитель это знал.

Он взял только лист с полными именами.

Перед выходом прислушался. Во дворе звякнуло ведро. Кто-то говорил на верхнем этаже о простынях и приближающемся дожде. Обычная жизнь продолжалась так близко, что можно было протянуть руку.

Он отодвинул засов.

У порога вспомнил о ключе Кудинова. Нашёл под пресс-папье и положил обратно. Дверь должна была захлопнуться сама.

Снаружи воздух показался холодным.

Человек прошёл через двор, не ускоряя шага. У ворот мальчик катил обруч. Обруч ударился о камень и упал. Мальчик посмотрел на прохожего.

— Дяденька, подайте.

Посетитель поднял обруч левой рукой.

— Спасибо.

— Не за что.

Он вышел на улицу.

Дождь начался через квартал. Крупные капли легли на рубашку, на волосы, на свёрнутый пиджак. Люди побежали под навесы. Он пошёл медленнее.

Он задержал раскрытую ладонь под дождём, пока вода не потекла по запястью.

У закрытой парикмахерской он остановился перед тёмным стеклом. Отражение вышло чужим: мокрые волосы, расстёгнутый ворот, свёрток под рукой. Человек, который просто не успел укрыться от грозы.

Он развернул пиджак.

Разрыв оказался заметнее, чем в мастерской. На правом рукаве не хватало нескольких нитей, край был испачкан ржавчиной. Выбросить пиджак нельзя. Новая вещь вызовет вопросы дома, старая — вопросы снаружи. Нужно отнести в починку утром и сказать, что зацепился за гвоздь.

Он повторил вслух:

— За гвоздь.

Мимо прошла женщина под газетой. Не посмотрела.

У площади часы показывали без четверти девять. Он сверил их со своими. Его часы отставали на четыре минуты. Раньше это показалось бы мелочью. Теперь он считал даже те минуты, которые прежде бездумно терял.

Он перевёл стрелку.

Он убрал руку от заводной головки и чуть не рассмеялся. Одну запись о времени уже исправили в журнале; теперь он передвинул стрелки собственных часов. Порядка от этого не прибавилось.

За стеклом газетного киоска висела карта новых строек. Толстые линии шли через пустые места, города появлялись раньше домов, будущее было размечено уверенно и крупно. Он долго смотрел на карту. Всё в ней казалось необходимым. Всё требовало людей, денег, молчания, жертв — слова находились легко, пока жертва не лежала на полу знакомой мастерской.

Гром прокатился над крышами.

Он снова завернул пиджак и пошёл дальше. На перекрёстке милиционер поднял руку, останавливая редкие экипажи. Посетитель мог подойти к нему. Мог произнести адрес. Мог ещё сделать так, чтобы дверь мастерской открыли до утра.

Милиционер опустил руку, пропуская пешеходов.

Он перешёл улицу.

Дома он заперся на кухне. Положил лист в раковину, чиркнул спичкой и поднёс огонь к нижнему углу. Бумага загорелась не сразу. Пламя поднялось вдоль фамилий, съело суммы, задержалось на складке.

Четыре рубля исчезли последними.

За стеной скрипнула кровать.

— Ты пришёл? — спросил сонный голос.

Он накрыл раковину ладонями, будто мог спрятать запах гари.

— Да.

— Поздно.

— Спи.

— Всё хорошо?

Он посмотрел на пепел.

— Теперь должно быть.

К утру он найдёт другие слова.

ГЛАВА 1. РЫЦАРЬ БЕЗ МЕЧА

Москва. Понедельник, 25 августа 1930 года.

1. Дверь, которая захлопнулась

Дарья Левицкая увидела мёртвого Павла Селезнёва прежде, чем успела поверить Кудинову.

Пётр Степанович встретил её у ворот. Был без фартука, в рубахе, застёгнутой не на ту пуговицу. Вчерашний дождь вымыл двор. Кудинов же выглядел так, словно не выходил из мастерской всю ночь.

— Он там, — сказал Кудинов.

— Кто?

Мастер посмотрел на неё так, что вопрос стал ненужным.

Дарья вошла в мастерскую.

Лестница лежала на полу под углом к шкафу. Дарья ухватилась взглядом за неё, лишь бы ещё секунду не смотреть на тело. Рядом валялись очки с треснувшей линзой. Закрытый том упирался корешком в руку Селезнёва.

Павел лежал на боку, лицом к стене.

Дарья остановилась у порога.

Вчера утром он спорил с ней о слове «предположительно». Она вычеркнула его из описания грамоты, потому что бумага была старой несомненно. Павел вернул слово и сказал, что несомненный возраст бумаги ничего не сообщает о возрасте текста. Дарья рассердилась. Обещала доказать обратное.

Она почти слышала, как Павел снова произносит своё упрямое «предположительно». Дарья собралась возразить — и почувствовала, что ответа уже никто не ждёт.

— Не подходите, — сказал мужчина у окна.

Она только тогда увидела его. Тёмный костюм, светлая рубашка без галстука, волосы мокрые на висках. Он держал блокнот, но не писал.

— Я уже подошла.

— Поэтому остановитесь.

— Кто вы?

— Воронцов. Уголовный розыск.

— Илья Сергеевич?

Он слегка поднял бровь.

— Мы знакомы?

— Селезнёв говорил о вас.

— Хорошо или точно?

Дарья посмотрела на Павла.

— Это у него редко совпадало.

Воронцов пропустил ответ. Он указал на чистую доску возле двери.

— Встаньте туда. Вы были здесь раньше?

— В пятницу.

— Где находилась лестница?

Дарья медленно обвела комнату взглядом; каждый предмет был проще лица под стеной. Шкаф у дальней стены. Столы. Пресс. Окно во двор. Лестница теперь лежала поперёк прохода, но в пятницу стояла возле антресоли.

— У окна, — сказала Дарья. — Справа от шкафа. Верхом к стене.

— Уверены?

— Я просила Кудинова снять коробку. Он сказал, что ножка шатается, и сам переставил лестницу.

— Куда?

— Туда, где она сейчас лежит. Но поставил, не положил.

Воронцов записал.

— Зачем вы пришли сегодня?

— Павел должен был принести грамоту в музей.

— Какую?

— Которую мы проверяем.

— Очень старую?

— Бумага старая.

— Я спросил о грамоте.

Дарья подняла на него глаза. Воронцов не насмехался; он всё ещё ждал ответа о самом документе.

— Текст может быть моложе, — ответила она.

— Насколько?

— Пока не знаю.

— Это он вас научил?

— Что именно?

— Говорить «пока», когда хочется сказать больше.

Дарья не успела ответить. Из-за ширмы вышел врач. Снял очки, протёр их, надел снова. Жест был таким обычным, что треснувшая оправа на полу вдруг стала невыносима.

— Товарищ Воронцов.

Илья Сергеевич подошёл. Врач говорил тихо, но мастерская была пустой.

— Смерть наступила ночью. Точнее после вскрытия. Повреждение головы не похоже на обычное падение с такой высоты.

— Почему?

— Место удара. И лестница низкая. Упал бы иначе. Я не утверждаю раньше времени, но естественную версию не принимайте как единственную.

Кудинов за спиной Дарьи шумно втянул воздух.

— Его ударили?

Врач посмотрел на Воронцова.

— Я этого не говорил.

— А что вы сказали?

— Что осмотр продолжится.

Кудинов шагнул в мастерскую. Воронцов остановил его ладонью.

— Вы уже всё здесь трогали, Пётр Степанович?

— Ничего.

— Дверь?

— Открыл своим ключом.

— Она была заперта?

— Захлопнута. Замок у меня такой: снаружи без ключа не войдёшь, изнутри выйдешь.

— Засов?

— Не задвинут.

— Кто мог выйти и оставить дверь закрытой?

Кудинов развёл руками.

— Любой, кто был внутри.

Воронцов записал и посмотрел на Дарью.

— Вы знали, что он работал здесь вчера?

— Знала, что собирался зайти. Не знала, когда.

— С кем?

— Один.

— Это он сказал?

— Да.

— Значит, вы знаете только, что он собирался прийти один.

Дарья хотела возразить. Не стала.

Павел действительно учил её именно этому.

2. След падения

Фотограф пришёл через двадцать минут и сразу потребовал больше света.

Кудинов открыл верхнюю фрамугу. В мастерскую вошёл запах двора и шум ведра под трубой. Воронцов попросил ничего не переставлять. Фотограф ругался на тесноту, потом на лестницу, потом на тех, кто ставит шкафы напротив окна.

Дарья стояла у двери и называла вещи, которые изменились с пятницы.

— На левом столе было больше картона.

— Его могли использовать в субботу, — сказал Кудинов.

— Да.

— Не спорьте сами с собой, — попросил фотограф.

— Она не спорит, — сказал Воронцов. — Она отделяет изменение от причины.

Дарья посмотрела на него. Он уже не казался чужим в мастерской. Это не успокаивало.

— Книга у руки Павла, — продолжила она. — В пятницу стояла на верхней полке.

Кудинов прищурился.

— Уверены?

— «История тайных обществ Франции». Вы сами сказали, что корешок рассыпается и её нельзя класть горизонтально.

— Говорил.

Воронцов подошёл к лестнице.

— Значит, он мог полезть за книгой.

— Мог, — сказала Дарья.

— Но?

— Павел читал по-французски. Здесь русский перевод. И вчера он работал не с этой книгой.

— С чем?

Она указала на стол.

Там лежала грамота. Старая бумага на картонной подложке, рядом карандаш, лупа и копия машинописного сообщения. Книга получателей была закрыта, поверх неё лежало завёрнутое в газету деревянное колесо.

Воронцов не тронул ничего.

— Почему вы сразу не сказали про стол?

— Потому что вы спросили о лестнице.

— Хороший ответ.

— Точный?

— Пока хороший.

Он наклонился над бумагами. Фотограф закончил с телом и перешёл к очкам. Врач попросил Дарью выйти, когда санитары подняли носилки.

Она не вышла.

Павел прошёл мимо неё на высоте чужих рук. Белая простыня закрывала лицо, но из-под края показался рукав знакомого пиджака. На локте была заплатка, которую он собирался заменить с весны.

Кудинов отвернулся.

Дарья смотрела, пока носилки не исчезли за дверью.

— Теперь можно работать, — сказала она.

Воронцов не ответил сразу.

— Вы родственница?

— Нет.

— Близкий человек?

— Нет.

— Тогда почему он попросил вызвать именно вас, если с бумагами что-то случится?

Дарья почувствовала, как холодеют пальцы.

— Кто сказал?

Воронцов вынул из блокнота сложенный листок. На нём рукой Кудинова было записано: «При происшествии с папкой 17/С сообщить Д. Левицкой, Музей Кропоткина».

— Где это было?

— Под стеклом на столе мастера.

Кудинов подошёл ближе.

— Павел оставил в субботу. Сказал: если заедет Дарья Сергеевна, передать. Я думал, речь о бумагах.

— Так и есть, — сказала Дарья.

— Человек мёртв.

— А папка где?

Кудинов обернулся к шкафу.

Нижняя полка была пуста.

Пыль сохраняла прямоугольный след.

Дарья подошла ближе. На полке лежала тонкая полоска синего картона. Она не взяла её, только показала Воронцову.

— Здесь стояла папка. Выцветшая, с тесёмками. Номер семнадцать, буква «С».

— Что внутри?

— Черновики Павла. Сведения о денежных выдачах. Журнал посещений мастерской. Возможно, материалы по грамоте.

— Имена?

— Были.

Кудинов выругался шёпотом.

— В пятницу вы видели папку? — спросил Воронцов.

— Да.

— Вчера?

— Я не открывал шкаф, — сказал мастер. — Павел спросил, на месте ли она. Я сказал, что на месте.

— Видели своими глазами?

Кудинов замолчал.

— Днём видел. Перед его приходом — нет.

Воронцов записал.

Дарья посмотрела на шкаф. Между боковой стенкой и стеной помещения оставалась щель в два пальца, забитая пылью и обрезками. Шкаф стоял чуть неровно.

— Его двигали?

Кудинов подошёл.

— Нет.

— Смотрите на ножку.

На полу тянулась свежая дуга. Тяжёлая мебель сместилась совсем немного.

— Лестница ударила, — сказал Кудинов. — Видно же.

— Возможно, — ответила Дарья.

Она опустилась на колени, но Воронцов удержал её за плечо.

— Не лезьте.

— Там может быть папка.

— Щель слишком узкая.

— Папка тонкая.

— А ваша рука оставит всё, что мы потом будем считать следами.

Он позвал фотографа. Тот лёг на пол, посветил карманным фонарём и недовольно сообщил, что видит только штукатурку, щепки и старую бечёвку.

— Папки нет, — сказал он.

Дарья встала.

За шкафом было темнее, чем показал фонарь.

Но спорить с темнотой она не стала.

3. Двадцать девять минут

Кудинова допрашивали за его же рабочим столом.

Он отказался сесть на место Селезнёва и притащил табурет от окна. Дарья осталась по просьбе Воронцова: мастер путал даты заказов, но хорошо помнил, кто где стоял.

— Вчера он пришёл около семи, — сказал Кудинов.

— Точно?

— Часы били. Может, без пяти.

— Был один?

— Во двор вошёл один.

— Кто-нибудь шёл следом?

— Он спросил то же самое.

Воронцов поднял взгляд.

— За ним следили?

— Сказал: возможно. У него это значило, что доказательств нет, но настроение испорчено.

Дарья почти услышала голос Павла.

— Вы ушли сразу?

— Через несколько минут. Он выторговал двадцать девять.

— Почему двадцать девять?

— Я предложил полчаса. Потом торговались.

— Шутил?

— Он всегда шутил, когда тревожился.

— Почему вы решили, что тревожился?

Кудинов посмотрел на пустую полку.

— Не дал мне остаться.

Воронцов отметил время ухода. Затем спросил о ключах.

У Кудинова было два. Один у него, второй у помощника Фёдора. Дверь захлопывалась сама. Выйти можно было без ключа. Через окно взрослый не пролез бы незаметно: оно выходило во двор второго света и открывалось только сверху.

— Фёдор где?

— Послал за ним мальчишку.

— Полное имя?

— Фёдор Корнеев. Не перепутайте с тем Рожковым из музейных бумаг. Этот мой переплётчик и в рыцарей не верит даже на картинках.

Дарья запомнила уточнение. Павел жаловался, что одинаковые имена портят лучшие системы учёта.

— Что делал Селезнёв в мастерской? — спросил Воронцов.

Кудинов кивнул на грамоту.

— Проверял лист. Здесь можно дать боковой свет, стол длинный. И бумагу не надо таскать каждый день.

— Почему она была у вас, а не в музее?

— Потому что у нас крыша не течёт.

Он сказал и посмотрел вверх, будто опасался наказания за хвастовство.

— Пока не течёт, — добавил.

Воронцов спросил о людях, имевших доступ к мастерской. Кудинов называл заказчиков, жильцов, работников. Половина Москвы приносила ему книги; другая половина обещала принести, когда будут деньги.

— Из круга Селезнёва кто приходил?

— Краев. Ракитин. Вера Гринёва пару раз. Нина Рубинштейн с бумагой. Дарья Сергеевна. Ещё молодая, Катя, за отцом заходила.

— Кто из них был здесь недавно?

Кудинов потёр лоб.

— В пятницу Ракитин. Или в среду.

— В пятницу была я, — сказала Дарья. — Ракитин приходил в среду, двадцатого.

— Точно. Они с Павлом спорили.

— О чём?

— Не слышал. Я у двери принимал картон. Голоса повысили, потом затихли.

— Сколько он пробыл?

— Записано в журнале.

Дарья и Воронцов одновременно посмотрели на пустую полку.

— Было записано, — поправил Кудинов.

Воронцов не спросил, что означает исчезновение журнала. Он перешёл к лестнице.

— Селезнёв мог сам её передвинуть?

— Мог. Только обещал не трогать.

— Он часто нарушал обещания?

— Без удовольствия.

— На какую полку ему понадобилось бы лезть?

Кудинов встал и показал верхний ряд. Там стояли книги, ожидавшие ремонта. Все были покрыты ровной пылью, кроме места, откуда взяли французскую историю.

— Книга действительно сверху, — сказал Воронцов.

Дарья подняла взгляд.

— Но Павел работал без очков только вблизи. Чтобы прочитать корешок наверху, ему пришлось бы сначала снять очки или поднести книгу к лицу. Они разбились на полу в стороне.

— Мог уронить при падении.

— Мог.

Воронцов подошёл к ступенькам. На третьей лежала пыль. На четвёртой тоже. Следов подошвы не было.

Он ничего не сказал, только показал Дарье.

Кудинов увидел.

— Его не было на лестнице.

— Пока мы знаем, что на пыльных ступенях нет ясного следа, — сказал Воронцов.

— Вы с Павлом сговорились?

— Мы даже не познакомились.

В дверях появился юноша в кепке. Тяжело дышал.

— Фёдор пришёл.

Помощник Кудинова оказался старше, чем ожидала Дарья, — лет двадцати пяти, с сухими руками и белым шрамом на подбородке. Он увидел пустое место у стены и снял кепку.

— Правда?

Кудинов кивнул.

Фёдор сел на ящик.

Воронцов дал ему минуту, затем спросил про второй ключ.

— Дома был.

— Где сейчас?

Фёдор полез в карман и положил ключ на стол.

— Кто мог взять?

— Никто. Мать, сестра. Только зачем им?

— Вчера вы приходили?

— Утром. Забрал два заказа. Папку не трогал.

— Видели её?

Фёдор задумался.

— Синюю? Видел. На нижней полке.

— Во сколько?

— Часов в десять.

— Селезнёв был?

— Нет.

— Кто-нибудь спрашивал о нём?

Фёдор провёл ладонью по лицу.

— Мужчина у ворот. Я выходил с коробками. Спросил, работает ли Павел Андреевич по воскресеньям.

В мастерской стало тихо.

— Как выглядел?

— Обыкновенно.

— Рост?

— Выше меня. Или на ступеньке стоял.

— Возраст?

— Не старик.

— Одежда?

— Пиджак. Шляпа, кажется.

— Голос?

— Московский.

Воронцов закрыл блокнот.

— Вы описали половину города.

Фёдор сжал кепку.

— Я не знал, что надо запомнить.

— Поэтому я не ругаю. Я проверяю, не придумали ли вы лицо после того, как увидели тело.

— Не придумал.

— Хорошо. Тогда вспомните вопрос дословно.

Фёдор долго молчал.

— Он спросил: «Исследователь сегодня будет?» Не фамилию. Именно так.

Дарья посмотрела на Воронцова.

Человек знал, чем Павел занимался, но не хотел произносить имя у ворот.

4. Человек, который не падал

В морг Дарья поехала по собственной воле и пожалела об этом у первой двери.