Дашка-потеряшка для папы-олигарха. Ты мой папа? Отвечай!

— Зайка, это не твой папа, — выдыхаю я, и мои губы немеют от лжи, которая кажется хрупкой, как стеклянный шар. — Ты ошиблась.

— Мой! — заявляет моя рыжая бестия, топая ногой. — Я слышала, как ты с тетей Катей говолила! И фотоглафию папы видела!

Голос дрожит, но я цепляюсь за эту спасительную ложь, как утопающий за соломинку:

— Ты ошиблась, солнышко.

Вижу, как глаза Егора, такие знакомые и такие чужие, злобно щурятся, в их глубине зажигаются холодные искры.

— Ты меня обманывала, — говорит он медленно, растягивая слова, и каждое из них падает, как тяжелый камень, — и еще ребенка решила обмануть?

— Никого я не обманывала, — пячусь назад, пытаясь утащить Дашу, которая упирается всеми четырьмя конечностями. — Нам надо идти.

И тут из толпы появляется красивая блондинка.

— Милый, прости, я опоздала! — бросается она к нему, ее голос звонкий и беззаботный, и она совершенно не замечает нас.

И я узнаю ее!

Узнаю мгновенно. Это та самая Анита, невеста моего бывшего, которую его мать, Ангелина Леонидовна, ему навязывала. А он выбрал меня. На тот момент.

Меня бросает в ледяной пот. Я прекрасно помню, как мать Егора терпеть не могла меня, считала недостойной своего сына, не ровней.

И вот... она добилась своего. У Егора теперь подходящая, “правильная” избранница. А мы с Дашей... мы просто лишние на этом празднике жизни.

Пользуясь тем, что Егор отвлекся на свою невесту, я резко тяну дочку за руку назад, к ларьку. Голос дрожит от обиды и страха:

— Солнышко, зачем ты убежала! Нельзя так делать! Я чуть с ума не сошла!

Но моя рыжая бестия решительно вырывается. Ее глаза горят непонятной мне решимостью.

— Подожди, мамочка, я кое-что забыла папе сказать! — выкрикивает она и несется прочь, как неуловимый ураган.

Сердце замирает. Я вижу, как она быстро-быстро перебирает по ступенькам маленькими ножками, взбираясь на сцену. Она не раздумывая летит к той... к Аните. И прежде чем я успеваю что-то понять, ее шоколадные ладошки впиваются в белоснежное, наверняка дико дорогое, платье невесты.

Раздается истеричный визг:

— Ах ты, мелкая дрянь! Ты что натворила?!

Глава 5

Со страхом наблюдаю, как Анита наклоняется к Даше. Сердце останавливается. Вдруг она ее ударит!

Идеально подведенные глаза сужаются, тонкие губы искривляются в гримасе отвращения.

У меня всё сжимается внутри.

Она трясет испачканным подолом своего платья.

— Кто теперь мне заплатит за химчистку? Да я тебя заставлю это руками оттирать! И тупую мамашу, которая не смотрит за своим невоспитанным ребенком! Эй! — кричит она, бегая глазами по головам людей возле сцены, которые не без интереса смотрят на бесплатное представление. — Чей это ребенок?

Даша замирает. Ее плечики поднимаются к ушам, а глаза становятся огромными, влажными от внезапно нахлынувшего испуга. Губки дрожат, и первая тихая слезинка скатывается по щеке, оставляя блестящий след.

Вторая. Потом еще.

Эти беззвучные слезы режут мое сердце острее любого ножа.

Я уже бегу обратно к сцене, не чувствуя под ногами ступенек. Падаю на колени, обнимаю малышку. Прижимаю ее к себе, маленькое тельце беззвучно сотрясается от рыданий.

— Не плачь, солнышко, всё хорошо, — шепчу я, но внутри меня всё разрывает от злости и негодования.

Это просто платье! Кусок ткани! Как можно из-за него так терзать ребенка?

Поднимаю голову. Анита смотрит на меня взглядом, полным такой ядовитой ненависти, что по коже бегут мурашки.

Егор стоит рядом. И лицо его напоминает маску из камня, но я замечаю, как дрогнул его подбородок и напряглись пальцы, сжатые в кулаки.

— А! Ясно! — хмыкает его невеста, смерив неприязненным взглядом меня в фартуке и специальной шапочке. — Теперь понятно, почему она такая невоспитанная! Тебе просто некогда за ней смотреть, торговка! — Анита почти рычит, ее идеальный макияж не скрывает искаженное злобой лицо.

— Хватит! — рявкает Егор, резко обрывая ее.

Он делает шаг вперед, и его тень накрывает нас с Дашей.

И тогда происходит нечто, от чего у меня перехватывает дыхание. Он внезапно опускается на одно колено перед моей дочкой. Его большая, сильная рука осторожно берет ее крошечную, испачканную шоколадом ладошку.

— Не надо плакать, — говорит он, и его голос неожиданно тихий, совсем не тот, что только что гремел. — Всё в порядке. Смотри, мы сейчас всё уберем.

Он достает из внутреннего кармана пиджака упаковку влажных салфеток. И начинает аккуратно, с невероятной для его внешней суровости нежностью, вытирать ее пальчики. Его движения точны, сосредоточены. Он не смотрит ни на кого, кроме нее.

— Егор! Ты с ума сошел?! — визг Аниты достигает пика. Кажется, она готова прямо-таки наброситься на него. — Ты знаешь, сколько стоит это платье?! Ты должен сейчас же везти меня в бутик, а не возиться с этой... с этой уличной замарашкой!

Он игнорирует ее, словно ее просто не существует.

Сосредоточен только на Даше, на ее ладошке.

И тут раздается новый голос. Тягучий, пронизанный ледяным спокойствием и непререкаемой властью.

— Что здесь происходит?! Мне кто-то объяснит?

Вздрагиваю и замираю, наблюдая, как на сцену важно и степенно поднимается Ангелина Леонидовна, мать Егора.

Узнаю ее тут же. Моя несостоявшаяся свекровь.

Она, как всегда, выглядит идеально.

Ее карамельного цвета волосы уложены в безупречную гладкую прическу. На ней строгий костюм цвета кремового цвета, и он сидит так, словно сшит прямо для нее. Холодные глаза медленно скользят по сцене.

Даша издает тихий, испуганный звук и зарывается лицом в мою шею, ее маленькие ручки впиваются в меня с такой силой, будто она хочет спрятаться во мне. Ее всю буквально трясет от страха.

Взгляд Ангелины Леонидовны останавливается на мне. В ее глазах не просто неприязнь. Это бездонная, холодная пропасть презрения.

И она мгновенно выносит приговор.

— Снова ты, — выплевывает она. — Мало тебе было проблем, которые ты устроила моей семье? Решила устроить цирк на публику? Еще и девчонку свою притащила!

По спине бегут колючие мурашки. Но я не опускаю глаз. Молча встаю и беру Дашу за руку. Мои колени дрожат, но я выпрямляю спину.

Я не дам ей увидеть мой страх.

И тут Даша наклоняется к Егору и что-то говорит ему на ухо.

А я, которая стоит рядом, всё слышу.

— Это та самая ведьма... Это она тебя заколдовала. Плавда. А мамочка... мамочка тебя очень любила. Она не виновата.

Всё вокруг нас замирает.

Я вижу, как Егор буквально коченеет. Его словно током ударило.

Он медленно поднимает на меня взгляд, смотрит так пристально, а у меня шум в ушах.

И сердце заходится.

Вижу, что он хочет что-то сказать, но не успевает, потому что слово берет его властная мать.

Ангелина Леонидовна фыркает, ее тонкие губы складываются в ядовитую усмешку.

— Какие нелепые фантазии. Немедленно убери эту… эту…

Она так смотрит на Дашу, что если бы я верила в мистику и волшебство, то точно бы решила, что она ведьма и она способна околдовать.

Но ждать этого я не намерена.

Не даю ей договорить. И не смотрю больше ни на кого. Хватаю дочь в охапку, несмотря на то, что она не такая уж маленькая и довольно тяжелая, просто тащу прочь. Прочь от этих ужасных людей. От их странных взглядов и ядовитых слов.

— Маша… — голос Егора звучит словно сквозь вату. Не останавливаюсь, не торможу, успеваю услышать, как его мать отвечает.

— Егор, стой, я… у меня кружится голова, кажется, это криз… Держи меня.

Я не смотрю туда, где ведьма заканчивает спектакль.

Ступаю твердо, хотя сердце колотится где-то в горле. Ухожу с высоко поднятой головой. Потому что в моих руках всё, что имеет значение.

Моя дочь.

Глава 6

Я всё еще пытаюсь успокоить Дашу, убеждая, что убегать от мамы нельзя, ни за что на свете! Что это точно был не папа!

И дома мы всё разберем по полочкам, хотя сама чувствую, как у меня внутри всё переворачивается от ее истерики и этой жуткой ситуации.

И в этот момент мой взгляд машинально скользит к нашему ларьку с пирожными.

И я замираю.

Нет! Как же так?

Стойка открыта. Витрина, которую я с утра забила свежими пирожными и макарунами, абсолютно пуста. Ни крошки. Даже лоток для мелочи перевернут. Только одинокий кулек из-под сахарной пудры катится по асфальту, подгоняемый ветром.

И нет никого. Того самого парнишки из соседнего ларька с хот-догами, которого я просила присмотреть за ларьком, и след простыл.

Киоск его закрыт.

Как он мог так запросто уйти? Так безответственно всё бросить?

Так уверенно кивал, мол, без проблем, я же свой.

Вот они — зумеры!

Всё внутри во мне обрывается. Встреча с Егором, с его невестой и матерью мгновенно отступает куда-то далеко, на задний план.

Есть только четкое понимание: работу я точно потеряла.

Я подвела дочь.

Нет. Нет-нет-нет.

Это просто кошмар. Не может быть.

Я подхожу ближе, будто в тумане. Трогаю пустые полки. Как будто тут и не было ничего. Словно муравьи всё счистили.

И тут слышу окрик.

Резкий, нетерпеливый. Вздрагиваю и быстро оборачиваюсь.

Хозяйка. Собственной персоной. Тучная, с насупленными бровями. Идет на меня грозно, просторный цветастый балахон колышется на ветру.

— Ну что, Мария? — спрашивает холодно, ноздри гневно раздуваются. — Как продажи? Всё распродала, я вижу? Молодец, ничего не скажешь! Вовремя я приехала! Как сердце чуяло, дай, думаю, заеду, заберу выручку. А то у тебя там сдача вечно к концу дня путается…

Она подходит ближе. Заглядывает в ларек поверх моей головы.

Я молчу. И она тоже. Может, она ждет, что я начну оправдываться, я не знаю.

Но я настолько в шоке, что и слова вымолвить не могу, лишь прижимаю к себе перепуганную Дашу, молясь, что смогу как-то договориться с хозяйкой.

Ее лицо багровеет.

— Это... что? — она тычет толстым пальцем в пустоту. — Где товар? Где деньги? Ты что, всё продала? Не может быть!

Я чувствую, как подкашиваются ноги. Горло пересыхает.

— Анна Петровна... Кое-то случилось. Тут... мне пришлось отлучиться. Ненадолго. Дочь... потерялась. Я попросила парня из соседнего ларька присмотреть... а он... ушел. И... всё украли.

Говорю и сама слышу, как это звучит. Как отмазка. Как детский лепет. В голове стучит: дура, дура, дура! Как ты могла? На кого оставила товар? На этого сопляка?

С другой стороны — а что мне оставалось делать?!

Хозяйка замирает. Смотрит на меня таким взглядом, будто хочет им прожечь.

— Украли... — повторяет она медленно. Словно пытается осознать, что случилось. И вдруг взрывается. — Да ты в своем уме?

Я инстинктивно отшатываюсь, прижимаю Дашу, которая жмется ко мне, испуганная этим криком.

— Ты мне всё вернешь! — она орет так, что на нас уже смотрят прохожие. — Весь товар! И деньги! Каждую копейку! И неустойку за сорванный рабочий день! Сто тысяч! Ни копейкой меньше!

Сто. Тысяч.

У меня в ушах звенит. Земля плывет куда-то вбок.

— Какие... сто тысяч? — выдавливаю я. — Товара было на тридцать... максимум... Я... у меня таких денег нет...

— А меня не волнует! Где хочешь, там и бери! Продай почку! Это твои проблемы, мамаша! Ты за всё отвечаешь!

Она тычет пальцем мне в грудь. Тяжело дышит.

— Вернешь деньги за весь украденный товар! До последней крошки. Иначе я на тебя в полицию заявление напишу! За халатность! За растрату! Увидишь, что с тобой будет!

В глазах темнеет. Сто тысяч. Я не могу отдать сто тысяч.

Мне нужно покупать еду, платить за садик, отдавать кредит на машину...

— Анна Петровна, умоляю... — голос срывается на шепот. — Дайте срок... я буду работать... бесплатно... всё отработаю…

— Ага, щас! — фыркает она. — Слиняешь в первый же день! Всё, свободна. И чтоб завтра же деньги были у меня на столе. Поняла?

Разворачивается и уходит. Тяжелая, неповоротливая. Такая бездушная.

А я остаюсь стоять посреди шумного, веселого парка. С пустым ларьком. С испуганной дочкой, которая тихо плачет.

И с долгом в сто тысяч.

Это конец.

Даша плачет, прижимается ко мне, вся вздрагивает. Заливается горючими слезами.

— Мамочка... плости... — всхлипывает она, и у меня сердце просто разрывается на кусочки. — Это из-за меня... Я думала, папа холоший... Думала, он тебя поцелует... и ласколдуется... и мы все вместе...

Моя малышечка!

Она просто хотела найти папу. Расколдовать его для меня. Чтобы он меня поцеловал и всё стало как в сказке. А получилось...

Господи, да как же так-то? Она же ребенок. Она придумала всё это только потому, что я не сказала ей правду. Я… я ее обманывала, говорила, что папы у нее нет.

А она услышала, как я обсуждала Егора с подругой, показывала ей фото в интернете, а моя крошка умная, она наверняка заглянула в ноутбук, когда я пошла провожать подругу.

Она увидела своего папу. Узнала его имя.

И придумала себе сказку, которая обязательно исполнится!

Ведь чудеса случаются — в это верят все дети на свете.

Обнимаю ее крепко-крепко. От нее всё еще пахнет шоколадом, который Егор вытирал с ее ладошек.

— Зайка моя... да что ты, что ты... — Глажу ее по спинке, сама еле держусь, чтобы не расплакаться. — Ты ни при чем. Нисколечко. Это я виновата, что отлучилась. И тот дядя плохой, что ушел. А папа... — сглатываю комок в горле. — Не нужен нам никакой папа. Честно. У нас всё будет хорошо. Сами справимся.

Говорю и сама себе не верю. Хорошо? Какой хорошо? Работы нет. Денег нет. Хозяйка содрать хочет сто тысяч. Откуда я их возьму? Это же неподъемные деньги. Просто астрономическая сумма.

В кармане вдруг вибрирует телефон. Сердце екает — ну что еще? Хозяйка, наверное, забыла еще что-то дополнительно предъявить.

Достаю телефон. Смотрю на дисплей.

Не хозяйка.

“Уважаемая Мария Сергеевна! Напоминаем, что у вас образовалась задолженность за жилищно-коммунальные услуги в размере 18 754 руб. 32 коп. Во избежание начисления пени просим погасить долг в течение 3-х дней”.

Голова кружится. Мне дурно. Восемнадцать тысяч. Еще и коммуналка. Да как же так? Я же вроде платила... В прошлом месяце... Или нет? Голова кругом. Работа, Даша, вся эта суета... Наверное, пропустила.

На что жить? Вот прямо сейчас. Завтра же надо за продукты платить. Бензин залить. А тут — восемнадцать тысяч. И сто тысяч. Сто. Тысяч.

Дно. Кажется, вот оно. Дальше уже некуда. Полная безнадега.

Даша трогает меня за щеку мокрой ладошкой.

— Мам? Ты чего?

— Ничего, солнышко... Всё хорошо... — автоматически говорю я. Голос как у робота.

И тут телефон снова вибрирует. Еще одно сообщение. Думаю, уже всё, сейчас или коллекторы напишут, или из банка насчет кредита.

Открываю.

И кровь стынет в жилах.

Незнакомый номер. Но текст...

“Мария, добрый день. Нам нужно встретиться. Ангелина Леонидовна Еремеева”.

Стою и не могу пошевелиться. Руки онемели. Ангелина Леонидовна. Его мать. Та самая “ведьма”, как ее назвала Даша.

После всего, что было сегодня. После ее взгляда, полного ненависти и презрения. Она хочет встретиться. Зачем? Чтобы добить? Чтобы сказать, чтобы мы исчезли и не позорили ее семью? Чтобы предъявить что-то еще?

Паника подкатывает комом к горлу.

Что мне ей ответить?

Глава 7

Егор

Открытие прошло на ура. Идеально.

Ленточка перерезана, толпа ликует, дети носятся как угорелые, кассы трещат. Бизнес-план выполнен на все сто пятьдесят процентов.

Супер.

Черт бы побрал это всё к чертям собачьим.

Настроение — ниже плинтуса. Гадко на душе. Противно.

Как будто проглотил что-то несвежее. И оно теперь комком в желудке лежит.

Тяжелым. Мерзким.

Анита устроила цирк прямо после того, как Маша увела дочь.

И после того, как я отправил стонущую мать с якобы кризом отлежаться дома.

Только вот ясно было, что никакого криза нет. Мать просто сыграла спектакль, чтобы не дать мне догнать Машу, уводящую мою дочь за руку.

И ей это удалось!

И это бесило так, что я взорваться был готов!

Но пришлось разбираться сперва с Анитой.

Она канючила, ныла. Делала вид, что ее обидели.

А я обидел? Нет.

Это она меня бесила своими вечными опозданиями.

“Я же звезда, меня все подождут”.

Угу. Подождали. Пока ребенок в желтом платье не выбежал на сцену.

Вначале казалось, что Анита — эффектная, уверенная, женщина с характером. А на деле — капризная кукла, которой только дай повод расплакаться или устроить сцену.

Ее кислое лицо до сих пор стоит перед глазами.

Вечно недовольное, вечно с претензией.

Даже сегодня — не выдержала, опоздала, сорвала момент.

С ней всегда так: всё ради нее, все должны крутиться вокруг нее.

И чем больше я думаю о нашем будущем, тем сильнее понимаю — она не та. Совсем не та.

А мама… Тоже влезла.

Моя мать умеет давить лучше любого бизнес-партнера.

— Егор, держись за приличную женщину, тебе нужна семья!

Да знаю я, что нужна! Только вот понятия по поводу приличной семьи у нас с ней разные. Мама видит в Аните шанс на светскую партию.

Я же вижу одну сплошную пустоту.

И бесит, что мама всегда сует нос, куда ее не просят!

Всегда считает, что знает лучше.

Но она не понимает, что семья — это не истеричная фифа, а что-то совсем другое.

Я видел это другое сегодня.

Рыжая малышка влетела как ураган, разметала всё вокруг — и меня заодно. “Папа”.

Сказала так уверенно, что меня в грудь будто тараном ударили.

Никаких сомнений, никаких может быть — просто факт.

Папа.

Я стоял, держал ее маленькую ладошку и не находил слов.

Улыбка у нее была настоящая, без фальши, не как у взрослых.

Эти зеленые глаза — в них столько доверия светилось, что мне самому хотелось его оправдать.

Тут же вспоминаю Машины глаза — как бегал ее взгляд, как она его прятала.

Как будто я ее с поличным поймал!

Она точно что-то скрывает! А если девчонка и правда моя?

Нет. Нельзя в это верить. Нельзя вестись.

Она обманщица, ей нельзя верить.

Но червь сомнения уже завелся в голове.

— Милый, — Анита повисает у меня на руке, забрасывает руку на плечо, — я хочу в ресторан. В итальянский. Ты обещал.

Я сдерживаюсь. Глубоко вздыхаю. Считаю до трех, чтобы не сорваться.

Ресторан.

Опять этот пафосный лоск, эти притворные улыбки, эти разговоры ни о чем.

Почему я раньше не понимал, как меня это достало?

— Анита, задолбался я по ресторанам шататься, — отрезаю я, сбрасывая ее руку с плеча. Голос хриплый, самому непривычный. — Хочу нормальной еды. Нормальной домашней еды.

Она делает круглые глаза, будто я сказал что-то дикое.

— Домашней?.. — протягивает слово с таким презрением, что у меня челюсть сводит. — В смысле приготовить самим, как плебеи? Ты серьезно?

— Я про настоящую домашнюю еду, — говорю сквозь зубы. — Не кулинарные изыски от шеф-повара, а что-то простое.

— Фу, Егор, ну у тебя не может быть такого провинциального вкуса, — ужасается Анита. — Домашнюю еду готовят такие... как та самая курица с ребенком. Это ведь правда твоя бывшая? Та самая, из общаги? Боже, как низко ты пал тогда. Как ты вообще мог с ней...

Она не успевает договорить.

Я резко разворачиваюсь к ней. Весь сжался как пружина. Взглядом готов ее убить. Голос становится тихим, опасным, таким, от которого у нее наконец-то пропадает эта самодовольная улыбка.

— А ты не думаешь, — говорю я медленно, впиваясь в нее взглядом, — что я могу ее вернуть?

Она бледнеет. И это приятно. Пусть боится.

Я ведь и правда думаю. Вспоминаю Машу. Не светскую львицу, не звезду соцсетей. А простую, домашнюю девчонку-студентку.

Она стояла у плиты в моей старой футболке, смеялась, жаловалась, что у нее всё пригорает… Но на самом деле она готовила так, что я забывал про рестораны.

Память подбрасывает картинки, образы… Всё оживает в памяти.

Ее лучистая улыбка, заразительный смех. Эти веснушки. Руки в муке. Сковородка шкворчит, а в доме пахнет по-настоящему.

Хоть и не дом это был, а простая общага. И супчик простой, без изысков, котлеты она сама лепила, покупные не уважала.

Макароны по-флотски. Пюре с тушенкой из банки.

Но всё такое вкусное.

А рядом со мной сейчас эта кукла, которая даже яичницу пожарить не сумеет. И смеется над тем, что другие могут и умеют готовить.

Знаешь, Анита, а ведь, может, именно этого мне и не хватало все эти годы. Домашнего. Настоящего.

И да, может, рыжая малышка права.

Может, никакой я не гад. Может, просто заколдованный идиот.

Глава 8

Маша

Утро тяжелое. Оно не приносит никаких ответов.

Веду Дашу в садик. Держу ее маленькую теплую ладошку, а внутри…

Пустота. Полная, оглушающая.

Будто вчерашний день с этой встречей с прошлым, с этими ста тысячами, с долгами по коммуналке… выскреб всё дочиста.

Вымел.

Оставил только вакуум.

Ничего больше.

Вакуум. Мрак. Безнадегу.

Голова гудит. Тело движется само по себе, на автомате.

Даша тараторит что-то, моя малышка. Полна сил, энергии.

Это хорошо. Рассказывает про свой рисунок.

У доченьки новая идея. Про папу, который обязательно станет добрым, как только она его нарисует. Я киваю. Улыбаюсь натянутой, деревянной улыбкой.

Губы не слушаются.

Лишь бы не заметила.

Лишь бы не увидела, что творится у меня внутри на самом деле.

В садике на прощание прижимаю ее к себе сильно-сильно.

Вдыхаю ее запах — детский шампунь, что-то беззащитное, родное.

Целую в макушку, в эти рыжие непослушные вихры. Отпускаю. Она убегает не оглядываясь, в свою веселую, шумную жизнь.

А я смотрю ей вслед и, развернувшись, ухожу.

Надо бежать.

Собеседование.

Моя надежда. Хлипкая, как соломинка.

За которую я цепляюсь из последних сил.

Прибегаю. Запыхавшаяся. За несколько минут. Сердце колотится где-то в горле, бешено, неровно. Ладони влажные, холодные. Сажусь на стул в приемной. Поправляю деловой костюм.

У меня единственный приличный наряд. Другого нет.

Пришлось надеть тот самый, который мне покупал Егор. Дорогая ткань, идеальный крой. Раньше я в нем казалась себе будущей молодой женой успешного мужчины. Счастливой. С мечтами о совместном будущем.

Но это всё в прошлом.

Теперь этот костюм сидит на мне не так хорошо, как прежде. Да и фасон устарел. Ткань немного выцвела. В общем, выгляжу я не очень.

Рядом присаживается девушка. Молоденькая совсем. Лет двадцать на вид.

Вот она одета с иголочки. Модное платье, обтягивающее, ей идет. Идеально гладкие волосы. Маленькая сумочка. Тоненький новенький телефон. Ухоженные ногти с идеальным маникюром.

Сразу видно, в чью пользу было бы сравнение.

Она бросает на меня быстрый, скользящий взгляд.

Сверху вниз. Кривит уголок губ. Едва заметно.

И всё. Я всё понимаю. Без слов.

Она полный комплект. Кандидат номер один.

А я в проигрыше.

Секретарь приглашает ее первую. Зовет по имени, будто они знакомы. Может быть, так и есть. Я жду. Минуты тянутся мучительно медленно.

Слышу за дверью сдержанный смех.

Когда наконец зовут меня… Встаю. Ноги ватные.

Захожу в кабинет, улыбаюсь интервьюеру. Строгая женщина в стильных очках берет мое резюме, на меня поглядывает исподлобья.

— Почему мы должны взять вас на эту вакансию? — задает стандартный вопрос, к которому я, впрочем, готовилась.

И вроде слушает, что я рассказываю. И улыбается вежливо. Но взгляд пустой. Смотрит сквозь меня. Будто я прозрачная.

— Мы вам перезвоним.

Эта фраза… Мне всё сразу становится понятно, особенно когда я слышу, как ликующе вопит моя конкурентка, явно уже получив работу.

Собеседование со мной было простой формальностью.

Выхожу из офиса. Ноги не держат. Голова пустая, тяжелая. Дышу с трудом. Сколько можно? Сколько можно надеяться, верить, пытаться… и снова получать этот вежливый, холодный отказ?

Я стараюсь идти ровно. Держать спину.

Но внутри… внутри хочется кричать от разочарования.

На улице солнце. Оно бьет в глаза. Погода отличная.

А мне всё кажется серым. Сплошной серой пеленой.

Люди спешат куда-то. Смеются, разговаривают, живут свою жизнь.

И только я стою, в своем старом, убогом костюме, с потрепанной сумкой. И с ощущением… что я — отработанный материал.

Не модная. Не нужная. Некрасивая. Вышедшая в тираж.

Делаю шаг. Второй… И тут…

Сердце проваливается куда-то вниз. Резко. Больно.

У обочины резко тормозит машина.

Слишком знакомая ситуация для меня.

Когда-то так было.

Когда-то дорогая машина забирала меня из универа.