Бывший. Начнем сначала

Она берёт меня за руку и рывком тянет куда-то вглубь танцпола. Может, танцует с Веркой? Тоже мне преступление.

— Он там, — показывает она на хлипкую дверь, выкрашенную белой краской. — Но тебе не надо всего этого видеть.

Подруга загораживает мне вход. Но если уж сказали «а», пора узнать и про «б».

Отталкиваю Таньку. Не так сильно, чтобы сдвинуть её с места, но этого достаточно, чтобы она поняла мой настрой.

Хватаюсь за ручку. Теперь дороги назад нет.

— Подумай…

Маленькая подсобка, вроде гримёрки. На стене горит один светильник, поэтому видно плохо. Но и этого света достаточно, чтобы всё понять.

Тахта. На ней лежит Женька, рубашка распахнута. На нём верхом сидит Верка…

Она поворачивается ко мне, улыбается, но улыбка больше похожа на оскал. А потом целует Женьку. Уже не моего… Женьку.

— Извращенцы, — бросает Танька и бросается за мной.

Бегу со всех ног. Сбрасываю пиджак Алышева. Не могу больше чувствовать на себе его запах.

— Эй, чокнутая! — Пашка машет рукой. — Может, теперь извинишься? Я тебе ни капли не соврал. Хочешь, утешу? И удовольствие получишь, и Алому отомстишь.

Меня тошнит от всей этой грязи. Если бы можно было провалиться сквозь землю, я бы сейчас так и сделала.

Выбегаю из клуба. На ступеньках поскальзываюсь и едва не падаю. Меня снова подхватывает Танька. Но сейчас даже её присутствие кажется лишним.

— Отстань от меня! — срываю туфли и бегу босиком.

Машины сигналят, водители что-то кричат из окон. Им странно видеть босую девушку в нарядном платье в конце октября.

Колет в боку, во рту пересохло, дышать невозможно — в лёгких всё горит. Холода совсем не чувствую. Наоборот, меня бросает в жар.

Останавливаюсь, сажусь на корточки. Тяжело дышу.

— Господи, ну где я так накосячила, что судьба меня так наказала? — кричу во весь голос.

— У вас всё нормально? — какая-то пожилая пара обращает на меня внимание. — Милицию или скорую вызвать?

— Ничего мне не надо.

Поднимаю голову и смотрю на свет фонаря. Снежинки кружат, как мелкие мошки. Снег в конце октября.

Сил нет. Еле добираюсь до общаги. По дороге кто-то снимает меня на телефон, но мне уже всё равно. Мою жизнь растоптали, моё сердце изрезали самыми острыми ножами.

— Богатырёва, что с тобой? А ну иди сюда! — Клавдия Семёновна, наша комендантша, выскакивает из своей будки. — Что случилось?

Она принюхивается, трогает меня за плечи, приподнимает юбку, чтобы проверить, целы ли колени.

— Ты цела? Что случилось? Тебя не изнасиловали?

Вообще, Клаву недолюбливает вся общага. Строгая, держит всех в ежовых рукавицах. А сейчас передо мной будто совсем другой человек. Она укрывает меня шалью.

— Меня внутренне убили. Клавдия Семёновна, разве можно предать человека, которого любишь? Разве можно вот так?

— Яна, ты из-за этого смазливого убиваешься? Из-за Алышева, что ли? Да на нём клейма негде ставить: под каждой юбкой побывал, подлец. Знаю, как больно. Знаю, милая. Бегом в комнату — чай и под одеяло.

Следом заходит Танька. Видимо, всю дорогу бежала за мной.

— Клавдия Семёновна, она не пьяная и не обкуренная. Честно, — чеканит подруга.

— Да вижу я, Смирницкая. Думаешь, я дура? Бегом греть подругу, а то воспаление лёгких заработает. Или менингит.

— Менингит — инфекционное заболевание, — решает поспорить Танька.

— Иди уже, медик-недоучка. Ещё будет мне рассказывать, откуда что берётся.

Танька берёт меня под руку, а у меня уже нет сил сопротивляться.

— Отменить бы к чертовой матери эти Дни факультета! Каждый год одно и то же. Мозги у них ещё не проклюнулись, а всё остальное уже выросло. Потом дети детей рожают. Это я не про тебя, — говорит Клавдия Семёновна и гладит меня по плечу. — До тебя тоже одна хорошая девочка была. Влюбилась, потом бросила учёбу — теперь с пелёнками сидит. И ещё пару лет назад такое было. Говорю же: каждый год одно и то же.

Закрываю лицо руками. «Дети детей рожают» — как верно и как больно.