Рукописи Продавца Кошмаров

Признаться честно, я и не знал, что говорить, это просто так вырвалось.

- Я сразу понял, что в школу тебя никто не записывал.

- А разве есть какой-то набор? – спросил я, не скрывая своего удивления.

- Конечно! Ведётся отчетность. В этом году у нас двадцать три ученика: четырнадцать мальчиков и девять девочек. Все очень строго…

- Отец Фердинанд, - я перебил его, - значит, для меня не найдётся учебника?

Глаза отца Фердинанд широко распахнулись.

- Не найдётся учебника! Глупость! – он замахал руками. – Ну как ты мог такое подумать? Я бы никогда не отказал человеку, стремящемуся получаться знания.

Тогда я расплылся в блаженной улыбке и понял, что первое правило, которое я извлёк из сегодняшнего занятия, заключалось в том, что нужно всегда помогать нуждающимся, идти навстречу тому, кто протягивает тебе руку и просит помощи.

- Будешь моим учеником под номером двадцать четыре, - добавил отец Фердинанд, после чего я не удержался и обнял его.

Если все священники были такие же добрые и благородные, как отец Фердинанд, то теперь я понял, почему многие люди приходили в это место.

- Ну, ладно-ладно, - отец Фердинанд погладил меня по спине и предложил продолжить наш путь, - сейчас ты получишь свои учебники, но помни, нам стоит быть очень осторожными, в любой момент может приехать проверка, и тогда тебе придётся сделать то, что я скажу.

- Все, что угодно! – воскликнул я, выражая готовность беспрекословно подчиниться его приказу.

Он кивнул, а затем не без труда открыл огромные толстые двери, которые таили за собой множество книг, и пригласил меня войти. Конечно же, я никогда не видел такого большого количества книг, такого широкого масштаба, не чувствовал такого странного, но весьма приятного запаха. От всего этого у меня захватило дыхание, но шаги хранителя библиотеки вернули меня с небес на землю.

По каменному полу шаркал хранитель библиотеки и по совместительству садовник монастыря святого Иакова, я видел его несколько раз в саду, он ровнял кусты и ухаживал за розами.

- Людей не хватает, - пояснил отец Фердинанд, заметив моё замешательство, - не хочешь в будущем служить на благо католической церкви?

Это был явно риторический вопрос, но на всякий случай я пожал плечами:

- Родители говорят, я должен стать лекарем.

- Значит, будешь лекарем! – священник похлопал меня по плечу. – Герман, выдай этому мальчику книги необходимые для занятия в школе.

Старик замешкался, переминаясь с ноги на ногу.

- Но ведь набор учеников уже давно закончился, - пробормотал он, хлопая огромными серыми глазами.

Отец Фердинанд строго посмотрел на него и чётко произнес, разделяя каждое слово:

- Выдай этому мальчику книги.

Хранитель подобрал подол своего коричневого балахона, хотя больше он был похож на лохмотья, чем на нормальную одежду, и удалился вглубь множества стеллажей.

- Не обращай внимания, - пояснил отец Фердинанд, и голос его заметно смягчился, - Герман хороший и покладистый. Вы с ним обязательно подружитесь. Он человек старой закалки, сам понимаешь, любит во всём порядок.

Вскоре Герман вернулся, я даже удивился его расторопности в столь пожилые годы. По очереди он выкладывал на стол учебники, от которых летели хлопья пыли. Затем он положил огромное Священное Писание, пыль снова разлетелась во все стороны, и я закашлял от этого грязного воздуха.

- Вот и словно, - сказал отец Фердинанд, - но, Герман, вид этих книг никуда не годится? Ты что специально искал самые грязные и пыльные книги?

Старик немного съёжился, словно он боялся отца Фердинанда. Увидев его выпученные глаза, я заметил, что на веках отсутствуют ресницы, от этого его глаза казались более пустыми и одинокими.

- Что вы, святой отец. Простите. Все будет сделано, - проговорил хранитель, кивая головой в знак послушания.

Когда мы уже направились уходить, старик окликнул отца Фердинанда:

- Святой отец, позвольте узнать имя этого славного мальчика?

Я хотел представиться, но отец Фердинанд опередил меня.

- Знать имя этого славного мальчика тебе вовсе необязательно.

Его взгляд показывал, что разговор окончен.

- И приберись в библиотеке!

- Да, святой отец.

Герман так и не узнал моего имени и всегда называл «мальчиком». Моего прозвища он также никогда не слышал. Когда отец нарек меня Кошмаром, Герман был уже мертв.

Отец Фердинанд сказал, что лучше никому не знать лишней информации, поэтому моё имя в монастыре знали только отец Фердинанд, Бернард и я сам. На вопрос, для чего это нужно, священник ответил, что это элементарные меры предосторожности. С тех пор в монастыре меня называли по номеру – Двадцать Четвертым. А затем, когда я получил от отца своё прозвище, оно прижилось и здесь.

- Если кто-то будет тебя разыскивать, никто не сможет назвать твоего имени.

Тогда я понял, насколько рискованный шаг сделал отец Фердинанд, взяв меня в школу без предварительной записи.

Не вижу смысла в подробностях описывать, как проходили мои школьные будни, тем более, учился я прилежно, отличался старательностью, по сравнению с некоторыми ребятами, которые только и делали, что рассматривали потолок монастыря от скуки или сочиняли стишки, высмеивающие обучение. Отец Фердинанд всегда сохранял спокойствие, ни один шаловливый мальчишка не мог вывести его из равновесия. Ни один мускул раздражения на его лице не дёргался, когда он призывал учеников к дисциплине. Словесные просьбы не всегда помогали, зато наказания в виде монастырских работ вместо отдыха в свободное время действовали безотказно.

Пару раз даже Бернарду случалось схлопотать монастырские работы, хотя мой друг тоже очень трепетно относился к учебному процессу, всегда чуть ли не с открытым ртом слушал воспитательные проповеди отца Фердинанда и каждый раз на уроках вызывался читать Библию, она ему особенно нравилась. Однако через месяц после нашего обучения два брата Альберт и Роберт, проявившие себя как задиристые мальчишки, втянули Бернарда в драку против его воли. Наказаны были все участники, и Бернарда в качестве исправительной работы отправили на сбор урожая. Разумеется, я поддержал друга и разделил вместе с ним его участь.

Сбор урожая всегда был массовым мероприятием, сам процесс продолжался несколько месяцев, в середине осени, можно сказать, собирали уже то, что осталось, и я радовался, что наказание Бернарда не пришлось на сбор моркови и свёклы. Нам досталась огромная яблоня, и яблоки собирали мы довольно весело: некоторые яблоки клали в корзину, некоторые – себе в рот. Роберт даже умудрился стащить несколько яблок домой.

Однако запомнился этот случай мне не дракой товарищей и даже не сбором урожая, а встречей с нашим хранителем Германом. Отец Фердинанд поручил ему контролировать работу, чтобы мы не халтурили и не убежали раньше положенного срока. Конечно, при желании, каждый из нас мог спокойно убежать, и старик Герман ни за что бы нас не догнал, но из уважения к человеку, который охраняет священные вещи – книги, мы старались более-менее прилежно выполнять свою работу.

- Ей мальчик, - это Герман обратился ко мне, - собирай тщательнее! Гнилушки кидай в одну корзину, хорошие яблоки – в другую.

Я скривил недовольную гримасу.

- Думал, что раз добровольно сюда записался, то можешь отлынивать и ничего не делать! Не тут-то было!

Его слова немного задели меня, и я понял, что под добровольной записью он имеет в виду не только моё желание помочь другу в сборе урожая, но и внеплановое поступление в школу.

Когда наша работа была выполнена, мы понесли корзины с яблоками в монастырский погреб. Герман снова руководил процессом, указывая, куда и какую корзину ставить, куда какие яблоки выкладывать. Не успели мы с ним распрощаться, как к старому хранителю подошел молодой человек. На вид ему было около двадцати пяти, худощавый, немного сутулый и растрёпанный. Щека была испачкана чем-то чёрным, словно он отмывал самый грязный на свете котёл или чистил печку.

Старик обернулся к незнакомцу и спросил небрежным тоном:

- Чего тебе?

- У-учитель, произошёл к-казус, - промямлил молодой человек дрожащим голосом.

- Какой ещё казус! – возмутился Герман, он был в явном замешательстве: идти разбираться, о каком казусе идёт речь или доделать дела с провинившимися мальчишками.

Герман замахнулся рукой, словно хотел ударить молодого человека, и тот отбежал на несколько шагов, чтобы старик не смог выполнить задуманное действие.

- П-простите, я не х-хотел вас тревожить.

- Так чего ты вылез тогда, раз не хотел тревожить? – снова рявкнул Герман. – Иди отсюда! Я приду скоро, прибери там всё.

Молодой человек удалился, и я понял, что старик Герман с ним определенно знаком.

- Казус у него, видите ли, произошёл, - ворчал хранитель.

Я покосил взгляд на старика, уж больно любопытно мне было наблюдать за его поведением. Он ходил из стороны в сторону, переминался с ноги на ногу и явно хотел поскорее уйти туда, где произошел так сильно волновавший его казус.

- А ты чего уставился! – крикнул Герман, поймав мой любопытный взгляд. – Выложи эти чертовы яблоки и убирайся отсюда.

Я быстро сложил оставшиеся яблоки, помог закончить разгружать корзину Бернарда, и мы пулей выбежали из погреба.

Второй раз я видел этого странного молодого человека весной, когда пришло время ухаживать за садовыми цветами. Он обрабатывал кусты вместе с Германом. Я шёл на занятия, но это не помешало нам пересечься холодными взглядами. Тогда я заметил, что у молодого человека были разные глаза. «Точно дьявол», - подумал я, и зашагал быстрее. Я почувствовал его пристальный взгляд, которым он проводил меня до самой двери величественного храма. Я юркнул внутрь и выдохнул, словно освободился от тяжкой ноши.

Если в первый раз этот молодой человек показался мне неказистым и неотесанным, то теперь я разглядел в нём некоторую красоту. Его тёмные, почти чёрные волосы удлиняли его лицо. Зелёный глаз, выделяющийся из тёмных оттенков, придавал ему определённую изюминку: устрашал и в то же время привлекал, манил и просил снова на него посмотреть.

- Бернард, - спросил я однажды своего друга, - видел ли ты когда-нибудь в нашем монастыре странного молодого человека, который всегда появляется только с Германом?

- Худощавого с чёрными сальными патлами? – немного возбуждённо уточнил Бернард.

Я быстро закивал головой в знак согласия.

- Видел однажды, - Бернард оглянулся по сторонам, словно, говорить об этом было непозволительно, - если честно, он меня пугает. Словно не от мира сего. Одним словом – странный.

С тех пор между собой мы стали называть его Странным.

В свете Странный появлялся очень редко, никогда не отходил от Германа и ни с кем не разговаривал, что только усиливало наш интерес к нему.

Глава 4

Каждое воскресенье почти весь город отправлялся на утреннюю службу в монастырь. Все жители расценивали этот поход не только как встречу с Господом, но и как приятное времяпрепровождение в хорошей компании. Пожилые женщины пекли пироги и угощали после службы всех желающих, отказаться от угощений было, конечно же, очень сложно. Воспитанники монастырской школы раз в месяц обязательно устраивали песенные или театральные выступления, так что родители с удовольствием приходили восхититься своим чадом.

Для Генриха всё это выглядело крайне странным. Церковь в его городе была очень строгой и консервативной. Старушки шикали на молодых прихожан, которые не соблюдали тишину, а о пирогах вообще не могло идти никакой речи.

Тётушка Тэри объясняла это Генриху тем, что все здесь живут как одна большая семья, но Генриху было сложно понять этого единения.

После того, как Лилит забрали из монастырской школы, она с удовольствием ходила на все службы, с особой тщательностью выбирая свои наряды. Тэри догадывалась, что интерес её дочери вызывает явно не Священное Писание, а молодой Эрих, который, конечно же, не пропускал ни одной службы. Сидя на своей скамейке, Лилит всё время переглядывалась с Эрихом, который пристально следил за своими учениками, но и не забывал поглядывать на Лилит.

Тэри постоянно одергивала дочь, чтобы та не смотрела по сторонам, а читала молитвы, но девушку это мало интересовало. Однако сильная вера в Господа не могла заставить Тэри запретить дочери посещать церковь, ведь она тоже должна быть как можно ближе в Богу.

Генрих ходил туда скорее за компанию, хотя исправно читал все нужные молитвы и вовремя крестился.

- Давно ли вы были на причастии и исповеди? – спросил однажды Генриха отец Бернард.

Вопрос застал Генриха врасплох, он никак не рассчитывал общаться с местным священником, почему-то они всегда казались ему людьми далёкими от простого народа. Однако, как уже понял Генрих из рукописей, Продавец Кошмаров был знаком с неким Бернардом. Не исключено, что это был тот самый мальчик, который потом получил сан священника. Однако это имя не было настолько редким, чтобы с уверенностью утверждать, что это был тот самый Бернард.

Священник уловил замешательство Генриха и решил пояснить свой вопрос:

- Дело в том, что я уже давно вижу вас среди прихожан нашего монастыря, но вы ни разу не были на причастии.

Отец Бернард говорил очень спокойно, размеренно, явно располагая собеседника к себе, и Генрих немного смягчился.

- Да… я здесь уже несколько месяцев. Я живу у тётушки Тэри.

- Да, я видел, что вы всё время приходите с ней и с её дочкой Лили. Кажется, вы её новый учитель?

- Всё верно, - с облегчением ответил Генрих, ему стало легче, что разговор стал обретать светский характер, - раньше она училась здесь, - и он оглядел стены монастыря.

- Она неплохая девочка, - заметил священник, - но её надо направить в нужное русло. Знаете, она очень напоминает мне одну мою ученицу. В своё время она тоже бросала вызов обществу.

- Правда? Вы знаете, Лилит постоянно восхищается Эмилией Миллер, уж не про неё ли вы говорите, святой отец?

- Эмилия… - Бернард слегка улыбнулся, - конечно же.

Разговор со священником становился для Генриха всё интереснее, но он решил не перегибать палку с навязчивыми вопросами, чтобы не показаться подозрительным, поэтому ограничился общим вопросом:

- Так значит, вы тоже были учителем?

- Совершенно верно, - ответил священник, - сначала я учился в школе этого монастыря, а затем и сам стал учителем. Практически все жители нашего города проходят обучение именно здесь.

«Учился вместе с Продавцом Кошмаров, значит, всё сходится», - подумал Генрих.

- А Йозеф? Простите, я до сих пор не знаю его фамилии. Он живет напротив тётушки Тэри, - сразу спрашивать про Продавца Кошмаров было бы слишком.

Бернард махнул рукой и улыбнулся.

- Йозеф, его и так все знают! Да, он тоже был моим учеником.

- Вам должно быть приятно видеть, какими хорошими людьми выросли ваши ученики.

- Конечно, - ответил Бернард и снова улыбнулся.

Разговор пора было заканчивать, пирогов уже не осталось, и прихожане стали расходиться. Генрих уже хотел было поблагодарить священника за беседу и попрощаться. Стоит признать, священник показался Генриху довольно дружелюбным. Однако отец Бернард остановил его.

- Так, когда вы последний раз были на исповеди и причастии?

Генрих опешил. Он уже и забыл, по какой причине они заговорили.

- Да-а, давно, святой отец.

Бернард легонько дотронулся до Генриха рукой.

- В таком случае, я буду вас ждать.

***

От того, что рано или поздно Генриху придется исповедоваться, его бросало то в жар, то в холод. Всегда сложно говорить о своих плохих поступках, ещё сложнее в них раскаиваться.

Священник от него явно не отстанет и будет периодически напоминать об этом, поэтому лучше исповедоваться как можно раньше, чтобы больше не думать об этом.

Генрих поспрашивал у всех знакомых, как правильно исповедоваться, хотя и так знал правила. Все отвечали одно и то же: заходишь в исповедальню и рассказываешь о своих прегрешениях.

Йозеф сказал, что всегда составлял список грехов для исповеди, чтобы ничего не забыть. Этим советом и решил воспользоваться Генрих.

Больше всего его беспокоил один момент – признаваться ли в краже рукописи или нет? Грех ли, если ты утаишь содеянное?

Генрих переживал, что Бернард расскажет Йозефу о краже, хотя и знал, что священники обязаны хранить тайну исповеди.

В итоге, так и не приняв окончательного решения, для начала он решил начать составить список грехов, а дальше можно и подредактировать.

«Врал, завидовал, ругался, ленился…» и тут мысли дошли до воровства.

Может быть, написать «крал» или «воровал», не называя имён? Или вообще не писать про это?

Собираясь с мыслями, Генрих решил написать про воровство, поставив там знак вопроса. Посмотрит по обстоятельствам, говорить ему про это или нет.

И вот в день своей исповеди, как всегда, в сопровождении Лилит и тётушки Тэри, Генрих отправился в монастырь.

Зайдя в исповедальню, он протёр свои вспотевшие ладони и глубоко выдохнул. То, что отец Бернард находился за перегородкой придало Генриху уверенности, и он немного расслабился. «Это как будто разговор с самим собой» - подумал он, а дальше всё пошло само собой. Он вспомнил всё свои детские и подростковые шалости, все свои грубости родным и близким, вспомнил, кому и за что он завидовал. Воспоминания саи лились рекой, Генрих даже забыл про своё список, который выглядел таким бездушным по сравнению с тем, что выдал.

И в конце он всё же добавил:

- И ещё, святой отец, недавно я украл кое-что у моего друга. Я очень раскаиваюсь во всём содеянном.

- Друг мой, - проговорил отец Бернард, - а ты и правда давно не был исповеди.

Генрих улыбнулся. Теперь ему стало легче. Считая себя хорошим человеком, он понял, что даже хорошие люди совершают плохие поступки.

***

Еще до моего рождения отец решил, что его детям заготовлена участь лекарей. В нашем городе почти всегда получалось так, что мальчики наследовали профессию отцов, а девочек старались поскорее выдать замуж, либо поручали им дела по хозяйству. Так получилось, что у моей матушки всё время случились выкидыши, и я остался единственным выжившим ребёнком. По словам матери, отец был на седьмом небе от счастья, однако потом пришло разочарование.

Всё началось с того, когда пришло время обучать меня мастерству лекаря. Уже с трёхлетнего возраста отец стал водить меня в лес за травами. Там я чувствовал полную свободу, бегал по неизведанным тропкам, чувствовал запах цветов и деревьев. Сначала все эти прогулки казались мне увлекательной игрой, но вскоре отец стал читать мне лекции и рассказывать, чем отличаются растения, для чего они вообще нужны и всё в таком духе. Мне это докучало, и я назло стал срывать любой попадавшийся мне цветок, чтобы показать своё отношение к происходящему.

Признаться честно, природа мне нравилась, и я чувствовал наше с ней единство. Отец словно препятствовал этому единению, заставляя запоминать всё с научной точки зрения, а не с той, которую я называю внутренней точкой, душевной.

Стоит признать, учитель из моего отца был никудышный. Он пытался донести до меня всё и сразу. Удивительно, что после подобных домашних занятий я захотел пойти в школу, ведь смотреть, как готовят снадобья и лечебные мази, мне было очень скучно. Я начинал рассматривать стены и потолок нашего дома, на которых знал уже каждую царапину. Замечая это, отец кричал: «Не отвлекаться!» и продолжал учебную демонстрацию.

Отец всё время говорил, что уже совсем скоро мне предстоит приготовить свою первую настойку. Матушка, глядя на мои «успехи» лишь качала головой, а вечерами уговаривала отца бросить эту затею научить меня искусству лекаря. Но отец был непреклонен. Сын лекаря обязательно будет лекарем.

Всю свою жизнь я был очень любознательным человеком, и, откровенно говоря, все эти настойки, баночки, сушеные цветы, корешки деревьев вызывали у меня определенное любопытство. Однако отцу я это никогда не показывал. Я не запоминал ту информацию, которую он пытался донести до меня, лишь по одной простой причине – я уже знал её.

Когда случалось, что никого не бывало дома, я устраивал эксперименты. Я брал засохшие растения, рассматривал все имеющиеся у отца корешки, выбирал колбы для жидкостей и маленькие баночки для твёрдых субстанций. Всё это доставляло мне удовольствие, я ощущал себя настоящим целителем, который готовит необходимое для жизни пациента лекарство.

В процессе приготовления я обязательно воображал, для чего я готовлю тот или иной раствор: от головной боли или от бессонницы, от простуды или от болей в спине. Я думал, этого достаточно, чтобы «лекарство» подействовало. Когда всё было приготовлено, я убирал баночки в корзину, которую взял специально для своих экспериментов. Я не мог с точностью сказать, что собирался делать со всем этим в будущем, но мне почему-то казалось, что эти заготовки мне обязательно пригодятся.

Мои тайные эксперименты продолжались, пока однажды отец не застал меня за этим занятием. Я делал всё как обычно, уходил в свой мир и не замечал ничего вокруг. Оказалось, отец заметил многочисленные пропажи материалов, которые постепенно стали увеличиваться и заподозрил неладное.

В тот день я получил мутно-коричневую жидкость. На свету она давала разные коричневые оттенки, было очень красиво.

- Для чего эта настойка? – грозно спросил отец.

Он стоял за спиной, я вздрогнул от неожиданного вопроса и промямлил, что эта настойка снижает температуру.

- Чепуха! – он вырвал из моих рук ещё незакрытую банку.

- Осторожно! – я не выдержал, подумав, что отец может случайно пролить часть такой дорогой для меня жидкости.

Он прищурил глаза. Почему-то мне показалось, что он был похож на зверя, который готовится сделать решающий прыжок на свою жертву.

- Лекарство от температуры никогда не получается коричневого цвета, - прошипел отец сквозь зубы.

- А вот у меня получилось!

Его лицо залилось краской. Он резко поставил приготовленный мною раствор и, повернувшись к стеллажу с другими растворами, судорожно начал что-то искать.

- Вот! Видишь! – он вертел стеклянной банкой с прозрачной жидкостью прямо перед моим носом. – Вот такое получается лекарство от температуры. Другого быть не может!

Я лишь развел руками. Зачем что-то говорить в ответ, если меня не хотели слышать?

На крик прибежала мама.

- Что случилось? Клаус, тебя слышно даже на улице.

- Наш сын занимается ерундой и просто так тратит ингредиенты!

Её взгляд переметнулся на мутно-коричневую жидкость, и она поняла, что имел в виду отец.

- Тише, тише, - мать начала легонько поглаживать руками воздух, показывая, что всем надо успокоиться.

- Я наблюдал за ним, - он указал на меня пальцем, обращаясь к матери, - он бездумно смешивал травы, а теперь говорит, что эта настойка избавит меня от температуры. Насмешил же!

Лицо матушки изменилось, казалось, что-то очень сильно её задело, хотя она всячески старалась это скрыть и сохранить спокойствие.